Войнович Владимир Николаевич - Борода Линкольна 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Влодавец Леонид Игоревич

Черный ящик - 5. Московский бенефис


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Черный ящик - 5. Московский бенефис автора, которого зовут Влодавец Леонид Игоревич. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Черный ящик - 5. Московский бенефис в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Влодавец Леонид Игоревич - Черный ящик - 5. Московский бенефис без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Черный ящик - 5. Московский бенефис = 437.17 KB

Влодавец Леонид Игоревич - Черный ящик - 5. Московский бенефис => скачать бесплатно электронную книгу



Черный ящик – 5

OCR by Ksu Datch
Аннотация
Выполняя поручение своего папочки-авторитета по кличке `Чудо-юдо`, Дмитрий Баринов превращается из преследователя убийц в преследуемого. Но российские десантники не те ребята, которые пасуют перед трудностями! Замочить бандита или обвести вокруг пальца ментов — это для Дмитрия как два пальца… Но вот что делать, когда охоту за тобой ведет собственный родитель?..
Леонид Влодавец
Московский бенефис
Часть первая. БИОРОБОТ ДИМА
РАБОТА ДЛЯ БАРИНА
…Он очень хотел жить. Слишком хотел, потому и умер не сразу. Если бы он уперся и стало ясно, что ничего из него не выдавишь, мы разнесли бы ему башку гораздо раньше. Вру, конечно. Мы бы все равно его трясли до последнего…
Когда его брали, он все еще думал, что попал в ментуру или контрразведку. Поэтому и хорохорился, садясь в машину: вы еще, дескать, пожалеете! Не заметите, как погоны слетят! Да я тому позвоню, другому, третьему! Да за меня вам яйца поотрывают! Не орал, а шипел, и все пялил на нас глаза — боимся мы его или нет. А мы молчали, и рожи у нас были неподвижные, как у настоящих чекистов. И, пошипев маленько, он сник, утешившись тем, что дома осталась жена, которая позвонит адвокату, и его вытащат откуда угодно. Не знал, дурашка, что никакая жена уже никуда не позвонит, а будет спокойно лежать в ванной со сквозной дырой в голове. И что сделают это мужик с бабой, которые изображали понятых. Сам виноват, что не знаешь, кто с тобой на одной лестнице живет.
В машине он все крутил головой, пытался понять, куда его везут — в Бутырку, в Тишину или на Петровку. Но так и не понял — стекла были матовые.
— На все вопросы я буду отвечать только в присутствии моего адвоката! — насмотрелся американских фильмов, должно быть. Я их тоже видел, но не стал говорить: «Все, что вы скажете, может быть использовано против вас». Это ему, может быть, казалось, что он в Америке. А я-то знал, где мы находимся.
Мы привезли его в котельную, зажатую большими домами, окруженную жестяными гаражами и какими-то старыми сараюшками. Здесь ему можно было сколько угодно орать и кого угодно звать на помощь — идиотов идти в эту трущобу не нашлось бы, а милиция сюда приезжала только по утрам, посмотреть, нет ли какого свежачка, проткнутого перышком. Но, с тех пор, как нам эта котельная приглянулась, они перестали находить мертвецов, а потому вот уже полтора года вообще не появлялись в этих местах.
«Волга» притормозила в тупичке у двери котельной. Клиента выдернули из машины, резко впихнули в низкую дверь и сволокли по крутой лесенке в подвал. Только здесь он забеспокоился.
— Не понял, — спросил он испуганно, — вы кто?
Ему не ответили, и он сник, потому что до него начало что-то доходить.
По сырому, провонявшему крысами и мочой коридорчику его провели в угловую комнатушку. Без окон, без дверей, полна горница людей. При площади три на два действительно казалось, что народу много, хотя нас было всего четверо, он — пятый. В пол по центру комнатушки было вцементировано зубоврачебное кресло, а на столике у стены лежали в странном наборе слесарные и медицинские инструменты. И дверь у комнаты была крепенькая: с внешней стороны стальная, с внутренней — обитая резиной. Звукоизолирующей.
— На психику давите? — голос был без всякой наглости, но с надеждой. — На понт берете?
— Нет, — позволил себе слово Варан и поглядел на меня.
Я легонько кивнул. Варан дал клиенту под дых, но не на убой, а слегка, чтоб только усадить в кресло. Фриц и Мартын подцепили скорчившегося под руки и капитально пристегнули к креслу. Не ремешками, а стальными ошейничками, за руки и за ноги.
Рассевшись по табуретам, мы закурили и стали пускать ему в морду клубы дыма.
— Ребята, кто вы? — спросил клиент, уже совсем дрожащим голосом. Наверно, в его памяти срочно прокручивалось, кому он должен, у кого увел любовницу, кого обогнал на трассе, кого и где кинул…
— Угадай с трех раз, — хмыкнул Варан.
— Сколько? — спросил клиент, решив, что мы рэкетмены.
— Все, — осклабился Варан, — все с потрохами. Фриц, сидевший сзади, обеими ладонями снизу вверх хлопнул клиента по ушам.
— Уй, — взвыл тот, — с-суки!
Мартын добавил по щекам, не очень больно, но звонко и стыдно.
— За мат мы наказываем, гражданин Круглов, — сказал я до противности ментовским тоном. У того появилась надежда, и он пробормотал:
— Да что вы, в самом деле? Согласен на любые условия.
— Сначала, Круглов, поясните нам, если вас не затруднит, — произнес я голосом вежливого следователя, — какие у вас были взаимоотношения с Константином Малышевым по кличке Разводной?
— Это не я, мужики! Не я! — завизжал он. — Правда, не я!
— Конечно, не ты, — кивнул Варан. — А кто?
— Да что вы прицепились? У Разводного пол-Москвы таких друзей. Он урка! Откуда я знаю, за что его пришили?
— Знаешь, — сказал я. Варан понял без слов и воткнул сигарету между пальцев Круглова. Клиент завыл, но тут еще и Фриц стряхнул тлеющий комок пепла ему за шиворот. Пришлось ему, паскуднику, поизвиваться и поскрежетать зубками. Чуть-чуть запахло паленым.
— Вспомнил? — спросил я по-доброму. — Для кого ты искал киллера? Ты же посредник, падла!
Мартын включил в розетку паяльник.
— Есть время вспомнить, — заметил я, — через пару минут нагреется.
— Да я не знаю, кто хозяин! — глазенки забегали, Круглову не хотелось, чтобы на нем картинки рисовали. Но сказать было еще страшнее. Потому он и дождался, что ему прижгли ноготь на среднем пальце левой руки.
— Мне один козел позвонил, — роняя слезы, выстонал Круглов, — пообещал тыщу за комиссию.
— Имя, адрес, телефон?
— А то еще один ноготок поплавлю, — напомнил Мартын.
— Его Слава зовут, а где живет — не знаю. И телефона не помню.
— Врешь, — я сказал это уверенно, и паяльник вдавился в ноготь на правой руке. Визг и дерганья в кресле никого не разжалобили,
— 289-32-13, — выдавил Круглов.
— Уже неплохо. Сигаретку? — предложил я. Мартын сунул подследственному в рот свой недокуренный бычок. Круглов затянулся, на лице все еще стояла гримаса боли, в глазах мокрились слезы, а на лбу блестела испарина. Он мог и врать, конечно. Поэтому надо было взять небольшой тайм-аут. Успокоить, завести разговор о чем-то другом, а потом вновь спросить про телефон. Если произнес первые попавшиеся цифры, во второй раз скажет другие.
— А скажи-ка, дорогой Андрей Михайлович, — начал я вальяжно. — Значит, за комиссию тебе дали тыщу… Баксов, естественно?
— Не рублей же…
— А вся сумма какая? Быстро!
— Десять. Девять — ему, штуку — мне.
— И кому же ты их передал? А?
— Бабке, — поглядывая на паяльник, которым поигрывал Мартын, простонал Круглов.
— Где?
— Молчановский, 3, квартира 5, Мирра Сигизмундовна.
— Сколько бабушке отстегнул?
— Двадцать штук в деревянных.
Это было похоже на правду. Удобная вещь эти бабки. Оставил конверт с баксами и ориентировкой на Разводного, а сам ушел. И он киллера не видел, и киллер его не видел. А у Разводного — дыра в башке. На балконе дачки своей двухэтажной чаек попивал вечерком. Ближе, чем из-за речки, из лесочка зашибенить ему не могли. В сумерках, метров с трехсот, бесшумно. Девятимиллиметровая дозвуковая пуля, спецназовское оружие, в обиходе «винторез». Похоже, что это настоящий профи. Такой сам к бабке не пойдет. У него есть «шестерка», а то и не одна, которую можно сгонять к бабке за конвертом. Хорошая версия, только ведь надо знать, что бабка эти деньги отдает именно тому, кому надо. Да и киллеру надо сперва разъяснить, какие условия… Недоговаривает наш клиент.
— Значит, — сказал я спокойненько, — отдал ты бабушке денежки, причем не свои, а друга Славика Бесфамильного и сел ждать, пока эта бабушка Мирра Сигизмундовна, героиня минувшей войны, откопает свою старую добрую снайперку, которой фашистов крошила, а потом стрельнет с балкона по Косте Разводному? Так, выходит?
Фриц, Варан и Мартын лупанули его с разных сторон кулаками.
— А ну, живо, телефон Славика!
— Сказал же, — сглатывая кровь из носа, прошепелявил Круглов. — 289-32-13.
— Кто тебя с ним знакомил? Не врать! Не врать, лярва! — не люблю бить сам, но ударил. — Говори!
— Звон познакомил, Звон. Званцев Сергей Михайлович.
— Адрес, телефон?
— Он не москвич, из Запрудненска. Со Славиком вместе сидели.
— Статья?
— Вроде разбой…
— А со Звоном ты где познакомился?
— У Вики. На дне рождения. Он в гости приезжал к бабе, а та Викина подруга. Там скорифанились, он мне по дешевке турецкую кожу отдал, куртки и пальто.
— Он что, челночит?
— Не знаю… Может, грабанул кого-нибудь. Я на этой коже семь лишних лимонов нагрел.
— Молодец, крутой бизнесмен… — похвалил с иронией Варан.
— А где со Славиком познакомились?
— В баре, Звон мне отдал партию сигарет, которую ему Славик предложил. Тоже со скидкой.
— Почему он тебе заказ на Разводного отдал? В глаза! В глаза гляди!
Мартын ткнул его паяльником в руку. Зашипело, завоняло горелым мясом.
— Потому что знал! — выкрикнул клиент. — Больно! Уй-я-а!
— Еще больнее будет. Значит, Славик спросил, нет ли у тебя на примете нормального мокрушника, верно?
— Да, почти так…
— И Звон об этом тоже знал, верно?
— Знал. Он из-за этого и сводил со Славиком. Проверял, наверно, прежде чем вывести.
— Ну а теперь колись, если не хочешь, чтоб тебе паяльник вставили: все, что знаешь о киллере!
— О киллере, бля буду, — ничего не знаю. Только посредника видел и то один раз. Леха его зовут — и все. Меня на него Рожман вывел.
— Это, стало быть, товарищ Рожков Михаил Иванович? — этого я знал. — И по какому же делу он тебя вывел?
— Когда абреки хотели свою крышу на мою палатку повесить. Рожман сказал: «Не пожалей трех тысяч баксов — отдай Лехе и ничего не бойся». Черные просили семь. Я решил дать Лехе. Он взял пятьсот задатком. Через сутки абреков пришили. Всех троих. Они ничьи были, залетные. Когда я отнес бабке расчет, она дала записку: «Будут клиенты — направляй ко мне». Записку бабка дала прочесть, а потом сожгла.
— И много ты клиентов к Лехе наладил?
— Немного, трех… Славик четвертый.
— И каждый раз по тыще комиссионных?
— Ну… Пустите, ребята, я ж не знал, что вы от Разводного!
Положим, мы вовсе не от Разводного, но это очень хорошо, что ты об этом не знал. А то еще долбанул бы нас из своей «помпы», сдуру-то…
— Может, и правда, отпустим? — спросил я каким-то ленивым тоном. Приятно дать человечку еще несколько минут надежды на то, чего не будет.
— Как знаешь, начальник, — с такой же ленцой отозвался Варан. — Я бы не отпускал…
— Ну, ты крут! — пожурил я Варана. — Мужик вроде толковый… Круглов, ты толковый или нет? А?
— Ребята, — он аж засиял весь от восторга, — да я понятливый! Я никому, ни гугу! Только пустите! А то у меня жена с ума сойдет! Она ж шебутная, в милицию побежит, к адвокату… Шухер будет…
— Понятно, понятно, — остановил я его. — Отпустим, только скажи нам еще пару слов без протокола — и все. Будешь свободен, как птица в небе. Согласен?
— Все скажу! — похоже, он был готов по-настоящему.
— Хорошо. Ты отследил хату Разводного? Быстро!
Он сглотнул слюну, прищелкнув языком, будто покойный Ильич-2, и, все еще с надеждой глядя мне в глаза, пробормотал:
— Я… Вы ж обещали, мужики.
— Все верно, — развел я руками. — Раз обещали — никуда не денешься. Отстегните его!
Варан и Мартын стали отстегивать Круглова от кресла. У него на лице даже появилась улыбка. Ну и дурак же ты, братец! В тот самый момент, когда Круглов встал с кресла, Варан гвозданул его ребром ладони по шее. Не насмерть, только чтобы вырубить.
— К топке? — спросил Варан, и я кивнул. Клиента выволокли в коридор и протащили к лестнице, ведущей еще на этаж глубже в землю. Повеяло жарой. Даже немного преисподней…
Круглова привязали проволокой к двухметровой доске, плотно прикрутив руки к туловищу, ноги примотали в двух местах — повыше колен и у щиколоток.
Фриц зачерпнул кружку воды из бачка, стоявшего у стены, и плеснул в морду «подследственному». Тот ерзнул, дернулся, проныл:
— Мужики, вы ж обещали! Креста на вас нет…
— А мы комсомольцы, — пошутил я. — Нам не положено.
— «Не расстанусь с комсомолом! Буду вечно молодым!» — покривлялся Мартын.
— И ты — тоже… Варан открыл заслонку ломиком — пригрелась. Внутри гудело пламя — нехилое.
— Париться, говорят, любишь? — заметил Варан. — Полторы тыщи градусов устроит, или еще накочегарить?
— Вы что?! — глаза у Круглова выползли из орбит.
— Еще разок телефон Славика! — спросил я голосом робота, в то время, когда Фриц с Мартыном, стараясь не подходить к топке ближе, чем на полметра, поставили доску на край этого окошка в ад.
Перед смертью не врут, тем более, когда доска уже горит, и плавятся подошвы ботинок.
— 289-32-13! — корчась на доске, выкрикнул он, еще надеясь на что-то…
— Спасибо! Спасибо, дорогой, — сказал я, — не соврал, значит… Раз-два — взяли!
И, чуть приподняв доску, мы вчетвером вогнали ее вместе с Кругловым в пышущее адским жаром жерло топки. Сразу же вспыхнула одежда, из глотки вырвался последний истошный вопль:
— Уо-а-а-а-я-а-а! — я еще успел углядеть, что у него там, в огне, лопнули глаза, налысо сгорели волосы…
— Все, что могу, сынок! — сказал я, выдернув из-под куртки «макара», и выстрелил через пламя в его обритый огнем затылок…
Варан захлопнул заслонку, пламя загудело с удвоенной яростью.
— «Бьется в тесной печурке Лазо…» — промурлыкал Мартын.
— Зря ты, Капрал, патрон извел, — заметил Варан. — Пулька в угле останется. Хоть и расплавится, а не выгорит.
— Ерунды не говори, — мрачно сказал я. — Там решетка, все в поддувало стечет. В общем, так: мы с Фрицем уезжаем. А вы с Мартыном немного поработаете. Чтоб порошок был кондиционный. Завтра можете отдыхать, но не вусмерть. По пятьсот на мелкие получите…
— «Товарищ, я вахту не в силах стоять, — сказал кочегар кочегару…» — пропел Мартын, похрустев баксами.
— Нормально, — кивнул Варан, пряча свою долю.
«Волга» стояла на месте, Фриц сел за руль, выкатил ее задом из тупика. Я развалился на заднем сиденье.
— Тебя куда? — спросил Фриц, осторожно выруливая из лабиринта гаражей и сараюшек.
— В тот же двор, откуда брал, — сказал я. — И сразу же обратно, к пацанам. Тебе шестьсот, за вождение. И тоже, смотри, не усердствуй… Послезавтра нам нужен водила. Не подведи.
— Как можно, командир! Сто грамм — не больше.
Выкатили на более-менее проезжую улицу. Светящиеся часы на приборной доске «Волги» показывали второй час утра. Фриц молчал. Он не сильно гнал, хотя по таким пустынным улицам можно было и поскорее. Это Фриц делал правильно, потому что гаишников еще не разморило, и они могли прицепиться к чему угодно. Особой опасности в этом не было, но тратиться на них мне не хотелось.
Во дворе «сталинского» восьмиэтажного домищи я выскочил в заднюю дверь, махнул ручкой Фрицу. Он тоже поднял ладонь на манер покойного Адика Шикльгрубера. (За эту манеру прощаться его и прозвали «Фрицем».) «Волга» ушла со двора через подворотню, а я, глянув по сторонам и убедившись, что никто меня не сглазит, сбежал по узкой лесенке, спрятанной под жестяным навесом, к двери, ведущей в полуподвал восьмиэтажки. Ключик от нее у меня был. Щелчок! — и я внутри. Включив фонарик, я спустился в бывшее бомбоубежище. Должно быть, при товарище Сталине думали, что тут можно от атомной бомбы отсидеться. Какие-то нары даже имелись. Плакаты на стенах еще не выцвели: «Оповещение населения…», «Действия по сигналу о ядерном нападении»…
Я миновал все эти реликты «холодной войны» и толкнул маленькую незапертую железную дверцу. За ней было еще помещение, с нарами и плакатами, а в одной из его стен — квадратный люк-лаз. На тот случай, ежели супостатская бомба завалит шедевр архитектуры эпохи сталинизма, и он, грохнувшись, засыплет тот самый вход в убежище, через который я сюда вошел. Лаз представлял собой длинную и довольно извилистую бетонную трубу квадратного сечения. Метров пятьдесят я прошел по нему на коленях, пока не нащупал справа, в стенке трубы, еще один лючок.
Этого лючка сталинские конструкторы не предусматривали. Я его предусмотрел, на всякий случай. Лаз за «моим» лючком был поуже, чем сталинский, Но зато он вел туда точно, куда мне было нужно. Еще тридцать метров, снова лючок. Открыв его, я очутился в сухом подземном колодце со скобами. По скобам наверх — и вот я в подвале.
Подвал этот располагался в одном из недавно отреставрированных особнячков, располагавшемся довольно далеко от дома, во дворе которого я простился с Фрицем. А особнячок принадлежал теперь на правах частной собственности фирме «Барма», генеральным директором и владельцем которой являлся господин Михаил Баринов, мой младший братец. Я у него числился на должности «референта по специальным вопросам» с окладом в 400 «гринов» в месяц и свободным графиком посещения.
Тут горела только слабая дежурная лампочка, освещавшая представительский «Кадиллак», на котором мистер Майкл Баринофф выкатывал на сборища фирмачей и прочей шушеры. Подвал был гаражом и мастерской для текущего ремонта заокеанской тачки.
Я потопал к дверце шкафа, встроенного в стену подвала. Там механик-водитель «Кадиллака» держал свою спецуру. Он и понятия не имел, что если как следует надавить на верхнюю, потолочную часть стенного шкафа, то выяснится, что она не бетонная, а из папье-маше… Я вошел в шкаф, запер за собой дверь, надавил — и крышка поднялась, открыв мне дорогу наверх, еще раз по скобам.
Доску из папье-маше я задвинул на место, а скобы вывели меня в узкую клетушку на уровне первого этажа. Почти такой же шкаф, как в подвале, только вовсе без дверей и чуточку пошире. Сюда можно было попасть лишь через люк сверху или через люк снизу. Узкий, замаскированный под каменную плитку пола. Закрыв его за собой, я разделся и спрятал в пластиковый мешок всю одежду, кроме трусов и майки, а также пистолет с кобурой.
С мешком под мышкой я полез выше и поднял головой верхний лючок. Через него я попал в ванную комнату, располагавшуюся позади кабинета нашего генерального. В эту ванную мистер Майкл Баринофф водил трахать секретаршу Люсю. Наверно, можно было раздеться и здесь, но в клетушке под ванной было спокойнее. Не хотелось, чтобы какая-нибудь лишняя ниточка от куртки или тряпичка с каплей крови остались на полу и привели к каким-нибудь неприятным последствиям. Скорее всего ничего страшного бы не произошло, в этой ванной бывал лишь ограниченный круг лиц, но… береженого Бог бережет! — как сказала одна монашка, надевая презерватив на свечку.
Трусы и майку я запихнул в пакет, влез в ванну и пустил воду. Долго париться времени не было, но ополоснуться требовалось. Все-таки от ползанья по подвалам и котельной аромата не прибавилось. У Мишки тут шикарный набор всего, что нужно: шампуни, дезодоранты, фен, одноразовые станки… А смену чистого я прихватил с собой и оставил в предбаннике, в толстом чемоданчике типа «президент». Здесь же висит двубортный пиджак делового человека, темно-синий в белую полоску галстук. А бандитскую курточку, рэкетирские штаны линяло-зеленого цвета и пушку в кобуре джентльмен положит в «президент»…
В кабинете генерального светился экран компьютера и работал магнитофон с закольцованной кассетой, на которой был записан звук щелчков клавиатуры, невнятное бормотание мистера референта «со свободным графиком посещения». Это должно было убедить охранников Валю и Вову, что любезный брат хозяина пашет как проклятый во благо фирмы «Барма» аж до двух часов ночи. Думаю, что и компетентные органы вполне удовлетворились бы. Топтунишка, которого мы запеленговали достаточно быстро, еще в прошлую пятницу обежал вокруг особняка и убедился, что, кроме выхода через парадное крыльцо и выезда из подземного гаража, никаких других выходов из нашего заведения нет. Они поставили наблюдателей с оптикой на чердаке небольшого домишки, располагавшегося напротив угла нашего особнячка, и решили, что все держат на контроле. Они видели, что я вошел в офис, появился на втором этаже и опустил защитные шторы, за которыми, однако, просматривался свет и мерцание компьютерного экрана. Теперь я просто обязан был выключить магнитофон, убрать из него кассету кольцовку и запихнуть вместо нее любимый Мишкин «Лед дзеппелин» — он от него в восьмом классе сходил с ума и по сей день слушает не отрываясь. После этого убрать кассетник в стол, выключить компьютер, верхний свет и спуститься в фойе к Вале и Вове…
— Ну, Дмитрий Сергеевич, вы — трудоголик! — подивился Вова. Он бодрствовал, а Валя похрапывал на топчане в вахтерской.
— Работа такая, — развел я руками, и Вова выпустил меня на улицу, где за рулем джипа «Чероки» дремал мой давний знакомый Юра Лосенок.
Я постучал в стекло, украдкой бросив взгляд на слуховое окно того самого чердака. Да, они смотрели. Я словно бы чуял их, этих гляделок паршивых… Нате, убеждайтесь, я только-только работу закончил! Пашу, как папа Карло! Хоть и на брата-эксплуататора, но за баксы. Все, интервью закончено. Пора лезть в машину.
— Ну и здоров ты вкалывать, — проворчал Лосенок. — Миллиард, что ли, по рублю пересчитывал? Никак с тобой не угадаешь, когда домой вернешься.
— Лосенок, — сказал я строго, но очень внятно, — тебя на фирме никто не держит. В свободной стране живем, капитализм строим. Хошь — покупай себе трейлер, как Леня Голубков, и зарабатывай деньги. Не могешь — сиди здесь, дрыхни по полдня и получай тыщу баксов ни за хрен собачий.
— Да я разве против? — сказал Лосенок. — Жена, понимаешь, ревнует…
— Драть тебе ее нужно, — посоветовал я, — и лучше — в переносном смысле. А то ты сейчас придешь домой, засосешь стакан — и храпака до утра. Вот жена и ревнует. Нет бы вернуться, впиндюрить ей как следует — вот сердце и успокоишь.
— Она уже спит сейчас… — пробубнил Лосенок.
— Разбудишь! Еще спасибо скажет.
— Ладно. Куда едем?
— Домой, куда ж еще?
«Чероки» зафырчал, словно бы ругаясь на этих русских обормотов, которые заставляют его ездить по избитому асфальту, а то и вовсе без оного, ополаскивают из ведра и заливают в баки неведомо какой бензин. Меня его фырчание не волновало. Беспокоило другое — не пошлют ли «гляделки» за мной «хвоста». Конечно, это не божий день, когда в четырехрядном потоке не сразу углядишь, кто к тебе прицепился: вон те «Жигули» или какой-нибудь «мерс». Улицы пустые, за километр видно, кто впереди, кто сзади.
Конечно, там, на чердаке, не дураки сидели. Они имели рацию и доложили тем, кто ждал своего часа в машине, припаркованной на боковой улочке, примерно в километре по курсу нашего джипа. Расчет простой: я, простачишко, буду глядеть назад, успокоюсь, что не увижу никакой тачки, отъезжающей от дома со слуховым окном, а на ту, что появится после, могу и внимания не обратить. Поэтому я все поглядывал то назад, то вбок.
— Да вот они, — радуясь, что увидел «хвостов» раньше меня, хихикнул Лосенок. — У обочины, в моторе копаются. Сейчас отпустят метров на пятьсот и пойдут за нами. Спорим?
— Нормально, — сказал я. Мы миновали стоящую у обочины белую «девятку». У нее был открыт капот, но остроглазый Лосенок по-шоферски углядел, что они, то есть два плотных мужичка у «девятки», не столько смотрят на то, что в кишках у машины, сколько на улицу в нашу сторону.
Они действительно пошли за нами. Не приближались, но и не отставали. Решили домой проводить? Зачем? Я и так доеду.
— Прибавить? — спросил Лосенок.
— Не надо. Там впереди, по-моему, гаишники…
Что-то уж очень спокойно я это отметил. Впереди помигивало синее пятнышко, виднелись силуэты нескольких машин. А может, меня брать собрались? Сейчас выйдет какой-нибудь хрен с жезлом, махнет: «К обочине!» Дернешься вперед — кинут поперек «крокодила» с зубками или поставят трейлер. Дальше — по известному сценарию: «АКС-74у» к спине: «Руки на капот, ноги шире плеч…» А что у вас, гражданин, в чемодане? Ах, пушечка! Да со свеженьким нагарчиком! Как интересно! А на рукаве у вас, господин-товарищ, чего-то красненькое! Замочили, наверно, кого-нибудь? Ай-яй-яй! Что ж вы, гражданин, так неаккуратненько!»
Точно, балда я, гражданин начальник. Надо мне было не рисковать, а оставить пушку вместе с бандитской курточкой и прочей труниной там, под ванной, в секретной клетушке. После забрал бы. А теперь трясись, господин Баринов Дмитрий Сергеевич.
Зря трясся. Авария впереди была — всего и делов-то. Дальнобойный «КамАЗ» «жигуленка» в багажник поцеловал. Гаишники чего-то меряют, щоферюги ругаются. «Скорой» нет, значит, все нормально.
— Притормози, — велел я Лосенку. Тот глянул на меня, как на психа, но остановился.
— Товарищ капитан! — спросил я, выходя из машины уверенным шагом хозяина новой жизни, честного совете… то есть, тьфу ты, российского бизнесмена. — Помощь не нужна?
— Спасибо, — вежливо ответил гаишник, — все целы, все в порядке.
Интересно! То ли у меня рожа на какого-нибудь депутата похожа, то ли гаишник интеллигентный попался…
Я уже собрался садиться в машину, бросив косой взглядик назад, туда, откуда должен был подъехать наш «хвостик», но тут от битого «жигуленка» к нашему «Чероки» подбежала, цокая каблуками, черноволосая девушка в белом плаще. В руке она тащила скрипичный футляр.
— Простите, — сказала она, немного запинаясь от волнения, — вы меня не подвезете?
— И не боитесь? — спросил я. — Везде предупреждают: не садитесь в машину к незнакомому мужчине.
— А тем более — к двум, — поддакнул Лосенок, нервно глянув назад. «Девятка», не сбавляя хода, промчалась мимо нас и ушла вперед. Глаза словно бы сфотографировали ее номер: «45-38 МКМ». Ментовский, выходит: «Московская Краснознаменная милиция». Неужели оперы пошли такие дурные, что не могли что-нибудь другое повесить?
— Знаете, — сказала девушка до ужаса наивным тоном, — вам я почему-то верю.
— Садитесь, — сказал я, — сегодня как раз тот единственный вечер, когда я не насилую случайных попутчиц. Куда вам?
Она назвала адрес, и я вспомнил, как десять лет назад отец, которого я тогда звал в глаза Сергеем Сергеевичем, а за глаза — Чудо-юдом, впервые привез меня на «Волге» на эту самую улицу. Там за Николаем Коротковым до сих пор числилась однокомнатная квартира. В том самом доме, номер которого назвала наша пассажирка.
— Вам, случайно, не в тридцать девятую квартиру? — поинтересовался я.
— Нет, в сороковую, — хлопнув глазками, удивилась скрипачка. — А что?
Голосок у нее был почти как у семнадцатилетней, но личико смотрелось минимум на двадцать пять. Не маленькая — за метр семьдесят, не худенькая — килограммов на шестьдесят потянет. Плащ скрывал фигуру, но вряд ли это было что-то экстра-класса. Нет, она могла быть за себя совершенно спокойна.
— С концерта? — спросил я.
— Да нет, — потупилась девушка, — я в ресторане играю…
— И где же?
— В «Чавэле», знаете? — девушка опять смутилась.
— Понятия не имею, к сожалению. Я нынче в рестораны не хожу — все дела, дела… «Чавэла», как я понимаю, что-то связанное с цыганами?
— Ага, — кивнула пассажирка, — ресторан с цыганами. Я у них в ансамбле на скрипке играю.
— Так вы цыганка? — удивился я. И даже вроде бы обрадовался. Я ведь в детстве немного цыганского молока попробовал…
— Нет, — девушка мотнула своими черными, поблескивавшими при свете ночных фонарей волосами. — Я — украинка. Меня зовут Таня Кармелюк. А когда я соло играю, объявляют: «Кармела!»
— Почти Кармен, — заметил я. — Очень цыганское имя. Но красивое.
Представляться ей я не собирался. Какая ей собачья разница, кто ее подвозил? Баринов, Коротков, Браун, Родригес… Можно было как угодно назваться, но не хотелось. Тем более что пронырливая «девятка» «45-38 МКМ», видно, хорошо знавшая, как прятаться, опять вынырнула откуда-то сбоку и пошла за нами.
— Тупые какие-то! — пробормотал под нос Лосенок. Кармела-Таня вскинула свои густые, нещипаные брови, но ничего не сказала. Я тоже, хотя в отличие от нее догадывался, чем недоволен Лосенок. Ребята не просто «пасли» нас, они мозолили нам глаза. Зачем? Что, они не знают, где живет господин референт фирмы «Барма»? Знают. Я человек легальный, семейный, женатый, с пропиской… Правда, в двух местах и на разные фамилии, но не в этом же дело! Они хорошо осведомлены, что товарищ Юрий Андреевич Лосев, он же Лосенок, честно и благородно работает в «Барме» с окладом в 1000 баксов и в его обязанность входит развозить по домам горящих на работе сотрудников фирмы, вроде вышеупомянутого референта с ненормированным рабочим днем и свободным
графиком посещения. Какие проблемы? Если вы, товарищи менты, комитетчики-контрразведчики или кто там еще, хотите узнать, что гражданин Баринов Дмитрий Сергеевич делает предосудительного, возвращаясь с работы домой, то не маячьте. Привлеките пару-тройку машин, расставьте их на маршруте и меняйте помаленьку… Не могу же я на эту вашу «девятку» так долго любоваться.
— Приехали, — сказал Лосенок, притормаживая. Умный парень, остановился не у самого дома, а не доезжая.
— Сколько я вам должна? — спросила Таня.
— Бог с вами, не разоримся! — отмахнулся я и захлопнул дверцу за Таней. Она зацокала вперед, а мы поехали дальше. Упрямые обладатели ментовского номера все на той же дистанции перлись за нами.
— А может, это не контора? — прикинул Лосенок.
— А кто? «Лига защиты животных»?
— Вот влепят они нам где-нибудь за городом пару очередей — тогда посмеешься! — зло сказал Лосенок. Он всерьез это сказал, и мне чуть-чуть поплохело. А почему бы и нет? Все люди, все человеки. Конечно, это не из-за Круглова. Но ведь до того был еще не один клиент, и кое-где оставались ниточки, за которые могли потянуть, особенно — по самым ранним делам… Опыта было мало. То, что для ментов — отмазка, для крутых ничего не значит. Конечно, мало шансов, что выкопали эти хвостики, но все бывает… Тогда «МКМ» — просто для успокоения. Сейчас мы пойдем по Можайке — там вряд ли. Борзеть и строчить на улице или большой дороге захочет только самоубийца. Это менты не найдут свидетелей, а наши — найдут. И тогда у многих кишки повиснут сушиться на проводах. Прежде всего у заказчиков. А заказчикам, если таковые имеются, есть что терять, кроме своих цепей… Могут, конечно, подставить дурачков, какую-нибудь шпану, решившую поиграть в киллеров. По поведению — вполне похоже, но я их все-таки немного разглядел, и впечатления такого, что это мальчики-хулиганчики, не сложилось. Плотные мужички выглядели довольно солидно и профессионально. Такие, если б уж собрались нас делать, то довели бы до поворота на лесную бетонку, по которой в это время суток никто не ездит. Почти десять верст — и все лесом. Правда, на «девятке» догнать «Чероки» им вряд ли удастся. А если там, в лесу, на каком-то километре нас ждут? Эта прилипчивая «девятка» может быть только наводчицей. А там, в лесу… Блин, да что ж я такой мнительный стал?
Тем не менее я выдернул из специального ящичка, укрытого в спинке сиденья, радиотелефон. Такой я стал экипированный нынче! В телефон этот можно было говорить все, что угодно. Ни один посторонний товарищ не услышал бы ничего, кроме длинного и нудного «пии-и-и». Зато нужный мне товарищ — в данном случае отец — услышал бы все, что нужно, в радиусе 100 километров.
— Алло, — сказал динамик. — Слушаю.
— Это я. За мной идет «45-38 МКМ». От самого офиса.
— Белая «девятка»? — переспросил Чудо-юдо. — Два парня?
— Так точно.
— Плюнь и разотри, — отец уверенно отключил связь.
На душе полегчало. «Девятка» держалась еще три-четыре минуты, а затем круто развернулась и дунула в противоположную сторону. Больше мы ее не видели. Мы спокойно доехали, бесхвостыми до нужного поворота в лес, без всяких приключений прокатились по лесной бетонке и уперлись в высокие железные ворота, преграждавшие въезд в закрытый поселок, где обитала теперь вся наша большая и дружная совет… тьфу! р-русская семья.
Автоматчики в бронежилетах и касках-сферах осветили нас и машину, глянули пропуска, открыли багажник и убедились, что лишних людей в машине нет.
— Проезжайте, — сказал старщий. Створка ворот ушла вбок, и «Чероки» пересек заветную линию, отделяющую нас от родного дома.
— Уф-ф… — выдохнул Лосенок. — Ну и работа!
Я только хмыкнул. Да, вот такая теперь у меня была работа. Прямо, как у барина…
ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ
Лосенок покатил по улице, напоминавшей все ту же лесную дорогу, по которой мы приехали в поселок. Отличие было только в том, что вдоль улицы тянулись высокие и глухие бетонные заборы. Огоньки домов, стоявших в окружении высоченных деревьев за этими заборами, были почти не видны. Светились только фонари у наглухо закрытых ворот. Впрочем, очень может быть, что окна вообще не светились, так как был уже четвертый час утра. Почивали мирные жители. Готовились к трудовым свершениям.
Вот и наши ворота. Лосенок бибикнул. С лязгом открылась калитка, вышел парень в камуфляжной куртке, по-моему, Толя. Позевывая, открыл ворота, и мы въехали во двор.
— Спокойной ночи, — сказал я, хлопнув Лосенка по ладони, — не забудь жену оттрахать, чтоб не ревновала. Спи, пока не выспишься. Завтра я без тебя обойдусь.
Лосенок покатил машину в гараж, а я забежал по гранитным ступенькам в новую усадьбу отца родного. Это, конечно, была уже не та дача, где мы когда-то размечали бассейн и сауну. Ту дачу теперь приобрел за кровные полтораста лимонов Игорь Чебаков. Он так раскрутился, что не остановишь, но сказать откровенно, хоромы его, по сравнению с дворцом Сергея Сергеевича, — просто фигня на постном масле. Флигель, куда мы поселили Лосенка с супругой и ребенком, лишь чуть-чуть похуже. Сколько стоит то, что для Чудо-юдо соорудили турки, я даже не прикидывал. Сюда можно президентов приглашать и даже на постой ставить. По нормальной советской раскладке можно впихнуть семей с полста, и еще место останется. Однако проживают тут с постоянной пропиской всего три семьи. Отец и мать, я с Ленкой и Мишка с Зинкой, плюс четверо детей: наши с Ленкой Колька и Катька и Мишкино-Зинкины Сережка с Иркой. Родители обитают в центральной части дома, в правом крыле я с семьей, а в левом — Мишка со своими. На мою личную жизнь от щедрот родителя выделено три спальни — наша с Ленкой супружеская и две детских — у Кольки своя и у Катьки своя. Далее: комната для детских игр мелкого хулиганья, два рабочих кабинета, столовая, гостиная, ванна, туалет и кухня. Точно такой же джентльменский набор выдан и Мишкиной команде в его крыле. Само собой у каждого крыла отдельный вход, но есть и общий парадный подъезд, через который можно угодить в просторный холл с зимним садом, фонтанчиком на первом этаже и залом для приемов — на втором. А на третьем апартаменты отца и матери. В пристройке, куда можно попасть из холла, — спортзал, бассейн и сауна, но уже совсем иного класса, нежели та, которой теперь пользуется Игорь Чебаков.
Сестры Чебаковы учились со мной на одном курсе. Мы под мудрым руководством Сергея Сергеевича, конечно же, поступили. Поначалу я вкалывал довольно усердно, а доставшееся в наследство от Брауна знание английского и испанского заметно облегчало дело. Кроме того, обучение по тем методикам, которые придумал отец, зарядило мою башку довольно плотно и сойти за умного ничего не стоило. Примерно так же было и у близнецов. Два курса мы выдержали. Третий — уже балдели. Я заметил, что на экзаменах получаю пятерки там, где другим ставят трояки, а чистые провалы оцениваются в четыре балла. С близнецами была та же история. Институт был процентов на семьдесят «блатной», так что наши «успехи» в глаза не бросались. Когда меня кто-либо из преподавателей спрашивал, кто мой папа, и я отвечал: «Баринов», то слышал в ответ многозначительное: «А-а!», после чего ниже четверки я уже не получал.
В те времена дворца еще не было. Я жил на городской квартире Чудо-юда, то есть, как ни непривычно мне это было говорить, с отцом и матерью. А ту однокомнатную, что родитель подарил мне еще до того, как признал сыном, я забесплатно сдал близнецам. Старый Чебаков был очень против этого. Он считал, что не хрен этим соплюхам жить отдельно, отбиваться от дома и от хозяйства. Но мамаша Чебаковых, Валентина Павловна, была очень довольна. Ей отчего-то казалось, что ее дочерей обязательно изнасилуют в электричке, если они будут ездить из Москвы домой. О том, что ее дочерей могут оттрахать без применения насилия, она как-то не думала. Игорь уверял ее, что взял с меня честное слово приглядывать за близнецами и не фиг за них бояться. Честное слово я держал. Это было очень легко сделать, потому что близнецы сами от меня не отлипали, влюбиться они в меня вряд ли влюбились, но вот замуж выйти прицелились обе. У нас в доме они были давно своими, мать они очаровали, а Чудо-юдо в них нуждался, ибо продолжал свои эксперименты. По курсу стали распространяться слухи, что у нас групповой брак и так далее, хотя на самом деле до третьего курса все шло пристойно и безо всякого секса. Скорее я считал их своими сестрами.
Но тут явился Мишка, закончив эту самую Сорбонну. До этого он дома не появлялся даже на каникулах. К нему ездили отец и мать. Письма и открытки присылал обычно по случаю праздников, да и то некоторые пропускал. Что он там делал в свободное от работы время — неясно, но, судя по всему, даром времени не терял. Во всяком случае, он уже тогда начал закручивать какой-то бизнес и денег у него хватало и на Канары, и на Балеары, и даже на Таити. Видимо, Сергею Сергеевичу все это доставляло некоторые хлопоты, потому что время самых крутых перестроек еще не пришло. Мишку все-таки вытащили из Европы и пристроили в какую-то международную контору, но со стабильным сидением в Москве. От большой тоски по Европе мой младший братец и довел наше целомудренное общество до грехопадения. Все вышло как-то раз под Новый год, который мы встречали в моей персональной однокомнатной. Выпили, закусили, потанцевали, а потом вышел, по выражению из «Калины красной», «маленький скромный бордельеро». Вроде бы все было очень приятно и без грубости, но положение осложнилось тем, что близнецы не только потеряли невинность, но еще и умудрились одновременно залететь… Потом они ровно три месяца нам с Мишкой ничего не говорили, хотя ни в чем не отказывали. Под веселье все абортические сроки были пропущены, а затем эти хитропопые существа доложили о своем состоянии, но не нам, а нашим родителям.
Вся пикантность ситуации была в том, что мы с Мишкой в ту роковую новогоднюю ночь были в прилично ужратом состоянии, а близнецы даже в голом виде выглядели довольно одинаково. Пресловутую родинку на шее, как и прочие различающиеся детали, наши косые глаза не запомнили, и кто из нас кого имел первым — не запомнили. Но зато хорошо запомнили, что после процедуры лишения невинности, ближе к утру, состоялся еще один трах со сменой партнерш.
Наверно, если б Чебаков-старший не допился до инфаркта еще в феврале, то он хватил бы его в марте. Игорь, оказавшись в доме за главного мужика, чего-то развыступался и даже собирался набить мне морду, но в результате получилось наоборот, и мы, помирившись, приняли историческое решение. Мишка вообще-то немножко упирался, но тут ему вновь посветила загранка, причем с обязательной женитьбой — иначе не выпустят. В апреле мы все дружно расписались в один день, и на свадьбах сэкономили немало. Кому с кем подавать заявление, разыграли на спичках. Я вытянул длинную, символизирующую Елену. Выдернул бы короткую — оказался бы мужем Зинки. Всем четверым было абсолютно по фигу.
Дети родились в сентябре — в течение одних суток. Не близнецы, но двойняшки. По мальчику и по девочке. Некоторое время мы все приглядывались, на кого кто похож, но потом плюнули. Мы ведь с Мишкой тоже оказались очень похожими. Не так, конечно, как Зинка с Ленкой, но то, что мы с ним родные братья, мог углядеть любой. Поэтому примирились на том, что все колхозное…
Теперь все четверо уже ходят в школу. Здесь же, в нашей «закрытой деревне». Уже год, как мы стали жителями этого дворца и крутимся каждый в своей сфере…
…Я прошел через свой подъезд и поднялся на второй этаж. На всякий случай заглянул в комнату Кольки, потом — Катьки. Малолетние хулиганы сопели мирно и успокаивающе. А на третьем этаже горел свет…
Лена сидела в кресле и дремала. Пульт дистанционного управления телевизором лежал у нее на коленях. Сам телевизор был выключен. На столике, справа от кресла, стояли две чашки и кофейник. По другую сторону на диване посапывала Зинаида. Наверно, Мишка сегодня где-то загулял. Сестрицы попивали кофеек и перемывали нам кости, покуда не заснули.
Супруга моя четко знала, как не допустить незаметного прохода мужа. Кресла, столик, диван составили нечто вроде баррикады, перелезть через которую совершенно бесшумно даже ниндзя не сумел бы. В принципе мне это было и не очень нужно.
— Тук-тук-тук! — сказал я, постучав по столику.
Ленка нехотя подняла руки вверх и потянулась:
— Который час, а?
— Четверть четвертого.
— А мы, значит, только что пришли? — Лена встала, уперла ладонь в свое увесистое левое бедро, прикрытое алым махровым халатом, и прищурилась. — Где моя большая скалка?
— Не знаю, — пожал я плечами, — может, ты кого-нибудь другого била, а?
— Ну-ка, принюхаемся… Интересно, какой же бабой от нас пахнет? — эта кривляка потянулась ко мне ноздрями, смешно вытянув шею.
— Только одной, — уверенно ответил я, укладывая ладони на мягкие бока, тепло и умиротворяюще ощущавшиеся под халатом, — Ленкой Чебаковой. Маленькой, жирненькой хрюшкой.
Да, это была уже не тощенькая длинноногая воображуля времен моего лжедембеля. Все округлилось, наполнилось, а кое-где и правда немного ожирело. Особенно после родов.
— Ах ты, гнусный волчище! — Ленка сделала страшную рожицу. — Я тебя не боюсь! Идем, сразимся!
Это уже была и вовсе игра. Бесконечная, глуповатая и смешная игра в Хрюшку и Волка, в Маугли и Багиру, в Пони и Ослика… Она тянулась уже семь лет и вроде бы не наскучивала, хотя порой я чувствовал себя полным идиотом, произнося следом за Ленкой — кандидатом филологических наук, между прочим! — массу всякого бессвязного, хохмического словесного поноса. Это была клоунада друг перед другом, нужный обоим элемент разрядки. Без нее мы давно бы свихнулись…
— Идем! Сразимся! — ответил я, выпятил несуществующее пузо и затопал тяжкими шажищами, которые скорее подходили не Волку, а Медведю.
— Ой, Господи… — сонно пробормотала проснувшаяся Зинка с дивана. — Распрыгались! Спать не даете…
— Ага! — с легким вызовом ответила Ленка. — А сейчас еще и трахаться будем! Завидно? Чао!
Близнецы друг на друга не обижались. Они тоже играли в игру, уже только свою, девчачью, может быть, придуманную ими еще тогда, когда они в своем общем яйце сидели…
— Счастливого траханья! — пробурчала Зинка. — Свет выключите…
Свет ей выключили. Уже закрывая за собой дверь, я увидел, как Зинка повернулась на живот и обняла подушку…
Кровать, здоровенная, пышная, словно тарелка со взбитыми сливками, соблазняла меня больше, чем Ленка. Все-таки я с работы пришел. Да и Ленка, хоть и бодрилась, но спать хотела. Нормальные люди в это время суток десятые сны досматривают.
Но мы-то были ненормальные. Не знаю, чем занималась вчера Ленка, но про себя я все хорошо знал. Мне не хотелось, чтобы среди ночи замаячила обугливающаяся рожа Круглова с лопнувшими глазами. И мне вовсе не нужно, чтобы во сне ко мне заявилось еще несколько десятков «клиентов». Нужно собраться, вцепиться в себя, выжать все, что еще есть, а потом провалиться в сон как в пропасть. И вылететь из этой пропасти часиков в двенадцать, со свежей головой и трезвыми мыслями. Мне завтра тоже не безделье уготовано… Но — стоп и еще раз — стоп! Все, что будет завтра — это завтра. Сейчас — только одни мысли — о Ленке. Думать о ее теле, о всем приятном, что у нее снаружи и внутри, о ее запахе, о ее волосах, о тех дурацких словах, которые будят Зверя…
— Гнусный, вонючий волчище… — прошипела Ленка, зло щуря глазенки, и, распахнув на мне пиджак, скинула его на ковер. — Как ты посмел явиться ко мне в таком виде? Я спущу с тебя твою колючую, серую шкуру…
Роль шкуры выполнили брюки и рубашка.
— Вот свинья проклятая! — зарычал я по-волчьи. — Я откушу тебе твой подлый пятачок! Ам!
Вместо съедения «подлого пятачка» получился долгий поцелуй, халат с Ленки свалился, мы соприкоснулись животами, с силой притиснулись друг к другу.
— Эй, волк, — прошептала Ленка, — а ты принес свою Главную Толкушку?
— Да! — заявил я грозно. — И сейчас я растолку в порошок всех лягушек!
— Нет, — по-поросячьи взвизгнула Ленка. — Я не дам в обиду лягушек! Я сама раздавлю эту ужасную Толкушку! Вперед!
Началась недолгая, но упорная борьба, Ленка вроде бы старалась повалить меня на лопатки, а я хотел наоборот, потому что вчерашней ночью Хрюшка уже оседлала Волка. Два раза подряд мы одно и то же не повторяли.
— Вот мерзкий волчище! — пищала Ленка. — Я откушу тебе Главную Толкушку!
— Я не дам тебе этого сделать, грязная поросятина! Ам! — и опять сладкие, отдающие кофе Ленкины губы слиплись с моими…
— Все равно я съем Главную Толкушку! Я проглочу ее нижним ртом! — взвизгнула Ленка, резко разбрасывая ноги в стороны…
— Вот тут ты и попалась! — прошипел я, и с «главной толкушкой» все стало ясно.
Ленка знала, что во время этого дела на меня очень сильно действует мат. Знали бы ее уважаемые коллеги по всяческой там филологии и структурной лингвистике, какие борзые словечки шептались, выстанывались и выкрикивались ею под скрип кровати! В этом почтенном кандидате наук жили добрые гены шабашника Чебакова, да и тот, поди, в гробу перевернулся бы, если б услышал, что бормочет его любимая доченька в минуты страсти… Самое нежное слово из этой серии было «засранец», но куда чаще сыпалось более крутое. Я тоже не опускался ниже «козы драной», и Ленку это заводило даже сильнее, чем меня. Подозреваю, что и сама она матюкалась именно для того, чтобы раскрепоститься и раскомплексоваться… Кроме того, она за последние несколько лет насмотрелась немало эротики и самой прямой порнухи, отчего приобрела привычку стонать и корчиться, будто ей кишки выпускают. Мне это тоже нравилось слушать, хотя иногда выходило слишком громко. Правда, дети спали на втором этаже, вроде бы и звукоизоляция у нас была не такая, как в «хрущобе», но все-таки однажды, когда Ленка особенно сильно взвыла, прибежал перепуганный Колька, и пришлось ему объяснять, что «мамочке плохой сон приснился».
Два таких крика, может быть, чуть потише, Ленка испустила и сегодня. Я продолжал свою бурную деятельность, но она вдруг сказала совершенно серьезным и нормальным голосом:
— Притормозите, мистер Баринов. Мне — хватит.
Я опешил, не зная, чего сказать, и остановился. Из гостиной донесся глубокий вздох Зинки.
— Вылезай… — упираясь мне в плечи, велела Лена. — Надень резинку и иди к Зинке. Не слышишь, как она мается?
— Интересное кино… — пробормотал я. — А она меня не огреет чем-нибудь?
— Не огреет. Иди, говорю!
А почему бы и нет? «Толкушка» вроде бы не устала… Я вышел в гостиную и подошел к дивану. Зинка уже не стонала, а только тяжело, напряженно дышала. Она ничего не говорила и ничему не удивилась, только быстро распахнула халат, под которым ничего уже не было, а потом откинула подогнутое правое колено на спинку дивана.
Я удивился еще раз, насколько они были похожи, и на ощупь, и по запаху. «Толкушка», на сей раз упакованная в средства защиты, особой разницы не почувствовала, да и вообще было впечатление, что Ленка не осталась в спальне, а перелегла на диван. Зинка тоже ругалась и стонала, но поменьше, хотя и более зло. Похоже, что ругала она даже не меня, а Мишку, который развлекался где-то, по своему парижскому обычаю. Я тоже ругался, и не потому, что хотел сделать Зинке приятное, а потому, что терпеть не мог работать «за себя и за того парня»…
Но финал вышел хороший, поджаристый, кусачий. Взмыленная Зинка поцеловала меня в ухо и прошептала:
— Спасибо! Ты настоящий друг, Димуля…
— Заходите еще… — усмехнулся я.
— На днях, — пообещала Зинка. — Если мой кобелина не уймется, я к вам переберусь… Ладно, пошла к себе. Спите спокойно, дорогие товарищи!
Запахнув халат, она отправилась в свое крыло, а я, сполоснувшись под теплым душем, полез под бочок к законной жене. Она спокойно и безмятежно спала. То же самое пришлось сделать и мне. Никаких кошмаров и дурацких снов я не увидел…
КОМИТЕТЧИК Утро настало часов в двенадцать, когда нормальные трудящиеся уже готовятся к обеду.
В постели я остался один — Ленка ушла на работу. Работала она в частном, но тем не менее капитально-закрытом учреждении, где наш Чудо-юдо был главным начальником. Официально заведение называлось «Центром трансцендентных методов обучения». Там же паслась и Зинуля. Я догадывался, чем они там занимаются, поскольку помнил, что Сергей Сергеевич разрабатывал еще десять лет назад. Сейчас все это спонсировалось фирмой «Барма» — во всяком случае, так считалось. Конечно, я не очень этому верил, так как у меня не было впечатления, что «Барма» имеет такие прибыли. У меня были разные подозрения, но я их держал в таких глубинах мозга, что они ни разу не всплывали наружу. Меня все это никаким боком не касалось, своих дел было полно, а потому залеживаться было некогда. Прежде всего надо было слегка размяться, поэтому я надел кроссовки, спортивный костюм и собрался сделать пробежечку.
В гостиной ворочалась с пылесосом и мебелью чернокожая девица в голубой униформе и совсем по-русски повязанной косынке на голове. Это была Зейнаб, сомалийская беженка, которую Сергей Сергеевич где-то раздобыл для экзотики. Мишка утверждал, что он ее то ли купил, то ли на что-то выменял. Большую часть времени она работала в Центре, где ее чему-то обучали, а утром выполняла обязанности горничной. Впрочем, у нее был какой-то странный график работы, и она могла появиться практически в любое время суток. То же самое было и с вьетнамкой Линь или Тинь, которая меняла сомалийку на следующий день. Обе, явно не без помощи моего отца, прекрасно и без акцента говорили по-русски.
— Дмитрий Сергеевич, — доложила Зейнаб, — Сергей Сергеевич вас ждет в спортзале. Так сказали.
— Спасибо.
…Чудо-юдо для человека, перевалившего полтинник, был здоров как бык. Он лихо разминался со стокилограммовой штангой поблизости от бассейна. Волосатые мышцы так и перли в глаза.
— Привет, сынок, — сказал он. — Все нормально?
— Как видишь… Кроме «девятки», все прошло штатно.
— «Девятка» — это ерунда. Я вчера разобрался где надо. Они что-то перепутали и водили не того, кого следовало. Получат нагоняй.
— Интересно, — хмыкнул я, — ошибочка, видишь ли, у них! А пост наблюдения с инфракрасной оптикой в доме напротив, это тоже по ошибке?
— С постом я тоже выяснил, — кивнул отец. — Там кому-то померещилось, что к нам должны приезжать некие уголовники. Пусть сидят. Никто к нам не приезжает, ты работаешь изредка по ночам… Даже удобно. Алиби всегда стопроцентное. Если, конечно, ты не будешь уж слишком высовываться… Что вы вчера выяснили?
— Предположительный заказчик — некий Славик. Телефон 289-32-13. С Кругловым познакомился через Званцева Сергея Михайловича, он же Звон. Уголовник из Запрудненска. По непроверенным данным, сидел вместе со Славиком по 146-й.
— Подельников в одну зону? Странно…
— Это я сказал неправильно. Звон сидел по 146-й в одной зоне со Славиком.
— Вот видишь, что получается, когда неправильно размещаешь слова! Следи за речью, ты же образованный человек… Ладно, что еще?
— Круглов познакомился со Звоном через Вику. Любовница Звона ее подруга. Круглов знает не киллера, а его связника, Леху. Их свел наш общий знакомый Рожков по кличке Рожман. Между Лехой и Кругловым — бабка Мирра Сигизмундовна. Молчановский, 3, квартира 5.
— Все?
— Пока да, — вздохнул я.
— Уже немало. Хотя Славик тоже только посредник. Мне это ясно. Уровень не тот. Может быть, зря я велел насчет Круглова, а? Он все-таки Леху этого видел…
— Тебе виднее, я сделал, как приказано. Теперь я его не воссоздам. Слишком измельчили.
— Меа кулпа! — развел руками отец. — Ты сейчас, конечно, будешь поднимать материалы на Славика?
— Обязательно. Раз мы вышли на середину цепочки, надо идти вверх и вниз.
— Конечно. Хотя я почти уверен, что Славика уже обрубили. Или обрубят завтра. А вот Звона, может быть, и не тронут. Советую сосредоточиться на Звоне. В общем, работай…
Спасибо, это я и сам знаю. Работать надо, раз отец говорит. Ноги несли меня по тропинке, протоптанной вокруг нашего гектарного участка. Первый круг, второй, третий… Странное мне нынче досталось развлечение — киллера искать. Раньше, если что случалось, искали заказчика. Кто такой киллер? Работяга. Заплатили — сделал, не заплатили — послал на хрен. Ему не интересно мстить, поскольку его дело — десятое, а номер — шестнадцатый. Мстят тому, у кого зародилась идея, что какой-то человечек мешает жить другим, борзеет, лезет не в свои дела, знает слишком много, жадничает и так далее. Обычно народ, который интересуется такими делами, имеет своих работничков. Разной квалификации. Есть одноразовые ребята: шпана, бомжи, продувшиеся урки малого калибра. Некоторым даже обещать плату не требуется. Должок обещают списать — и все. А потом — отрубают. И желательно с оставлением улик для товарищей ментов. А те и довольны — убийца найден, дело закрыто, судить некого. Если еще при том и пушка «грязная» останется, из которой уже штук пять завалено, и в пулегильзотеке кое-что подсобрано — вообще шикарно. Закоренелый убийца не выдержал угрызений совести и пустил себе пулю в лоб (или в висок, в рот — куда там их еще пускают?).
Но одноразовых посылают только на мелкую дичь. К солидному человеку они подхода не найдут. Например, к такому, как Разводной. Чтобы замочить такого лося, нужен спец, умелец. Техника нужна соответствующая, разведка, обеспечение. И прежде всего — трезвая, умная голова. Это не рецидивисты, у которых пальчики в десяти местах отпечатаны и морды весь УР Российской Федерации и бывшего СССР выучил наизусть. Никто их физиономий не знает и по малинам их искать бесполезно. Живут себе и трудятся, женятся и разводятся, детей воспитывают и учат их быть добрыми и честными… Наверно, и жены их, когда мужья в командировку уезжают, — погуливают. Живет человек в Сыктывкаре, а на работу приезжает в Москву. На какой-нибудь неприметной дачке лежит его рабочий инструмент — спортивная мелкашка, старый добрый мосинский винтарь с оптикой времен финской войны, армейская дылда «СВД» или, как в нашем случае, 9-миллиметровый «винторез» — спецназовская техника бесшумного и очень точного убийства. Ее на базаре из-под полы не купишь. Значит, есть у нашего незнакомого друга хороший спонсор, который может ему сделать такой подарок. А значит, есть фирма, которая такие заказы берет и выполняет. Вот тут-то вся путаница и началась. Во всяком случае, в нашем конкретном деле.
Когда уважаемый в блатном и коммерческом мире Костя Разводной потерял способность радоваться жизни, из-за сквозной дыры через все мозги, народное хозяйство, принадлежавшее его фирме, очень сильно заколебалось. Некоторые граждане сказали, что дела они хотят вести сами, а на официального Костиного преемника Гошу Гуманоида положили с прибором… Гоша сразу заподозрил, что все дело в этих нехороших и некультурных гражданах, в частности, по этому списку проходил и гражданин Круглов Андрей Михайлович, на данный момент уже покойный и перемолотый вместе со шлаком в неплохой наполнитель для строительных блоков.
Гоша, однако, имел все основания думать, что в Москве у него мало шансов дожить до глубокой старости, ибо желающих обратного было очень много. Поэтому он провернул несколько многоходовых перекидок капитала на фиктивные счета каких-то липовых инофирм, поставлявших нечто эфемерное из очень дальнего зарубежья, а с этих счетов все уплыло еще дальше. Далее уплыл и сам Гоша, оставив московскую общественность наедине с тем самым прибором, который эта общественность собиралась положить на Гошу.
Впрочем, такова была официальная версия. Распространялась она как раз теми гражданами, которые не считали Гошу властителем своих умов. Те, которые держались за Гошин хвост во время его кратковременного царствования, считали, что все это лажа, и Гоша не убегал никуда дальше МКАД, в ремонтируемый асфальт которой его и закатали. А вот кто закатал, у них были разные мнения.
Все эти скандалы в благородном семействе вроде бы никак не колыхали честную совет…, ну блин, никак не привыкну!.. российскую фирму «Барма», а тем более ее трудоголика-референта по специальным вопросам со свободным графиком посещения. В конце концов, могли бы и сами разобраться, кому выпускать кишки, а кого превращать в шлак. Если Гоша вместо того, чтобы эвакуироваться, дал себя закатать в асфальт, то это были его личные трудности.
Однако довольно давно уже, кстати, господина референта по специальным вопросам вежливо просили выполнять разовые поручения, несколько удаленные от той специальности, которая была указана в его дипломе. И генеральный директор «Бармы», дражайший братец Михаил Сергеевич — вот дал Господь имя и отчество! — имел к этим поручениям весьма отдаленное отношение.
История с Кругловым началась всего-навсего позавчера, когда Чудо-юдо после завтрака поднялся со мной в свой кабинет и пояснил, что надо сделать с Кругловым и о чем его перед этим спросить. Такие задачи я получал уже не раз и не два. Были и покруче. При этом отец давал ровно столько объяснений и указаний, которых было достаточно, чтобы я по ошибке не превратил в шлак какую-нибудь постороннюю личность, а о сути проблемы имел самое смутное представление. «Догадайся с трех раз!» — как любил говорить Варан. Догадываться, что есть что, мне в принципе не запрещалось, но вот показывать свою догадливость не следовало. Даже отцу родному. Я еще в самом начале своей последембельской карьеры убедился, что он может все. Или почти все. В том числе и убрать своего собственного сына, которого вернул себе через двадцать с лишним лет, вопреки козням цыган, питерской и московской ментур, учреждений Минздрава и Минпроса, Советской Армии и непонятных зарубежных структур.
Нагоняи от Чуда-юда я получал довольно часто. Прежде всего, из-за привычки лазить самому в те места, куда человеку из приличного дома соваться не следует. Родителю отчего-то казалось, что такие толковые ребятки, как Варан, Мартын или Фриц, все могут сделать сами, а мне достаточно осуществлять над ними чуткое руководство и оплачивать услуги. В теории оно, конечно, было верно. Засветиться, особенно на ранних стадиях деятельности, пока я еще не набрался наглости, опыта и бессердечия, а также еще не окончательно потерял совесть, было очень даже просто. А это могло плохо отразиться на финансовом положении Сергея Сергеевича и потребовать таких дополнительных расходов, которые превысили бы прибыль от проводимых мною мероприятий. Боюсь, что тогда папочка предпочел бы рентабельности ради организовать мне внезапную кончину от сердечного приступа. Во всяком случае, он пару раз мне на такую возможность намекал. И опять-таки, с точки зрения теории, он был бы прав на все сто процентов.
Однако теория теорией, а практика практикой. Согласно теории, мы уже давно должны были жить при коммунизме, однако вместо этого въехали в довольно странный капитализм, который начали строить бывшие партработники и пламенные комсомольцы, вроде разных там Михаил Сергеевичей… По теории я не должен был лазить по котельным и поджаривать клиентам пятки, но иногда это делать нужно и даже необходимо. Да, у меня уже имелось несколько групп, которым можно было дать работать самостоятельно. Все они работали, не ведая о том, что существуют другие, но хорошо зная, что я — командир, Капрал, Барин, Змей и прочая, и прочая. В одних городах знали Барбароссу — там я появлялся с рыжей бородой и в кудрявом парике — прямо клоун какой-то. В других — Джипа — мама родная не узнала бы меня с такой цыганской мордой и карими контактными линзами в глазах. В принципе Еремей Соломонович, профессиональный гример, которому поручалось придавать мне тот или иной образ, мог бы сделать из меня и негра, и даже еврея. Однако от негра отказывался я — слишком в глаза бросается, а от еврея он меня сам отговаривал:
— Дима, еврей — это не внешность, это состояние души…
И поскольку душа у меня, несмотря на остатки памяти Ричарда Брауна, все-таки оставалась русской, я с ним соглашался.
Каждая из групп начинала с того, что знакомилась со мной и делала пару-тройку работ при моем непременном участии. За это время я успевал разглядеть, чего стоит каждый из команды и кто у них сможет стать моей заменой. А они успевали понять, с кем имеют дело и на какие приятные и неприятные моменты могут рассчитывать. Приятным, разумеется, было получение «хрустов», а вот неприятных было гораздо больше. Речь шла не только о перспективе проглотить в процессе работы лишнюю дозу свинца, но и о некоторых психологических нагрузках. Если я видел, что кому-то неприятно осмаливать клиента паяльной лампой или проглаживать утюгом, то старался приучить его к этому. Если он, наоборот, слишком увлекался этим делом и забывал, что все это делается отнюдь не ради отдыха и веселого времяпрепровождения, то объяснял данному товарищу некоторые из христианских заповедей и ставил на вид — то есть на морду — пару фингалов. Если же дальнейшие воспитательные меры становились бесперспективными, товарищ обычно переставал функционировать и выходил в тираж погашения. Публика должна была убояться таинственной и страшной личности, которая нигде не живет, но везде присутствует. Лишь потом, когда находился прочный зам, на которого можно
было положиться и держать на поводке через связника, я оставлял эту группуна самообеспечении с обязанностью выполнять все, что придет через моих связных.
Варан и Ко были одной из московских групп. Вышел я на них одним из традиционных способов: через ментовку. Они, видишь ли, решили рэкетом заняться. Самостийным и незалежным, як та ненька Украина. По молодости и глупости, если б не попали в милицию, то могли бы нарваться и на худшие проблемы. Некий Филон, чью территорию они начали стричь, даже выпучил глаза от такой наглости. Он-то честно платил по центробежной линии в вышестоящие инстанции и никогда не превышал полномочий в отношении подзащитных ларечников. Естественно, что для молодых нахалов он был готов пойти на снисхождение и обеспечить им только полтора месяца отдыха в санатории имени Склифосовского. На первый раз. Это было еще очень гуманно. Если бы юная борзота сунулась на другую толкучку, допустим, туда, где командовал Сослан,
то перспектива быть обнаруженными в мусорном контейнере со вскрытой безнаркоза брюшной полостью у них была бы стопроцентной. Но Варану и его друганам, мягко говоря, повезло. Омончики проводили очередной рейд, и кто-то из ларечников, блюдя интересы свои и Филона, подставил малограмотных под резиновое дубье. Бойцы, которым наскучили пустопорожние бомжи — их они отлавливали для отчетности, — с великой помпой доставили Варана, Мартына, Фрица, Бетто и Чупу в ближайшую контору и запихали в «обезьянник». Первые трое вполне могли потянуть на 148-2, потому что у них обнаружились самодельные кастеты и финки, стало быть, была угроза убийства или нанесения тяжких телесных. Это сулило жутким бандюгам семь лет очень скучной жизни, плюс могла сработать и 218-я статья в той части, где про холодное оружие. Обиженный Филон мог распорядиться, чтобы этих некультурных мальчиков опетушили еще в СИЗО и в зону отправили уже с соответствующей служебной характеристикой. У Бетто и Чупы положение было чуть легче, поскольку у Бетто карманы были пустые, а Чупа была и вовсе девушкой, а потому доказать, что они имели что-то с ларечника, было трудно. Но беда была в том, что дети попытались сопротивляться омоновцам и вполне могли заплыть под 191-прим. У
кого-то из бойцов обнаружилась подходящая царапина на морде, а маникюр у Чупы был достаточно острый. Само собой, что царапина подводила Чупу под вторую часть 191-прим., поскольку сопротивление было связано с насилием. Это обещало и ей, дуре, от года до пяти.
Спасло этих дурачишек-романтиков только то, что один из моих корешков, