Лукутов В. - читать и скачать бесплатные электронные книги 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Тут выложена бесплатная электронная книга Душегубы автора, которого зовут Влодавец Леонид Игоревич. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Душегубы в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Влодавец Леонид Игоревич - Душегубы без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Душегубы = 430.76 KB

Влодавец Леонид Игоревич - Душегубы => скачать бесплатно электронную книгу




«Душегубы»: ЭКСМО-Пресс; 1998
ISBN 5-04-000889-9
Аннотация
Двое солдат-срочников бегут из части. Первый не хочет воевать в Чечне, второй очень хочет попасть на войну. Случай приводит их в рады бандитского формирования, которое создают криминально-властные круги. Дезертиры становятся объектами страшного эксперимента по созданию «суперсолдат»…
Леонид ВЛОДАВЕЦ
ДУШЕГУБЫ
ЧАСТЬ I
ПОБЕГ
ПЛОД «ДЕМБЕЛЬСКОГО АККОРДА»
Казарма была старая. Кто ее строил и когда — черт ее знает! Может, еще после гражданской войны голодные, но жизнерадостные оттого, что остались живы, красноармейцы, прослушав речь комиссара в пенсне, кожаной куртке и картузе, под звуки духового оркестра вооружились лопатами, пилами и топорами, а затем пошли выполнять то, что позже стало называться «дембельским аккордом». То есть строить эту казарму для будущих поколений, имея в виду, что сразу же, как построят, так и демобилизуются. Сляпали они ее очень быстро, потому как торопились по домам, по своим деревням, к той самой родной землице, которую отстояли от Антанты, белогвардейцев и иных мерзопакостных наймитов мирового капитала. Многие даже предполагали, что разживутся помаленьку по случаю замены продразверстки продналогом. Насчет того, что в ленинском плане построения социализма записаны индустриализация, коллективизация и культурная революция, они еще не знали, так же, как и о том, что впереди еще одна большая, а также несколько малых войн.
Не знали они и того, что одноэтажная казарма-барак, наскоро срубленная ими в рекордно-аккордные сроки, простоит так долго, что даже переживет ту самую Советскую власть, которую они по воле Божьей (или вопреки таковой — тут могут быть разные мнения) установили и защитили в ходе жестоких классовых сражений. И уж никак они не догадывались, что их правнукам а в самом конце XX столетия придется проживать в этой же самой казарме. Правда, уже в рыночную эпоху.
Вообще-то, в этой самой воинской части, стоявшей в одной из не самых центральных областей Российской Федерации, имелись и более современные сооружения. В славную, хотя и, увы, безвременно минувшую эпоху «холодной войны», когда армия ни в чем отказа не знала и свежеиспеченный летеха с двумя сотнями рублей денежного ощущал себя обеспеченным человеком, часть пережила настоящий строительный бум. В ходе этого бума были сооружены отличные кирпичные боксы для грозной боевой техники, склады, несколько вполне прилично выглядевших трехэтажных казарм, клуб с просторным спортзалом и даже с бассейном, наконец, солиднейший штаб, которому иной райком партии мог бы позавидовать в отделке.
Старая казарма лишь чудом не была снесена (хотя того заслуживала). Строго говоря, местом расквартирования для штатных подразделений она перестала быть еще с послевоенных лет, но довольно долго служила временным пристанищем для молодого пополнения, пребывавшего там в «карантине» и дожидавшегося принятия присяги, после которой его распихивали по штатным ротам или отправляли в учебки. В промежутках между призывами туда вселяли разного рода постояльцев: то «партизан-запасников, которых призывали на всякие сборы и переподготовки, то прикомандированных из других частей, то курсантов военных училищ, проходивших войсковую практику. Был даже случай, когда там устроили на время офицерское общежитие для холостых. В общем, свято место пусто не бывает. Само собой, требования к чистоте, порядку и прочим нюансам быта в данной жилой кубатуре по неписаному местному обычаю существенно снижались. Умывальник на десять сосков и деревянный сортир на восемнадцать очков находились во дворе, на задах казармы, и пользование ими в зимнее время было не самым приятным делом. Поскольку в здешних местах температура воздуха иной раз ныряла до минус 30, а на минусовом уровне стабильно держалась с ноября по март, то умывальником пользовались только те, кому повезло прописаться тут с марта по ноябрь. Здесь отродясь не водилось центрального отопления. Когда-то — еще при Ленине, возможно, — имелись чугунные „буржуйки“. Позже — в годы первых пятилеток, кажется, — были сооружены четыре кирпичные печи с вмазанными в них металлическими трубами.
Само собой, солдат осенне-зимнего призыва, прожив месяц-другой карантина в этой казарме, уже ощущал, что кое-что в службе понял. Однако совсем понявшим службу он мог стать лишь после того, как по весне, в день ленинского коммунистического субботника, в числе группы особо отличившихся постояльцев гауптической вахты и лиц, имевших на боевом счету не менее четырех неотработанных нарядов, принимал участие в ликвидации последствий зимнего сезона.
Кардинальные изменения в судьбе данной войсковой части и памятника архитектуры 20-х годов XX века, каковым являлась деревянная казарма с приданными ей туалетом и умывальником, произошли уже в период после самороспуска Советского Союза и запрета на деятельность КПСС. Поскольку «холодная война» была победоносно завершена (для кого победоносно — вопрос несущественный), а бывший вероятный противник стал прямо-таки отцом родным, кормильцем и особенно поильцем, то наличие крупногабаритных Вооруженных Сил и соответствующих их габаритам военных расходов некоторым товарищам, то есть — тьфу ты! — господам, показалось ненужным излишеством. Войсковую часть, которая отвоевала под красным знаменем гражданскую, финскую, Отечественную и советско-японскую 1945 года войны, порешили. В смысле — порешили расформировать. Потом, правда, передумали и превратили в кадрированную, то есть оставили ей номер, знамя, командира, офицеров и прапорщиков. Кроме того, технику, вооружение и прочее штатное имущество, а также две роты солдат, чтобы это имущество раньше времени не растащили. А в один прекрасный день зимы 1992 года, когда народ и армия освободились от тормозящих развитие рыночной экономики тоталитарно несвободных цен и личных сбережений в сберкассах, выяснилось, что денег на уголек для котельной попросту не хватает.
Поэтому достигнуть значительной экономии топлива и денег можно было лишь в том случае, если полностью отрубить теплоснабжение от кирпичных казарм. Проблема была только в том, куда девать сто сорок девять граждан Российской Федерации, обитавших на первом и втором этажах «солдатского общежития № I», как именовалась, согласно вывеске, одна из кирпичных казарм.
Поскольку в лучшие свои времена — должно быть, в годы Великой Отечественной — деревянная казарма с печным отоплением вмещала двести человек (такие тогда были роты), то территории для размещения двух маленьких рот мирного времени должно было хватить с избытком. Поэтому, согласно приказу по части, на период отопительного сезона личный состав был переселен из «общежития № I» в «общежитие № 5».
Но после переезда на новое место, то есть в старинную казарму, пошли неурядицы и разборки.
Впереди, за весной-красной и летом (опять-таки красным, невзирая на новые веяния), просматривалась грядущая зима 1992-1993 годов, а также новые, еще более крутые цены на топливо. Поэтому едва прибыло в часть неоперившееся пополнение и было поселено по обычаю в одном конце «общежития № 5», как в другую половину был брошен ударный отряд «дедов» — дембелей. Их оказалось достаточно, чтобы за одну неделю соорудить в северном крыле казармы полный набор необходимых помещений для одной роты, а за вторую — построить точно такую же систему и в южном крыле, откуда рядовых необученных оперативно переселили в северное. «Деды» со свистом покинули ряды войск, оставив их наедине с проблемами переходного периода.
После этого уже и командиры рот стали глядеть друг на друга волками, несмотря на то, что до того вполне прилично относились друг к другу. А соответственно и все прочие офицеры стали проявлять лишнюю нервозность, если речь шла о нарядах, караулах и прочих случаях, где происходило соприкосновение интересов. В нарядах и караулах шли постоянные разборки во время приема-сдачи.
Командование части пыталось примирить между собой оба подразделения, но ничего толкового у него не получалось. Драки между солдатами стали почти обычным явлением, и, хотя они не доходили до опасной черты, за которой начинается то, что называется «массовыми беспорядками», не было никакой уверенности в завтрашнем дне. То есть большая буза могла произойти со дня на день. Теперь надо было удивляться не тому, как могла из-за сущей ерунды развиться уже нешуточная вражда, и не тому, что из-за какого-нибудь очередного пустяка произойдет большой мордобой, а тому, что этот мордобой пока еще не произошел. Сменили друг друга несколько призывов, но вражда не унималась. Назначили командира первой командиром второй и наоборот. Но и из этого толку не вышло. Оба начали смотреть на проблемы из другой канцелярии, но точно так же, как и прежде. Каждый считал, что его ребята были молодцы, а у преемника — дрянь. Получив под команду «чужих», оба ротных начинали думать, что, попав в «хорошие руки», их новые подчиненные исправляются, а прежние, угодив под команду «козла», портятся. Не принесли облегчения ни перевод из роты в роту половины их личного состава, ни обмен старшинами.
Когда началась война в Чечне, то кадрированную часть не тронули. Правда, командиру неофициально намекнули, что не худо бы подыскать отделение добровольцев для пополнения одного из сводных мотострелковых батальонов, который уже находился на Кавказе. Хотя это было и не жесткой обязаловкой, а так, просьбой о дружеской помощи, поскольку округу спусти ли приличную разнарядку на «горячую точку». А наскрести по частям нужное число более-менее пригодных для дела пацанов оказалось трудновато.
Нет, дело было, конечно, не в том, что не хватало желающих. Как ни странно, но не так уж и мало было пареньков, которые хотели поиграть со смертью. Одни из самоутверждения, другие от легкомыслия, третьи от злости, четвертые от тоски, пятые от того, что «за державу обидно». Но поди потом докажи мамам, что их сынок действительно сам напросился. Ведь если маме привезут, не дай Бог цинк, то сам парнишка уже ничего не скажет. Но найдется другой, который, побегав под пулями, померзнув в степи на ветру или, наоборот, крепко погревшись от горящей «брони» и прокляв тот день, когда выбрал такую судьбу, скажет, что его заставили записаться «добровольцем». Весело будет, если этой мамочке суд удовлетворит иск? Миллионов на сто, например?
Нет уж, брать — так сирот. Процент детдомовцев в армии нынче здорово вырос. Потому что если родителям сын не в тягость, его в армию так просто не отдают. А когда нет этих родителей, которые справку от врача купят или военкому посулят, что им крутые займутся, то можно такого призывника и в солдаты взять без особых проблем, и спокойно посылать пацана хоть черту в зубы. Жаль только, что тех, кто родителей имеет, все-таки намного больше.
О том, что из части будет набор на войну, все, конечно, узнали быстро. В обеих ротах уже знали насчет командирской идеи набрать детдомовцев. Всего их было семеро. Трое в первой роте и четверо во второй. А нужно было минимум восемь. И тогда, поглядев повнимательнее личные дела, нашли еще одного — рядового Русакова Валерия Юрьевича, 1976 года рождения, русского. Отца у него не водилось, а мать в период прохождения сыном военной службы была осуждена по статье 108 «Умышленное тяжкое телесное повреждение» на пять лет лишения свободы. Подралась с собутыльницей во время совместного распития и располосовала ей лицо ножом.
Само собой, он был тоже из первой роты, и, таким образом, ни один из ротных не смог бы обидеться и заявить, будто у него отобрали больше людей, чем у коллеги.
Однако, когда Русакову предложили вызваться добровольцем, он с ходу отказался. Сначала спросил, приказ это или нет, а когда узнал, что все на действительно добровольной основе, то отказался наглухо. С ним повели задушевную, хотя и немного нервную, беседу.
Сперва рассказали о том, какие сволочи боевики, как там, в этой Чечне, нужны крепкие и умелые солдаты второго года службы, тем более со стабильно отличной оценкой по стрельбе, как у него, Русакова. Потом немного поспрашивали о семейных делах, посочувствовали насчет матери, поинтересовались неназойливо, что с отцом.
Первую часть — повествовательно-ознакомительную и пропагандистско-агитационную — Валерий прослушал и принял к сведению, но не более того. Когда же началась вторая часть, то есть влезание в душу, рядовой объяснил, что является сыном неизвестного солдата кавказской национальности, возможно, даже и чеченца. Фамилия у него материнская, отчество — по деду. Вообще-то он, можно сказать, плод «дембельского аккорда», такой же, как старая казарма. Какие-то стройбатовцы получили задачу срочно возвести трансформаторную будку во дворе нового дома, где велись отделочные работы. А там на практике девчонки из ПТУ штукатурили, в том числе и Валеркина мать. Подробностей Русаков, конечно, не знал, но только на свет он появился в результате этой «практики».
Доложил рядовой Русаков и такую простую вещь, что мать ему лично ничуточки не жалко, потому что она всю жизнь, пока он, Валерка, подрастал, пила и гуляла без передышки. Она уже один раз сидела по 206-й за хулиганство, а ее сына воспитывали дед с бабкой. После того как дед и бабка умерли, Валерка жил сам по себе в их комнате, а чтоб мать не мешалась, врезал в свою дверь замок.
Тогда товарищи офицеры, уговаривавшие Русакова, закинули удочку: что ж, мол, тебе мешает? Может, если ты не поедешь, вызовется кто-нибудь из ребят, у которого и мама, и папа живы. И не стыдно тебе будет, если что?
А Русаков сказал, что ему будет стыдно за того дурака, который сам себя на убой отправит. Все уговаривающие так и сели.
ДОБРОВОЛЕЦ В НАТУРЕ
До контрольного срока отгрузки добровольцев (в кавычки, пожалуй, брать эти слова не надо) оставалось всего ни шиша. А ротные, узнав, что Русаков в добровольцы не хочет, едва не подрались. Почему? Да потому, что во второй роте был один настоящий доброволец, который прямо-таки рвался на войну.
Но его браковали по нескольким позициям. Во-первых, у него и отец, и мать были живы-здоровы, а во-вторых, папа у этого воина был человек не простой, а с возможностями. Хотя, конечно, он мог бы при желании послать сына за свой счет учиться в Кембридж или Принстон, а не отправлять его служить в постсоветскую армию. И наверняка такое желание у папы было. Но — не у сына. Тот бредил военной карьерой, причем никаких рациональных возражений своего мудрого отца слышать не хотел. Среди этих возражений было и такое. Мол, сынок, на хрен тебе идти в солдаты? Если уж пришла охота напялить погоны, то поступай в какое-нибудь приличное училище, а лучше всего — на юрфак Военного университета. Или в училище войск тыла. Профессии приличные, в нынешних условиях очень полезные. Когда надоест тянуться и каблуками щелкать, уволишься и станешь работать при папе. Но сын уперся и сказал: хочу все с самого низу посмотреть. Папа вроде бы пригрозил, будто его из дому выгонит и наследства лишит, но это на сына не подействовало. А когда папа его под домашний арест посадил, он сгоряча полоснул себя по венам бритвенным лезвием. Конечно, не до смерти, но впечатляюще. Поняв, что так можно и единственного наследника лишиться, родитель подумал, что лучше дураку не перечить и отправить его на службу. Дескать, пусть понюхает, что такое армия, померзнет, потрет шею шинелькой, поскучает по маме с папой, послушает командирский мат — глядишь, и перестанет себя считать кандидатом в Суворовы (когда папа сыну предлагал в училище поступать, тот ему возражал, что Суворов сперва шесть лет солдатом прослужил, а уж потом в генералиссимусы выбился).
В общем, согласился папа. Но провел соответствующую работу. И в военкомате, и дальше, по инстанции, чтобы сын его попал в такое место, где ему все тяготы и лишения только краешком показали, а не в полном объеме. И само собой — чтоб не в «горячую точку». Ну, кадрированная часть для этого показалась самым подходящим местом. А еще папа придумал такой хитрый вариант. Решил он послать вместе с сыном на службу одного из своих надежных ребят, прапорщика ВДВ запаса. Этого самого прапорщика Гришу Середенко, 1968 года рождения, украинца (русскоязычного и российского гражданина), оформили в войска по контракту на два года. Подопечный сынок прапорщика в лицо не знал, потому что в папиной фирме тот охранял какую-то удаленную «точку» — не то магазин, не то торговую базу. Это папаша специально сделал, чтоб у сынули не было никаких сомнений, что он призывается по всем правилам. Для еще большей достоверности парню вручили повестку не на то число, отругали его на призывном пункте как следует, пристращали ответственностью «за уклонение» и приказали прапорщику, который, разумеется, «совершенно случайно» ехал в ту же часть, сопроводить призывника Соловьева Ивана Антоновича.
Прибыв к месту службы, прапорщик Середенко оказался старшиной карантина, где проходил курс молодого бойца рядовой Соловьев. Здесь Соловьеву особых поблажек не делали, гоняли, как и всех, но Середенко внимательно приглядывал, чтоб никто хозяйскому дитяте не чинил неприятностей. Он был лицом заинтересованным. Старший Соловьев на прежнем месте службы сохранял ему всю зарплату в дополнение к прапорщицкому окладу. Поэтому в карантине Середенко аккуратно и неназойливо отводил разные мелкие удары судьбы от своего подопечного. Когда же молодой воин принял присягу, прапорщик был переведен на должность старшины второй роты, той самой, куда был определен рядовой Соловьев.
Господин Антон Соловьев инкогнито навестил часть, где предстояло служить его сыну, еще за неделю до того, как юноша получил повестку «с вещами». Он познакомился с командиром, узнал, какие существуют проблемы, в частности материальные. А поскольку проблем было сверх головы, то общий язык они с командиром нашли.
Конечно, папе не понравилось, что его сын будет ночевать в таком гнусном месте, как старая казарма № 5. Но лучшего средства отвадить своего наследника от воинского поприща, пожалуй, не было. Беспокоило папу и положение дел с дедовщиной. Уговорились, что при первом появлении фингала на физиономии Соловьева-младшего его положат в госпиталь, а вопрос об увольнении по состоянию здоровья папа возьмет на себя. Так же, как и в том случае, если, разочаровавшись, Ванечка попросится домой.
Однако все оказалось еще проще. У рядового Соловьева оказался отличный почерк и способности к рисованию. Поскольку в воспитательной работе заметно сменились акценты, то наглядная агитация, развешанная в части, мягко говоря, не удовлетворяла современным требованиям. Поэтому Ваня Соловьев был срочно мобилизован на замену наглядной агитации и оформительские работы. В клубе части ему отвели помещение под мастерскую, а в смежной с мастерской комнатке поставили койку с тумбочкой.
Сначала Ваня подозревал, что это все козни отца-злодея. Но ему в строгой и нелицеприятной форме напомнили, что в армии он сам себе не хозяин — здесь все по уставу и по приказу. Прикажут — будешь сортир чистить, а сейчас приказали плакаты рисовать — выполняй. Приказ начальника — закон для подчиненного. Рядовой Соловьев принял строевую стойку и ответил:
«Есть!»
Любой другой военнослужащий срочной службы, угодив в такие тепличные условия — в клубе и теплый туалет с унитазом, и душ в раздевалке спортзала, и телевизор с видаком, — быстренько забил бы болт на все проблемы типа подъема в шесть и отбоя в двадцать два ноль-ноль, на зарядку и тренажи.
Однако Ваня повел себя совсем не так.
Дело в том, что те, кто подумал, будто это хилый, изнеженный и домашний маменькин сынок, жестоко ошиблись. Ванечка Соловьев, в отличие от многих прочих явно недокормленных призывников-одногодков, получал полноценное питание и не отличался слабым здоровьем. Росточек в метр восемьдесят пять, вес — девяносто два. Папа, еще не став бизнесменом, обеспечил ему нормальные условия для занятий спортом, а позже, когда средства позволили, оборудовал для чада персональный спортзал и нанял инструктора по карате. С не меньшей тщательностью господин Соловьев следил и за стрелковой подготовкой отпрыска. У Вани еще с четырнадцати лет была под рукой целая коллекция пневматических ружей и пистолетов фирмы «Crosman Airguns», из которых он кучно дырявил мишени в тире, оборудованном под папиным руководством в подвале их загородного дома. Там же ему дозволялось попробовать свои силы и в стрельбе из настоящего «ПМ», на который у Антона Борисовича было официальное разрешение. Кроме всего прочего, Ваня уже с пятнадцати лет почти еженедельно сопровождал родителя на охоту и метко бабахал из всякого куркового и помпового гладкостволья, так же, как, впрочем, и из нарезных стволов разных калибров, начиная с мелкашки и кончая «тигром».
Поэтому рядовой Соловьев, к полному непониманию своих коллег по второй роте, прибегал точно к подъему в строй родного взвода и бодро бежал на зарядку вместе с прочими «молодыми» («дедушки», как водится, мероприятие игнорировали). Потом, идеально заправив койку и проведя влажную уборку в своем Личном спальном помещений) успевал Встать и строй роты, отправлявшейся на завтрак, лопал, что дают, без критических замечаний, а после завтрака проходил с ротой и тренаж, и утренний осмотр, и развод на занятия. Только с развода он направлялся на свою халявную работу, где честно пахал до обеда. Причем, несмотря на относительно высокое качество малевания, делал все очень быстро и раньше срока. Отобедав опять-таки в едином строю с прочими братьями по оружию, он еще два часа занимался делами, а затем шел в спортзал клуба и усердно разминался там с гирьками, блинами, танковыми траками, мучил турник, брусья и канат, молотил кулаками и пятками боксерский мешок. После ужина, просмотрев возрожденную программу «Время» для лучшего усвоения пищи, он опять направлялся в спортзал или позволял себе написать письмо домой. При этом он с радостью докладывал, что заметно убавил в весе и за первые три месяца службы согнал три кило веса, который казался ему лишним.
Папа этим особо не озаботился, но зато запаниковала мама.
Она сразу вспомнила про матросов с острова Русский и подумала, будто у Вани началась дистрофия. И тут на адрес в/ч одна за одной посыпались продуктовые посылки рядовому Соловьеву. Тушенка, сгущенка, конфеты, печенье, ветчина в банках, яблоки, чернослив, сало…И все в таких объемах, что Ваня, если попытался бы съесть все это в одиночку, наверняка загнулся бы от пережора. Но он, хоть и воспитывался в капиталистической семье, все-таки не был жадным мальчиком, и на его подпитке весь взвод, в котором он числился, «старики» и «молодые» — без разницы — почувствовали себя вполне сытыми людьми и прониклись к Соловьеву великим уважением.
Прапорщик Середенко, конечно, доложил Ваниному отцу, что сын добровольно взял на подкормку двадцать четыре человека. Тот не очень поверил, что добровольно, но решил, что не обеднеет, если и дальше так будет.
Все шло прекрасно. Неожиданно командир части вдруг обзавелся «мерседесом-300» — выиграл его в какую-то малоизвестную народу лотерею, когда ездил в Москву во время отпуска. Не мог пожаловаться на судьбу и ротный второй роты, так как стал обладателем новенькой реэкспортной «нивы-тайги». Взводный заполучил мотоцикл «судзуки». Конечно, не сразу, а после того, как Соловьев-младший благополучно дослужил первый год. Оставалось всего ничего — полгода дотянуть. И тут, как выражался товарищ Гоголь, «такой реприманд неожиданный».
Убедить Ванечку в том, что он не подготовлен к службе в «горячей точке», было очень трудно. Во всяком случае, он никак не соглашался, что те семеро смелых, которые подходили по «анкетным данным», были лучше его готовы.
Поскольку рядовой Соловьев отлично отстрелял все упражнения, как дневные, так и ночные, выполнял все нормативы тоже отлично и как-то сам по себе — на самом деле при помощи Середенко — отлично овладел тактической подготовкой, то придраться было, строго говоря, не к чему. Во всяком случае, будь Соловьев нормальным человеком, то оснований послать его на войну было гораздо больше, чем тех детдомовцев, которых отобрали в «добровольцы».
Само собой, что командир первой роты, не раз завидовавший тому, что происходило во второй, вдруг закипел, как разум возмущенный, и сказал в открытую, что он обо всем этом думает.
ДО ЧЕГО ТОСКА ДОВОДИТ
Случилось все это в самую обычную зимнюю ночь, когда, как принято считать, «солдат спит, а служба идет».
Это действительно так. Солдат спит, а служба идет. Если, конечно, этот солдат не дневалит. Дневальный не спит, он службу несет. И для него служба тоже идет. Только очень тошно.
Целая рота, семьдесят пять рыл, сопели во все дырки, некоторые даже по-настоящему храпели, паскуды. Стоял густой-прегустой духан от немытых ног, пропотелых портянок, от тушеной капусты со шкварками из неведомого науке, но зато очень жирного и пережженного мяса, которое отчетливо бурчало в нескольких десятках желудков, — хоть топор вешай. Но они, эти желудки, вместе с руками, ногами, головами и иными прибамбасами все-таки принадлежали спящим людям. А вот дневальный, рядовой Русаков, не спал. Стоял у тумбочки с телефоном.
Надо же, как несправедливо! С утра все вместе четыре часа мотались по тактическому полю. После обеда наряд залег подремать, только какая тут дрема, при свете и при том, что в двадцати шагах от окон казармы — плац, где обе роты строевой занимались. Голоса командные, топот сапог, а надо было еще хоть чуток привести себя в порядок перед нарядом.
После того, как Русаков сказал, что добровольцем в Чечню не поедет, его начали зажимать. Взводный и старшина — в первую очередь. А потом и сержанты, которые просекли эту фишку очень четко. Но самое страшное — «деды». Те, кто прослужил всего на полгода больше. Они держали в роте порядок, не очень суровый но конкретный. «Молодые» летали, как птички, по первому движению «дедушкиной» брови. Тем, кто перевалил за первый год, тоже не стоило излишне выпендриваться. Эти «деды» были особенно злы — они ведь еще на полтора года призывались, а тут — «вторая смена». Начальство на них глядело сквозь пальцы и жаждало, как всегда, одного: чтобы они дотянули до дембеля, никого не покалечив и не пришибив, прости Господи.
Ротный первой, угрожая вымести сор из избы, всего лишь шел на принцип: почему его солдата, то есть Валерку Русакова, загоняют силой в добровольцы, а соседского, то есть Соловьева из второй роты, который сам рвется, — отмазывают? А ротный второй, у которого могли возникнуть неприятности из-за его формального подчиненного, учитывая благоприобретенную «ниву-тайгу», был лицом материально заинтересованным.
А материальный стимул — вещь немаловажная. Поскольку ротный второй всего год назад был ротным первой, то хорошо знал тамошних «дедушек», как старшину, так и взводного. Приказать он им уже не мог, но вот поговорить по душам — запросто. А поскольку те своего нынешнего ротного немного недолюбливали, то оказать «помощь» не отказались. Всего-то ничего: подвести упрямого к пониманию, что ему здесь последний год службы медом не покажется.
Курс «интенсивной терапии» начался с простых и вполне легальных придирок. То взводный, то старшина, то замкомвзвода, явно не обращая внимания на других одногодков Валерки, цеплялись к нему почти на каждом шагу, низведя его, можно сказать, на самый нижний, салабонский, уровень. Сначала он этого не понял, но потом ему объяснили. «Деды» призвали Русакова не упираться и понять, что они лично вместо него в Чечню не собираются. Если б их уговаривали ехать — они бы поехали. Но предложили ведь Русакову, а он, видишь ли, упирается. «Деды» начали растолковывать Валерке, что ему в конце концов будет так хреново, как никогда еще не было.
Морду при этом не били, подошли к вопросу культурно. Основной авторитет первой роты по кличке Бизон — в миру Саня Рыжов — заметил, что в принципе отвалтузить Русакова они успеют всегда. Но это слишком просто и скучно. К тому же после того, как это будет сделано, в Чечню его уже не пошлешь по причине инвалидности. Гораздо интереснее будет, если Русакова удастся согнуть психологически.
Конечно, особой фантазией Бизон и его коллеги не отличались. То пуговицы со штанов срезали, пока Валерка спал, то — опять же ночью — «брызгали» ему в сапоги, то насыпали в койку канцелярских кнопок. Все эти мелкие пакости проводились, условно говоря, руками салажни, что должно было быть особо оскорбительным для Валерки. В конце концов Русаков сорвался, застав очередного «исполнителя» при попытке намазать сапожным кремом наволочку. Едва Валерка пару раз съездил ему по морде, как, откуда ни возьмись, появился взводный и, оттащив Русакова, объявил ему четыре наряда на службу, пообещав, что напишет рапорт и отдаст под суд за неуставные.
Валерка не привык жаловаться — не то воспитание. Однако его все давили и давили, сжимая, как пружину. Что-то наверняка должно было произойти. Потому что от всех этих наездов и заподлянок рядовой Русаков внутренне все больше зверел и был готов завыть по-волчьи. Впрочем, скорее всего от тоски.
Особо сильная тоска пришла к нему сегодня, когда он уже заступил на дневальство. После отбоя Бизон, шаркая кирзовыми шлепанцами, подошел к нему, мывшему пол, и спросил:
— Ну ты чего, в натуре? Еще не раздумал упираться? Бизон это все нормально сказал, даже благожелательно. Но Валерка упрямо сказал:
— Нет, еще думаю.
— Это хорошо, — кивнул Бизон, — только теперь, корефан, даже если ты завтра к утру раздумаешь, то будет уже поздно. Ты свое слово сказал, теперь мы скажем. Нам, конечно, до фени твой выпендреж. То, что ты не хочешь под пули ехать, — это понятно. Кроме придурка Соловьева, ни у кого на это желания нет. Но семь человек подписались в добровольцы, а ты — нет. Чем ты их лучше, падла? Ты чей? Ничей. Ты дерьмо собачье. У тебя отец — кобель, а мать — сука и воровка. Если б ты и впрямь не хотел ехать, то подошел бы, спросил нас, мы б тебе объяснили, как и что делать. Но ты, козел, хочешь показать, какой ты умный, а все дураки. Не знаю, на хрен тебе это надо, но как прикол — это уже не смешно.
— Вам-то какое дело? — спросил Русаков. — Командирам — понятно, надо прогнуться, а вы-то что? Вас все равно раньше не дембельнут. И позже — тоже.
— Потому что из-за тебя, полудурка, нам может быть хреново. Обидится начальство, что не добрали добровольцев, и скинет разнарядку уже по всей форме. Вместо вас, восьмерых, взвод потребует. И нас, «дедушек», под пули погонит. А ни я, ни другие тоже помирать не нанимались. Понял?
— Вы тоже можете сказать «не хочу», и хрен поедете.
— А вот фиг ты угадал. Тогда и выбирать не дадут, а просто скажут: или в Чечню, или в тюрягу за неисполнение приказа. Сидеть тоже не здорово. Я лично не спешу.
— Это ты сам придумал? «Взвод потребуют», «приказом пошлют» — откуда ты знаешь? Да может, если я упрусь, они и вовсе никого отсюда не потащат? Сейчас вообще, говорят, только добровольцев туда посылать положено.
— Может, и так, только это уже твоя отсебятина пошла. А я знаю, что в нашем родном войске положено. На что «положено», на то с прибором наложено. Понял? Еще раз говорю, как другу: завязывай выступать и ехай. Иначе, блин, мы тебя хором опетушим, усек? Кроме шуток!
— Ну так что, мне надо прямо сейчас срываться с наряда и бежать в штаб, где уже никого нету, кроме дежурного? Орать там, что я, мол, все осознал, раскололся и очень желаю в Чечне сдохнуть за «единую и неделимую»?
— Зачем? Ты можешь завтра, после того, как с наряда сменишься, рапорт написать.
— Ты ж сам сказал, что завтра утром поздно будет.
— Правильно. Потому что ты, сучонок, моего человеческого обращения не понял и вместо того, чтоб сразу сказать:»Раздумал!» — начал выдрючиваться и корчить из себя Зою Космодемьянскую. За это тебя надо наказать. Другой бы на моем месте уже рассердился и навешал тебе звездюлей. Но я, понимаешь ли, человек от природы добрый, душевный. И отходчивый такой по жизни. Если ты не ищешь себе приключений на задницу, а все трезво понимаешь, то придешь ровно через час, без всяких напоминаний, к моей койке. Дорогу знаешь, не заблудишься…
— Мне на тумбочку надо будет заступать, — перебил Валерка.
— Ничего, немного задержишься. Салабоша постоит, не лопнет… Так вот, подойдешь к моей койке, встанешь в шаге от ее спинки. Потом примешь строевую стойку, приложишь руку к головному убору и доложишь: «Товарищ „дед“ Российской Армии! Засранец Русаков для торжественного покаяния прибыл!» Не запомнишь — повторишь, как положено. Громко и отчетливо, на всю роту. Потом прочитаешь текст с бумажки, мы его уже приготовили. Он длинный, но надо без запинки прочесть. Запнешься — прочтешь еще раз. Короче, там твое заявление о том, что ты полностью каешься за свое не правильное и паскудное поведение и обязуешься сразу после наряда написать рапорт добровольцем. А потом с улыбкой на лице снимешь поясной ремень, возьмешь его в зубы и станешь на колени. В таком положении проползешь от моей койки до тумбочки, а потом обратно. На финише мы тебя ждать будем. Не вставая с колен, подашь мне ремень. После этого спустишь штаны, получишь раз десять ремнем по заднице, скажешь: «Спасибо за науку, господа старики!» Встанешь с колен, поклонишься и пойдешь продолжать службу. Ну а завтра, само собой, напишешь, как тебе хочется в Чечню поехать. И все.
— А если не приду? — Валерка задал этот вопрос, прекрасно зная ответ.
Бизон усмехнулся.
— Тогда мы сами за тобой придем, но разговор будет совсем другой. Бить будем больно, но аккуратно. А потом в петуха превратим. Утром, на подъеме, покукарекаешь. Пойми, козел, не шутят с тобой!
От этих последних слов у Валерки внутри аж похолодело. Да, Саня Бизон не шутил. Он до армии с блатными водился — сам рассказывал. Не сидел, правда, хоть и было за что. А Русаков еще по детдому знал, что сила и солому ломит. Если б Бизон и один полез, то, конечно, отметелил бы Валерку. Правда, так просто это у него бы не вышло, пару фингалов на морду он бы заработал. Но Бизон один не придет. С ним пять-шесть, а то и десяток корешков будут. Валерке и пары раз кулаками махнуть не дадут. Повиснут на руках и ногах, а потом будут просто и безнаказанно бить. Никто из остальных, кто сейчас в роте находится, не пикнет. Может, кому-то и не понравится то, что с Валеркой будут делать, но ни один не вступится.
То, что Бизон пообещал после мордобоя, было хуже и страшнее во сто, даже в двести крат. После этого точно — хоть в петлю, хоть в Чечню — здесь уже не жить. В суд не подашь — свидетелей не найдется, а клеймо останется намертво.
Но и альтернатива, выражаясь по-научному, Русакову представлялась не лучшей. Ладно, хрен с ними, мог бы Валерка и покаяние по бумажке прочесть, и на коленях по полу проползти с ремнем в зубах… Но ведь эти гады его пороть собрались! Это почти такой же позор, как быть оттраханным! Раба, блин, нашли, негра!
А что делать? Чем защититься? Бежать к дежурному по части, жаловаться? Был бы свой ротный, он бы, может, и понял. Но сегодня по части дежурит тот, соседский, который и настропалил Бизона с его корешками на «воспитательную работу» с Русаковым. Он просто пошлет Валерку на три буквы: «Не морочьте голову, товарищ солдат! Идите и несите службу! Кто вам вообще позволил отлучаться из роты?» Или что-то в этом роде. А Бизон за это «стукачество» еще что-нибудь придумает. К своему ротному — в городок бежать? Ну, приведешь его, может быть, в роту, а тут тишь да гладь да Божья благодать. Не заставишь же его тут всю ночь сидеть, караулить Валерку? И даже если эту ночь прокараулит, то что дальше?
Вот от всего этого безнадежества и напала на Валерку злая и беспощадная тоска. Кажется, он уже начал смиряться с тем самым, предложенным Бизоном добровольным позорищем. Все-таки из двух зол при желании можно выбрать меньшее. Наверно, он все-таки согласился бы на унизительную процедуру «покаяния», если б не вмешался, как зачастую бывает, его величество случай.
Когда до истечения назначенного Бизоном часа оставалось всего ничего — минут десять-пятнадцать, в роту пришел задержавшийся на работе в штабе писарь. Он прошлепал грязными подметками по только что отмытому Русаковым полу прямо в тот проход, где вполголоса беседовали «дедушки», раздобывшие где-то бутылочку и подогревавшиеся перед предстоящей потехой. При себе у писаря был какой-то увесистый квадратной формы сверток.
Валерка, матерясь, принялся затирать грязь — самому ж придется на коленках по ней ползать, — как вдруг заслышал заметное оживление в «дедовском» углу. Чем-то их появление писаря порадовало. А затем они дружно встали и потопали в проход. Человек десять, не меньше. Русаков тревожно глянул на часы — нет, время еще не вышло! Неужели решили, поддавши, что церемония «покаяния» слишком скучна?
Но Бизон, когда проходил мимо Валерки, спросил:
— Ну как, корешок, ты готов морально?
— Готов, — процедил Русаков, отжимая тряпку в ведро, хотя и не пояснил, к чему именно.
— Приятно слышать, хотя бодрости в голосе не уловил. Ладно. Есть маленькая вводная: мероприятие переносится на два часа. Нам Тут Вова из штаба притаранил видеоплейер с клевой кассеткой. Мы его поглядим, а потом — как договорились. Как раз спокойно заступишь на тумбочку, отстоишь два часика за дневального и дежурного. Потом тебе четыре часа сна положено — покаешься и с облегченной душой уснешь…
«Деды» с писарем и видюшником упилили в ленкомнату, где имелся телевизор, начали там возиться, подключая одно к другому. А к Валерке подошел дежурный по роте.
— Бери штык. У самой тумбочки зря не торчи, лучше на выходе постой, на стреме. Дежурный по части скорее всего не придет, но так, для безопасности, поглядывай.
Из ленкомнаты высунулся Бизон и сказал:
— Славка, где второй пузырь заховали?
— В ружпарке, — ответил дежурный.
— Давай сюда, на хрен, под такое кино надо добавить. Дежурный вытащил ключи и отпер сварную, затянутую стальной сеткой дверь оружейной комнаты. Прошел куда-то за пирамиды с автоматами и, покопошившись, вышел с бутылкой.
— Живее, блин, трубы горят! — поторапливал Бизон. Дежурный с. бутылкой поспешно юркнул в ленкомнату. Валерка тем временем взял у сменившегося дневального штык-нож и прицепил к поясу. Тот, позевывая, направился к койке — подремать свои четыре часика. Из ленкомнаты послышались сперва звуки музыки, должно быть, шли титры фильма, На фоне их прослушивалось легкое бульканье и покрякивание — «деды» приходовали бутылку из горла и без закуси. Отчетливо пробасил Бизон: «Дежурному не давать, блин, он на службе! Пусть спасибо скажет, что пустили кино смотреть…» Потом долетели какие-то фразы на немецком языке — уже начался фильм. Голоса «дедов» смолкли — все вперились в экран. Зато отчетливо послышались бабьи стоны — фильмушка была порнушная.
Может, в другое время Валерка даже постарался бы послушать, хотя бы представить себе, что они там смотрят, сопя и слюнки пуская. Но не теперь. У него своя логика заработала, насущная»; то, что «деды» подогрелись, ничего хорошего не сулило. Конечно, две бутылки на десятерых — не больно много. Даже если вторую пили без закуски, особо не захмелеют. Но развеселяться — это точно. И от этого своего дурного веселья тот сценарий, который придумал Бизон, могут провести с изменениями и дополнениями, само собой, не в лучшую для Русакова сторону. А если еще учесть, что от просмотра всяких пакостей по видаку у них кое-где и кой-чего зачешется, то вполне может получиться так, что они, даже при полном Валеркином покаянии, все-таки сделают из него петуха. И отдубасят заодно так, что всю оставшуюся жизнь придется только на лекарства работать. Тормозов-то у них не будет. Это в трезвом виде Бизон мог прикинуть, как повести дело так, чтобы самим излишне не замазаться. А по пьяни — все по фигу.
Валерке опять стало страшно и тоскливо. Если б сумел, то помер бы сам по себе. Позавидовал йогам, которые, говорят, если захотят, то могут сами себя выключить и умереть, когда захотят.
Как-то само по себе подумалось про штык-нож, болтавшийся на поясе. Оружие… Нет, поначалу Русакову не подумалось про то, что он этим оружием от «дедов» оборониться сможет. Он сперва вдруг решил, будто сможет сам себя порешить. Полоснуть по горлу или по венам — и вся недолга. Пока Бизон с корешами на порнуху пялятся, он весь кровью изойдет и будет тут лежать, в красной луже, беленький и холодненький. То-то они, забегают! Шухер будет, прокуратура наедет — такие клистиры всем вставят, только держись! А ему — никаких проблем. Может, мать, когда до нее в тюрьму извещение дойдет, и поревет немного, только в это дело трудно верится.
Валерка вытащил штык из ножен, поглядел на иззубренное, тупое лезвие. Таким, чтоб что-то порезать по-настоящему не выйдет. Долго пилить надо, а это уж очень больно. Можно, конечно, острием между ребер преткнуться… Но когда Русаков только представил себе, как эти полтора десятка сантиметров холодной стали прорвут его родную кожу и, пропарывая его живое, чующее боль тело, вонзятся где-то там в его тюкающее сердце, которое совсем не хочет, чтоб его останавливали, стало ему не по себе. Он понял, что ни за что не сумеет зарезаться. И потом обидно стало, сильно обидно…
Стало быть, он, дурак, себя убьет, не дожив до двадцати лет, а они, эти сволочуги, с Бизоном жить будут? Ну, помотают им нервы, потаскают на всякие там дознания и допросы. Но ведь не посадят даже! Не за что. Есть, говорят, такая статья — «Доведение до самоубийства», только, чтоб ее пришить, надо быть толще хрена. Бизон не дурак, он быстро догадается, как с народом работать, — никто лишнего слова не вякнет. Да и начальство скорее всего постарается делу хода не давать, сор из избы не выносить. Ему самому лишние скандалы не к месту.
В общем, похоронят Валерку, поставят где-нибудь пирамидку со звездочкой или там крестик — чего теперь положено, Русаков не знал, — и забудут начисто. Может, года через два или три какой-нибудь командир вспомнит в воспитательных целях: «Был тут один чувак, шуток не понимал. Ему пообещали, что морду набьют, а он испугался и зарезался. Фамилию вот только забыл…»
А Бизон в это время уж давно будет в родном доме жить, водяру хлестать и баб трахать, может, даже жениться соберется, детей заведет… Небось и не вспомнит, что из-за него Русаков закололся.
Вот тут-то у Валерки впервые появилась мысль, что, пожалуй, куда проще, чем самого себя, пырнуть этим ножичком Бизона. Снизу вверх, под ребра, в уже наросшее брюхо, в кишки его поганые… Чтоб выл и визжал, чтоб хозяином себя не чувствовал, падла! Пусть потом до смерти забьют — уже не жалко. Да и не полезут его бить, если он Саньку проткнет — перессут за себя. Посадить, конечно, могут, но это еще неизвестно. Тут-то, на следствии, Валерка, вполне живой, может много чего наговорить прокурорам — пусть только запишут! У многих погоны-звезды послетают, если возьмутся копать.
Минут пять Валерка хорохорился, утешая себя тем, что может напугать «дедов» штык-ножом, если с ходу пырнет им Бизона. На шестой минуте поостыл, засомневался. Не в том засомневался, что сможет ударить человека ножом, а в том, что ему это так просто позволят сделать. Ну, если подойдет к нему один Бизон и если не заподозрит ничего — тогда еще может быть. А если не один? Сцапают за руки, выкрутят нож и пойдут метелить от души… Невесело выйдет. Да уж что там говорить — не попрешь с этой железкой тупой сразу против десятерых жлобов! А с чем попрешь? Только с автоматом разве что…
Валерка с тоской глянул в сторону ружпарка. Там, через стальную решетку, просматривались запертые пирамиды, где стояли, согласно книге приема-выдачи оружия, три пулемета «ПК», девять «РПК», девять «РПГ-92», пятьдесят пять «АК-74» с соответствующим числом магазинов и штык-ножей, прицелов И прочего. Там же стоял запертый на ключ и опечатанный ящик с патронами для караула.
Вообще-то опечатывать было положено и весь ружпарк. Печати были у ротного и у старшины. Уходя после чистки оружия, они обычно оттискивали печать на пластилиновой бляшке, за сохранность которой нес ответственность суточный наряд во главе с дежурным. Однако еще в давние времена — года три назад, когда никого из нынешних срочнослужащих в рядах Российской Армии не числилось, — произошла маленькая неприятность. Тогдашний старшина, будучи в нетрезвом состоянии, потерял печать от ружкомнаты. Ее нашли тогдашние «дедушки» и припрятали, никому ничего не сказав. Старшине тогда удалось выкрутиться из неприятной ситуации — у него был дружок, который вырезал точно такую же. Никакое начальство, даже ротный и все прочие офицеры о пропаже печати не знали. Позже, когда тот старшина уволился, узнали, но шухера поднимать не стали. Всегда полезно, если третья, неучтенная есть. О том, что в ружпарке «деды» бутылки прячут, тоже догадывались. Автоматы не воровали — и ладно.
Дежурный, которого поторапливал Бизон, печать на руж-парк поставил. А вот ключ из замка выдернуть позабыл. Там этот ключ и торчал. А на колечке, которое было продернуто через дырочку этого ключа, висело еще несколько. И от пирамид с автоматами, и большой толстый — от ящика с патронами для караула.
То, что дежурный своей промашки не заметил, — понятно. Он торопился Бизону угодить и порнушку поглядеть на халяву. А вот как Валерка ключ не сразу углядел — хрен его знает. Раз двадцать смотрел в сторону ружкомнаты, а увидел только тогда, когда подумал, как хорошо было бы автомат в руках иметь.
Не такой уж дремучий парень был Русаков. И газеты почитывал иногда, телевизор смотрел, когда удавалось. Поэтому знал, что бывали случаи, когда солдаты, уперев автомат, убегали или расстреливали кого-то из своих сослуживцев. Знал, но не понимал, как до такого можно дойти. Только теперь понял. Вот до чего тоска доводит…
КРОВЬ
Нет, вовсе не сразу Валерка подошел к двери ружпарка и повернул тот самый ключ. Минут десять, а то и пятнадцать не мог решиться. Не потому, что совсем уж боялся, а потому, что не очень знал, что будет делать, если окажется у него в руках его автомат с подцепленным к нему магазином, в котором под завязку красивеньких таких патрончиков калибра 5, 45 — с выкрашенными в темно-зеленый цвет гильзами, с остренькими красновато-золотистыми пульками и темно-красными лаковыми ободками в местах соединения пуль с гильзами. Каждой из этих пулек можно человека убить насмерть.
Нет, перед лицом того, что ему грозило через какие-то полтора часа, Валерка был готов на все. Даже на самое страшное. Но что делать потом? Бежать? Куда? В памяти мелькнула дорожка, которая вела через территорию части, мимо клуба, к забору, где имелась замаскированная дырка, через которую «деды» бегали в самоволку. Дальше был небольшой перелесок, за ним — окраина военного городка, где жили офицеры, и примыкавший к нему небольшой рабочий поселок какого-то оборонного завода, который, похоже, уже почти не работал. Дальше этого поселка Валерка не бывал. То есть, конечно, бывал, когда его сюда год назад привозили, но дело было ночью, везли их со станции на крытом грузовике, и, как попасть на эту станцию, Русаков понятия не имел.
И вообще, он вдруг подумал, что все это, мерзкое, унизительное и жуткое, обещанное Бизоном, — просто розыгрыш. Может, хотят припугнуть, но на самом деле ничего не будет. Может, обсмеют просто и отвяжутся. Пока ведь они, если по большому счету, ничего особо плохого ему не сделали. Ну, пуговицы срезали, ну, в сапоги написали, ну, подушку хотели гуталином измазать… Это все неприятно, на уровне грубой шутки. Но даже не ударили ни разу. А он их то ножом, то даже автоматом мочить собирается… Нет, может, и правда, шутка? В конце концов, какой интерес им в том, чтоб Валерка в Чечню поехал? Навряд ли они с этого навар поимеют…
Наверно, логика тут была, и будь Русаков домашним, не знавшим бед парнишкой — если теперь таковые встречаются, конечно! — то он, наверно, не смог бы до конца поверить в серьезность угрозы. Но он-то таковым не был. Он и на улице побывал, и в детдоме два года прожил, и вообще много об жизни знал. Знал, например, что встречаются такие люди на Руси, которым на практическую выгоду и материальный интерес начхать — лишь бы была возможность над кем-то, слабее себя, поиздеваться. И еще знал, что это дело им дороже всего, даже свободы иной раз. Уговорить их или разжалобить нельзя — они только силу понимают.
Нет, не шутил Бизон. Он упертый, это Валерка знал. То, как он сказал тогда: «Пойми, козел, не шутят с тобой!», Русакову хорошо запомнилось. Решающую роль, можно сказать, сыграло.
Из ленкомнаты долетали все такие же ритмические бабские стоны из порнофильма, неясный гомон и смешки зрителей. И тут из этого не очень громкого шума прорвался низкий бас Бизона:
— Ну, блин, по-моему, я сегодня трахну кого-то!
Неизвестно, к чему он эту фразу сказал. Может, вовсе и не насчет Русакова, а просто из-за того, что у фильма было слишком много комментаторов, которые ему мешали созерцать и наслаждаться. Но вот Валерке эта фраза нe понравилась, она его завела, разъярила и сыграла роль той последней капли, которая чашу переполняет.
Русаков подошел к двери ружпарка и повернул ключ, торчащий в замке. Щелчок был, но его если и слышали, то не обратили на него внимания.
Валерка проскользнул в дверь и тихо прикрыл ее за собой, не лязгнув. Осторожно отпер висячий замок на пирамиде. Той, где рядком стояли автоматы и его родной, хорошо пристрелянный, из которого он на стрельбище все упражнения на «отлично» бил. Вот он стоит под наизусть известной биркой с номером. Правда, пока он не более опасен, чем простая железная палка. Русаков подошел к ящику с патронами, сорвал печать… Теперь уже нельзя было идти назад. Такой печати, как на ящике, ни у него, ни у дежурного по роте не было. Ключ — в замок, два оборота, крышку вверх… Вот они, магазины. Их много — штук сорок или больше. Так!
Один к автомату, три в один подсумок, три в другой, два в карманы штанов. Хватал так, как вор золото берет — с жадностью. А зачем? Сам не понимал. Словно прорвалось что-то, дурное, сумасшедшее, безумное… Зачем-то еще автомат схватил, чужой чей-то, прицепил к нему десятый магазин, повесил за спину. Только после этого выглянул в коридор.
Все тихо, рота спит. «Деды» видик смотрят. Балдеют. Никто ничего не учуял. А он-то что наделал?! Теперь, даже если все убрать, как было, сорванную печать не вернешь… Посадят! Или уж точно в Чечню загонят. Не хочет он туда — ни в тюрьму, ни в Чечню! Не хочет! Что ж делать-то, а? Отчаяние налетело было, но ненадолго. Теперь все — бежать надо!
Валерка схватил с вешалки первый попавшийся бушлат, снял висевший за спиной автомат, положил на тумбочку, прислонил к стене тот, что держал в руках. Затем торопливо надел бушлат на себя, опоясался ремнем с подсумками, вновь повесил один автомат за спину, но тут второй автомат, прислоненный к стене, неожиданно грохнулся.
— Э, чего там? — пробасил Бизон из ленкомнаты. — Дежурный, глянь! А то, блин, этот козел весь кайф сломает…
Упавший автомат был уже в руках у Валерки, когда дежурный вышел из ленкомнаты. Вышел — и выпучил глаза.
— Ты… — Он выговорил только это. Валерка тоже обалдел и попятился назад.
Но тут из двери, с шумом распахнув ее, вышел поддатый, а потому очень уверенный в себе Бизон. Будь он потрезвее, может, и сообразил бы, что с вооруженным человеком надо бы поосторожней себя вести. Однако те двести граммов без закуски, которые он выхлебал, не дали ему этого сообразить. Ему было море по колено, и к тому же он не уловил, в отличие от трезвого дежурного, что Русаков присоединил к автомату снаряженные магазины.
— Та-ак… — протянул Бизон, — ты офигел, салабон? Отдай машинку. Я тоже хочу в Рэмбо поиграть!
Он попер прямо на Валерку. Не спеша, вразвалочку, видя себя суперменом, одного вида которого все страшатся. Валерка еще дальше попятился к двери, ведущей на двор.
— Не подходи! — хрипло прорычал он. — Не подходи, Бизон!
— Ты это мне? — осклабился Бизон.
Валерка царапнул большим пальцем по флажку предохранителя, сбросил его вниз, дернул на себя и отпустил рукоятку затвора.
— Не лезь, Саня! — завопил дежурный. — Он психованный!
— А мне по хрену, — прогудел Бизон. — Все равно я его уделаю!
Дежурный шарахнулся назад, а Бизон неожиданно быстро ринулся на Русакова. То, что эти девяносто пьяных килограммов снесут его, как бульдозером, Валерка ощутил не мозгами, а сердцем. Но палец, лежавший на спусковом крючке, подчинялся не мозгам. Он не то от страха дернулся, не то просто зацепился…
Грохот показался ужасным. Валерка аж зажмурился на пару секунд со страху, но когда открыл глаза, то испугался еще больше.
Бизон распластался на полу, хрипя и хватая ртом воздух, но при каждом выдохе из двух маленьких дырок в груди фонтанчиками выплевывалась кровь, уже замочившая всю тельняшку. Ручейки ее уже ползли змейками по крашеному полу к Валеркиным ногам. Но это было еще не все. Чуть дальше смятой куклой у двери ленкомнаты лежал дежурный. Неподвижно, не дергаясь, не хрипя и не дыша. А по стене и покрашенной в белый цвет двери размазались какие-то красные ошметки.
Эта очередь, конечно, разбудила спящую роту. Поднялся неимоверный гвалт, который вывел Валерку из полушокового состояния. Он еще не осознал в полном объеме того, что случилось, но инстинктивно понял, что натворил нечто страшное и необратимое.
Валерка бросился бежать. Ноги сами понесли, хотя там, в казарме, все были ошарашены и перепуганы куда больше. И надо еще было решиться побежать вдогонку за тем, который только что расстрелял двоих. Но Русаков не мог ничего соображать, он очумел со страху. Ни куда бежит, ни что будет делать потом, ни зачем тащит с собой оружие, не думал. Ему просто хотелось очутиться подальше от всего того, что произошло и уже никак невозможно было изменить. Подальше от крови, которая вот-вот могла доползти до его подметок…
Он бегом выскочил из роты, не помня себя, вылетел на крыльцо казармы и помчался по тропинке в сторону клуба. Туда, к дырке в заборе, которая вела к перелеску.
За его спиной уже поднимался переполох, слышался шум голосов около казармы, поднималась возня в караульном помещении. Но тут, на задах клуба, все было пока тихо. Здесь горел только один тускловатый фонарик, и даже на фоне снега разглядеть беглеца никто не мог. Во всяком случае, пока никто не спешил за ним вдогонку. Видимо, в казарме еще не могли прийти в себя, а караул выяснял, что случилось, и подыматься в ружье не торопился.
До забора Валерка добежал по тропинке, заметенной снегом, на которой, однако, отпечаталась цепочка следов. Если б Русаков меньше волновался и меньше торопился, то, наверно, определил бы, что след совсем свежий. Ветер гнал заметную поземку, и следы такой глубины замело бы всего через полчаса, не больше. Соответственно тот, кто натоптал эти следы, прошел намного раньше, примерно минут за пятнадцать до Валерки. А это означало, что прытко убегающий от судьбы Русаков догонял помаленьку того, кто топал впереди него.
В дырку Валерка протиснулся без проблем и, не переводя дыхания, помчался все по той же тропке в перелесок. Наверно, опять-таки, если б у него было время, он сумел бы заметить, что следы на заметенной тропке заметно изменились по виду, и, возможно, определил бы, что идущий впереди него человек перешел с ускоренного шага на бег. Только, конечно, для всех этих следопытских исследований у Валерки не было ни времени, ни желания, потому что шум на территории части усилился, Послышались какие-то команды, в том числе, как показалось Русакову он услышал слово «тревога!».
В это время он находился всего в сотне метров от забора, не больше. И еще прибавил ходу. Страх перед тем, что совершил, и перед тем, что будет, если его поймают, гнал его вперед.
Перелесок кончился. Впереди светились редкие огоньки военного городка, незаметно переходящего в рабочий поселок. Однако разница между этими населенными пунктами проявилась быстро. Окна нескольких двухэтажек одно за другим начали освещаться — офицерам позвонили и подняли их по тревоге.
Как ни странно, но это Русаков понял хорошо. То есть понял, что сейчас бежит точно как тот зверь — «на ловца». И свернул с тропинки.
Однако едва он это сделал, как провалился в снег по колено. Выбрался обратно на тропу, выматерился и опять побежал прямо. Ситуация была дурацкая: свернешь с тропы — увязнешь, а продолжишь бег по тропе — угодишь прямехонько к офицерам, которые сейчас побегут по этой самой тропке в часть, чтоб сократить расстояние. Дырку они, конечно, не хуже солдат знают, сами, может быть, и проделали.
Оставалось надеяться, что удастся пробежать открытое место и спрятаться где-нибудь в городке.
Так оно и вышло — Валерка успел тютелька в тютельку. Он проскочил открытое и освещенное пространство между домами и перелеском, обежал с торца ближайший двухэтажный дом и юркнул в темный промежуток между двумя жестяными гаражами. Очень вовремя! Как раз хлопнула дверь подъезда и из двух-этажки выскочили трое в бушлатах и ушанках, один на ходу застегивал портупею.
— Чего там? — спросил тот, что застегивался, догоняя товарищей.
— Солдат сбежал, кажется, с оружием… Хрен поймешь! Позвонили мне, велели вас поднять. Хоть бы толком сказали: кто удрал, когда, из какой роты… Бардак собачий!
Валерке даже на секунду смешно стало: их из-за него с постели подняли среди ночи, а они в десяти шагах от того, кого ловить надо, прошли и побежали в часть — задание получать! И действительно, помчались они туда по той же самой тропинке. Как же ему повезло-то! Минут на пять разминулся, не больше.
Русаков рискнул высунуться из-за гаражей и осторожно перебежал до угла следующего дома, прикрываясь сарайчиками, гаражами и мусорными баками. Дальше, за углом, просматривался какой-то деревянный покосившийся забор. Валерка шмыгнул туда, к этому забору. Там было темным-темно. Не разберешь даже, есть в этом заборе дырка или нет. Русаков пощупал доски — вроде прибиты крепко. Прошел несколько метров вдоль забора все так же, ощупью. Нет пролома — не пролезть. А, метрах в пятидесяти дальше было освещенное пятно, соваться туда не хотелось.
Слава Богу, сделав еще пять шагов, Валерка нашел-таки дыру и пролез сквозь забор. Тропинка вела вниз в овражек, между каких-то голых кустов и сухих замерзших дудок, торчавших из-под снега. А дальше, за овражком, начиналась извилистая, путаная улица рабочего поселка, тянувшаяся куда-то в гору.
Поселок этот был составлен из грязноватых, деревенского образца избушек и двухэтажных рубленых домов, таких же по планировке, как и офицерские, только те были оштукатурены и выкрашены в грязно-желтый цвет, а эти обшиты тесом и никак не покрашены.
Здесь окна почти нигде не светились и на улице ни души не было. Фонари, может, и были когда-то, но их поразбивала местная шпана.
Когда Валерка подумал о шпане, то с удивлением почувствовал, что ее совсем не боится. Он даже хотел, чтоб они ему попались на дороге. Теперь Русаков уже знал точно, что бывает, когда расстреливаешь кого-то из автомата. И каждого, кто полез бы к нему, не задумался пристрелить. Перешел черту — дальше все просто.
Правда, мозги все еще не могли придумать, куда идти ногам. И потому ноги шли сами, как бы на автопилоте, в черную неизвестность заметенной снегом улицы, мимо неосвещенных окон спящих домов.
Так он шел еще полчаса, пока не увидел впереди освещенный пятачок. Там стоял милицейский «уазик» и покуривали, негромко беседуя, три милиционера. Нет, туда Валерке не хотелось. У него было достаточно острое зрение, чтоб разглядеть автоматы. Ничего ему эти ребята пока не сделали, но, если увидят его оружие, сделают. Ну их к Аллаху! Валерка свернул в первый проулок направо — еще более темный и непроглядный, чем улица. С боков были заборы, сараюшки, гаражи, какие-то деревья, за которыми смутно проглядывали очертания одноэтажных домов. Мусором воняло… Во занесло-то!
Протопав до конца проулка, Русаков очутился у высокого бетонного забора, по верху которого тянулась колючая проволока, свернутая в спираль Бруно. За этим забором при свете редких ламп и фонарей проглядывали мрачные, из почерневшего красного кирпича, заводские корпуса. Наверно, это и был тот самый оборонный завод.
Валерка прикинул, что если он еще раз повернет направо, то пойдет фактически в обратном направлении — к военному городку. Поэтому он пошел налево, вдоль забора с проволокой.
Забор оказался не особенно длинным, завод был небольшой. Но к нему подходил железнодорожный путь. Одноколейка упиралась в запертые ворота с будкой, в которой светился огонек. Но Русаков прошел мимо нее незамеченным.
Дальше он направился вдоль рельсов. Почему? Сам не знал. Вообще он ничего не знал; Ни того, куда идти, ни того, надо ли вообще продолжать движение куда-либо. Правда, то, что возвращаться нельзя, Валерка знал четко. Наверно, если б сейчас, откуда ни возьмись, прилетела тарелка с инопланетянами, Валерка побежал бы к ней с радостным криком:»Дяденьки, возьмите меня с собой!» Даже если б это были вовсе не дяденьки, а какие-нибудь восьминогие шестиглазы. И если б из-за ближайшего угла вышел, помахивая хвостом, гражданин с рогами на голове, копытами вместо пяток и пятачком вместо носа, то Русаков, не задумываясь, продал бы ему душу, причем даже наценку за добавленную стоимость не попросил бы. Наконец, если б здесь откуда ни возьмись, появились те самые суровые чеченцы, с которыми Валерке так не хотелось встречаться в их родных горах и степях, то он побежал бы к ним с распростертыми объятиями. Вот до чего дошел!
Вокруг железнодорожной ветки жилья никакого не было. Стояли какие-то приземистые здания, должно быть, склады, обнесенные деревянными и бетонными заборами, жестяные гаражи, сарайчики. Фонарей почти не было.
То ли от холода, то ли от усталости, но в перебаламученную голову Валерки постепенно стало возвращаться рациональное мышление. Или что-то похожее по крайней мере. Во всяком случае, до него начало доходить, что по шпалам он скорее всего дойдет до какой-нибудь станции. Там, где эта ветка на магистраль выходит. Это и хорошо, и плохо. Конечно, можно по этой самой магистрали куда-то уехать. Куда — неважно. Главное — — подальше отсюда. Но, с другой стороны, наверняка ведь у них в части, точно знают, где эта самая станция находится. А поскольку на станциях, как правило, бывает милиция, то ее можно предупредить и сообщить, что туда может прибежать рядовой Русаков с двумя «АК-74» и целым десятком магазинов. Где еще могут искать? Там, где машины ходят. На шоссе. А вот в городке или в рабочем поселке вряд ли искать будут.
Из этого следовало, что самое лучшее — спрятаться где-нибудь в поселке. Пересидеть ночь, день, может, еще чуть-чуть.
Пока не подумают, что он сумел уехать, и перестанут здесь, поблизости, искать. Да, самое лучшее — пересидеть. Только вот где?
Действительно, если б тут поблизости оказался дом с чердаком, желательно многоэтажный, то можно было бы попробовать. Но такового не было. Более того, не виделось никаких проулочков и промежутков в сплошной линии стен и заборов.
Оставалось только идти вперед и надеяться, что такой промежуток появится. О том, чтобы повернуть назад, вернуться к заводу и поискать другую дорогу, он не думал. Даже один шаг назад сделать — и то было страшно. Потому что там, сзади, осталась кровь. Та самая, что змейками ползла по полу казармы, подбираясь к его сапогам. Именно от нее убегал Русаков. А она, эта самая кровь, хоть и незримо, но все-таки продолжала ползти за ним следом…
Подъездная ветка стала заметно уходить вправо. Затем Русаков оказался у стрелки — путь раздваивался.
И куда же теперь? Оба пути уводили во тьму. Между ними просматривался угол очередного забора. Тот, что продолжал заворачивать вправо, показался Валерке тупиковым. Русаков зашагал влево от угла.
Но тупик оказался именно там.
ВАГОН
Вообще-то о том, что впереди тупик, Валерка должен был догадаться раньше. Хотя бы по тому, что рельсы были почти полностью заметены снегом, а шпал вообще не было видно. К тому же темень впереди была совсем непроглядная, никаких огоньков вообще не было. Но Русакову темнота казалась безопаснее света, вот он и попер туда, где темнее. Тем не менее, когда он, совершенно неожиданно для себя, чуть ли не лбом уткнулся в буфера большого товарного вагона, он поначалу очень огорчился.
Во-первых, потому, что надо было идти назад, а этого ему не хотелось. Во-вторых, потому, что около вагона могли появиться люди, у которых человек с двумя автоматами мог вызвать подозрения.
Конечно, Валерка попробовал обойти вагон. С левой стороны он стоял почти впритирку к забору, и соваться туда Русакову казалось опасным: черт его знает, начнешь протискиваться и застрянешь. Или невзначай сдвинешь вагон, он покатится и размажет по стене. Попробовал справа.
Справа оказался пакгауз с дебаркадером, засыпанным снегом и обледеневшим после недавней оттепели. Влезть на него было непросто, потому что он был почти полутораметровой высоты, да и два автомата за спиной ловкости не прибавляли. Руки скользили, а без перчаток еще и мерзли. Пока Валерка удирал, он как-то не ощущал холода, должно быть, с перепугу, а теперь сразу почуял, что на дворе не май месяц.
С трудом он все же вскарабкался на буфера и сцепное устройство вагона, уцепился за скобу, привинченную к борту, и перешагнул на дебаркадер.
В темноте по дебаркадеру пришлось идти ощупью, шаря рукой по стене пакгауза и держась к ней поближе. Перешагивая, Русаков обнаружил, что между вагоном и краем дебаркадера довольно большой промежуток, и если провалиться туда одной ногой, то вполне можно ее, эту ногу, сломать.
Сделав несколько осторожных шагов, Валерка добрался до запертой на висячий замок двери пакгауза. Она находилась прямо напротив задвинутой двери вагона.
И тут беглецу пришла в голову скорее глупая, чем здравая идея.
Валерка отчего-то решил, что лучше всего будет спрятаться в вагоне. В общем, кое-какая логика в этом была. В вагоне было все-таки получше, чем на открытом воздухе. Во-первых, потеплее. А ветер между тем усиливался, и Русаков уже не раз оттирал нос, щеки и уши, начинавшие мерзнуть. Во-вторых, поскольку на путях, под колесами вагона было много снегу, создавалось впечатление, будто этот вагон стоит тут давным-давно и никуда в ближайшее время отправляться не собирается. В-третьих, то, что пакгауз, похоже, никто не сторожил среди ночи, означало по Валеркиной прикидке, что там и днем вряд ли кто появится.
Стараясь не провалиться между вагоном и краем дебаркадера, матерясь и обжигая руки о холодный металл скобы, Русаков, чуть поднапрягшись, сдвинул в сторону тяжелую дверь и запрыгнул в вагон. Почти сразу, еще не оглядевшись как следует, вернул дверь в прежнее положение. Среди тишины ночного поселка шум и лязг, происходившие при этом, казались ему жутким грохотом. Прямо-таки громом небесным. Но как будто никто на этот шум не отреагировал.
Отдышавшись Валерка огляделся. В кармане чужого бушлата лежали спички и надорванная пачка «Примы». Своего курева и огня у Русакова не было. Он вообще-то покуривал, но только «стреляные» сигареты, а потому еще не накрепко втянулся.
Сейчас он достал спички и, чиркнув одну, осветил внутренность вагона.
Пока спичка горела, он сумел разглядеть, что в одной половине вагона пусто, а в другой сооружены трехэтажные нары. Подобрав с полу какую-то щепку-лучинку, Валерка подпалил ее второй спичкой и продолжил исследование. Прежде всего, конечно, нар.
На верхнем ярусе лежали голые доски, на которые через прямоугольные окошки у потолка намело снежку. На нижнем, в полуметре от пола, тоже были голые доски. А в середине даже просматривалось что-то вроде тюфяка. Правда, наверняка промерзшего насквозь, но все-таки… Валялось там несколько больших сплющенных картонных коробок не то из-под телевизоров, не то из-под каких-то консервов. А на полу, под нарами, стояла еще одна, несмятая, коробка, набитая стружкой.
Из всего этого, то есть тюфяка, коробок и стружек, Валерка на ощупь — лучинка к тому времени уже сгорела — соорудил себе лежбище. Нижнюю часть тела он втиснул в коробку со стружкой, а остальное уложил на тюфяк, прикрыв его сверху сплющенной коробкой. Опустил уши на ушанке, автоматы положил рядом с собой, руку пристроил под ухо. Нет, все-таки холодно. Этак заснешь и не проснешься. Или нос отвалится. Дует откуда-то.
Додумался: расправил одну сплющенную коробку и спрятался с головой. Сразу тепла прибавилось, хотя свежего воздуха и поменьше стало. Ноги в стружках стали даже согреваться, и дуть уже почти перестало. Автоматы тоже пришлось утянуть к себе под картон.
Минут десять-пятнадцать Валерка пролежал в коробках, сгруппировавшись калачиком и ощущая относительный комфорт. Неизвестно, замерз бы он тут в конце концов, если б заснул, или нет, но сон как рукой сняло, когда его чуткое ухо уловило тихий хруст снега. Шаги! Кто-то явно приближался к вагону. И шел он с той стороны, откуда пришел сам Валерка. Погоня?
Автомат — свой, родной, который полтора часа назад уже стрелял в людей, — мог открыть огонь хоть через секунду. Русаков осторожно снял его с предохранителя и высунул ствол наружу. Темнота в вагоне была полнейшая, и сказать, что Валерка направил ствол точно на дверь вагона, было бы не правдой. Скорее он навел его туда, где ему мыслилась эта дверь. Валерку успокаивала мысль, что к вагону, судя по звуку шагов, шел только один. Человек, если это и тот, кто его ищет, в одиночку не опасен. Русаков ощущал полную решимость стрелять. Он считал себя человеком конченым и как бы освободился от всех моральных запретов.
Но все-таки лучше, чтоб этот гражданин мимо прошел. Очень неприятно было бы покидать только что обретенное убежище. Уж больно уютными казались картонные коробки…
Тусклый свет обозначил щели дверного проема. Пришелец осветил вагон фонарем. Зашкрябало — тот, вновь прибывший, забирался на дебаркадер. Скрип… скрип — подошел к двери вагона.
Лязгнуло. Откатил дверь. Свет фонаря конусом осветил пустую половину вагона, затем потолок, стену, двинулся в сторону нар…
Валерка в отсветах фонаря углядел, что посетитель одет в такой же, как у него самого, солдатский бушлат и шапку. С облегчением отметил, что ни автомата, ни пистолета у вероятного противника нет.
Луч, немного не дойдя до среднего яруса нар, где, прижавшись к торцевой стенке вагона, прятался беглец, отвернулся от Русакова. Отвернулся и посветил на лицо хозяина фонарика — видимо, тот решил проверить, насколько силен накал лампочки.
Валерка тут же узнал его: это был не кто иной, как Ваня Соловьев.
В любого другого Русаков, пожалуй, уже выстрелил бы. А Ваню пожалел. Потому что хорошо знал — этот чудаковатый детина готов по-настоящему добровольно ехать в Чечню и стать тем восьмым кандидатом в покойники, которым хотели сделать Валерку. Больше того, ходил в штаб, аж к командиру части. Рапорт писал. А его — не брали. Валерка хорошо знал и то, почему. В такой маленькой части все всё друг про друга хорошо знают. Друзьями Соловьев и Русаков не были. Врагами тоже, несмотря на вражду между первой и второй ротами. За все время службы если и говорили друг с другом, то раза три, не больше. Последний раз — дней пять назад, когда Валерку послали вместе с двумя совсем молодыми воинами в клуб.
Надо было перетащить большущий-пребольшущий плакат, нарисованный Соловьевым, и помочь установить его поблизости от плаца. Что там было на плакате — Русаков толком не запомнил. Ясно, что не «Слава КПСС!», но и не «Слава НДР!» тоже.
Кажется, какая-то общечеловеческая ценность типа: «Кто с мечом к нам придет — от меча и погибнет!» Соответственно .с изображением Александра Невского. Вчетвером тащили, за четыре угла. А после того, как и прикрепили на столбах, Соловьев спросил:
— Валера, это тебя в Чечню ехать заставляют?
Русакову уж надоело на такие вопросы отвечать. Он огрызнулся:
— Не заставляют, а предлагают. Добровольцем.
— Я знаю, как «предлагают». Вся часть знает! Не соглашайся. Иначе меня не возьмут!
— Тебя? — Валерка только усмехнулся тогда, подумав про себя, что не перевелись еще на Руси идиоты.
— Конечно! Когда их подопрет, они согласятся. Вот и весь разговор, пожалуй, самый длинный из тех, что между ними были. Но после этого разговора Валерка, который уже подумывал, не «сломаться» ли, отчего-то укрепился духом и стал ждать, когда же начальство «подопрет». Что из этого вышло — уже известно…
Итак, что же занесло этого самого Ваню в вагон?
Конечно, посылать его на поиски сбежавшего с оружием Валерки не стали бы ни под каким видом. Никто не захотел бы рисковать. Правда, он мог сам увязаться… С одним фонариком?
Правда, при свете этого самого фонарика Русаков сумел разглядеть еще и небольшой рюкзак за спиной Соловьева.
Ваня тем временем перевел свет на нары, но, видимо, не заметил ничего, кроме коробок. Он подошел к доскам и присел на нижний ярус. Затылок его оказался почти точно напротив ствола Валеркиного автомата. Одним нажатием спускового крючка Русаков мог бы отправить его на тот свет. Но делать этого он не собирался. По крайней мере до тех пор, пока не выяснит, зачем он сюда залез.
Соловьев снял со спины рюкзачок, развязал горловину и вытащил оттуда большую банку китайской тушенки «Великая стена», алую, как советский флаг, банку кока-колы и целлофановую упаковку какого-то импортного печенья. Фонарик у него лежал на нарах, и затаившему дыхание Валерке было видно, как Ваня, вытащив складной ножик, вскрывает тушенку. Запах вкуснятины аж ноздри защекотал. Валерка не сдержался и громко чихнул.
Ваня аж подскочил от испуга.
— Кто здесь? — вскрикнул он, наставляя свой грозный перочинный ножичек и бестолково мотая фонарем.
— Я, — сознался Валерка, которому вдруг остро жрать захотелось.
— Кто «я»?
— Русаков… — Тушенка стояла совсем неподалеку, прямо-таки маняще источая мясной аромат, и если б Ваня повел себя как-то не правильно, то Валерка точно грохнул бы его из автомата, лишь бы добраться до этой душистой мешанины из свиного мяса и сала.
Но Ваня повел себя правильно.
— Это из первой роты, что ли? — переспросил он.
— Ага, — ответил Валерка.
— Жрать хочешь?
— Ага.
— Тогда вылезай, пожуем.
Валерка поставил автомат на предохранитель и слез с нар. Ваня, конечно, не смог не услыхать хорошо знакомого щелчка, но ничего не спросил и даже не посветил фонарем на средний ярус, чтоб поинтересоваться, что там за оружие у коллеги. Поэтому Русаков без особого волнения уселся на доски нижнего яруса, подложив под зад картонку.
А Ваня, разорвав пакет с печеньем и выковыряв ножом из банки небольшой, но увесистый смерзшийся кусочек тушенки, пристроил его между двумя печенюхами и подал Русакову.
— На! Очень вкусно.
Валерка разом отправил в рот печенюхи с куском тушенки и тщательно заработал челюстями. Печенье было несладкое, сухое, жевалось легко и глоталось тоже вкусно. Правда, кока-кола была чуть ли не со льдом. Такую лучше на Гавайских островах пить, а не в России при пятнадцати, а то и двадцати градусах мороза. Но дареному коню в зубы не смотрят…
— Тебя что, меня искать послали? — спросил Ваня у жующего Валерки. И этим вопросом так его огорошил, что Русаков чуть не подавился.
— Н-нет… — пробормотал он, отхлебывая маленький глоток леденящего американского пойла и наскоро проглатывая печенье с мясом.
— А чего ты тут делаешь?
— Ничего… — неохотно произнес Валерка. — Сбежал я, вот что… Ищут меня.
— Ха-ха-ха! — покатился Ваня. — Мать честная!
— Ты что, тоже слинял, что ли? — догадался Русаков. — Зачем?
— В Чечню, воевать, — оборвав смех, сказал Ваня. — Мне сегодня днем письмо пришло из дома. Батя написал, что послезавтра приезжает. Навещать якобы… Только я-то четко знаю, что он меня из армии забирает.
— Как это — «забирает»? — удивился Валерка.
— А так. Уже все обштопано. Начальство мне с послезавтра отпуск выпишет. К этому времени папаша прикатит. Увезет в Москву, а там мне по его заказу тридцать три болезни напишут. И все — больше в часть не вернусь.
— Мне бы так… — со всей откровенностью позавидовал Русаков. — А ты, выходит, домой не хочешь?
— Чего я там не видел? Я хочу себя попробовать, понимаешь? Я и в армию-то пошел только из-за этого. А меня сунули в какую-то теплицу, под колпак. Считай, что год прожил, как в санатории… Отец и с такой-то моей службой с трудом примирился. А тут, должно быть, кто-то настучал ему, что я в Чечню рапорт подал. Он меня знает, догадался, что если захочу, то все равно туда попаду. Только он ошибку допустил. Не надо ему было писать, что он послезавтра приезжает. А у меня в штабе писаря знакомые. Говорят, что им уже дали команду мне отпуск оформлять. Что ж я, совсем дурак, чтоб остальное не додумать? Вот я и решил, пока еще не поздно, сбежать. Доберусь до Ростова, там сдамся в комендатуру, скажу, что хочу воевать, — может, получится…
— Чудной ты какой-то, — сказал Валерка. — Жить, что ли, надоело? Мне бы такого батю, как у тебя, так я б вообще близко к армии не подошел. А уж добровольцем на войну — на хрен! Я там, в Чечне, ничего не забыл.
— Правильно, — согласился Ваня. — Я тебя на сто процентов поддерживаю. Если тебе неохота туда ехать, значит, никто не имеет права заставлять тебя говорить, будто ты едешь добровольно. Или посылайте приказом, как положено, или не полощите мозги. Но, с другой стороны, если я хочу туда ехать и у меня нет никаких к тому препятствий, кроме того, что папа слишком богатый, то никто мне в этом помешать не может. Я совершеннолетний, между прочим. И отца своего — не собственность.
— Может быть… — с неопределенностью в голосе вымолвил Русаков.
— Интересно получается, конечное-усмехнулся Соловьев, — я сбежал, потому что хочу в Чечню, а ты — потому что не хочешь…
— Я не потому, — сознался Валерка. — На меня Бизон бочку покатил. Пообещали, что разберутся со мной…
Он не был готов рассказывать все. Даже припоминать не хотелось про кровь. Так эти самые змейки, что по полу ползли к ногам, и мерещились. Поэтому он предпочел спросить:
— Еще можно пожевать?
— Да сколько угодно! — радушно пригласил Ваня. — Бери, не стесняйся! Все равно мне одному не съесть. У меня таких банок пять штук.
— Вообще-то тебе надо беречь это дело, — заметил Валерка, — продукты, в смысле. Раз ты в Ростов собрался…
Он было полез за тушенкой в банку, но тут Ваня схватил его за руку.
— Тихо! По-моему, идет кто-то…
Прислушались. Да, кто-то шел. Правда, довольно далеко покамест. Но шел не один.
— Надо уходить, — прошептал Ваня.
— Никуда я не пойду, — возразил Валерка, — тут все равно тупик. Деваться некуда. А у меня автоматы. Два…
— Да-а? — не то испуганно, не то восхищенно произнес Ваня.
— Спрячемся… Может, еще и не полезут в вагон. Конечно, фонарь потушили, тушенку, печенье и кока-колу наскоро прибрали, а затем залезли на средний ярус нар, в картонные коробки. Затаились…
Шаги помаленьку приближались. Сначала слышались только они, но уже минуты через две стали долетать звуки речи. Сперва невнятные, потом все более разборчивые.
— Когда маневровый подойдет? — спросил кто-то.
— Через полчаса. Как раз нам на погрузку. Пять-десять минут ждать будут, не больше. Так что вкалывать придется быстренько и без перекура.
Похоже, они были уже совсем близко. Еще через пару минут полезли на буфера и сцепку, затем — на дебаркадер пакгауза. Один, другой, третий, четвертый…
Сначала зазвякали ключи, потом щелкнул отпираемый ключом висячий замок на двери пакгауза, лязгнула железяка, снимаемая с пробоя, щелкнул еще один замок, врезной. Почти одновременно заскрипели створки двери пакгауза и с лязгом отодвинулась дверь вагона.
— Встали в цепочку! — распорядился тот же голос, объявлявший о том, что работать придется без перекура.
— Тут темно, как у негра в заднице, — ругнулся кто-то, — хоть бы фонарь дали…
— Лезь, лезь! Сейчас посветим…
Действительно, через пару минут загорелся небольшой фонарь, типа китайского, который подвесили за откидное колечко на гвоздь, вбитый в стену вагона. Это было совсем неплохо, потому что свет от фонаря шел в основном вниз и средний ярус нар оставался неосвещенным.
Зато свет фонаря осветил двух мужиков. Один, в теплой кожанке и ушанке, отошел в угол вагона, другой, в камуфляжном бушлате и вязаной шапочке, встал у двери.
— Ну, взялись! — долетело с дебаркадера. Мужику в бушлате передали оттуда коробку, он отдал ее обладателю кожанки, а последний поставил в угол. Коробки споро перемещались из пакгауза в вагон, мужики пыхтели, глуховато матюкались, но работали быстро. В противоположном от нар конце вагона быстро поднимался штабель из небольших, но, видимо, тяжелых коробок.

Влодавец Леонид Игоревич - Душегубы => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Душегубы автора Влодавец Леонид Игоревич дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Душегубы своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Влодавец Леонид Игоревич - Душегубы.
Ключевые слова страницы: Душегубы; Влодавец Леонид Игоревич, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн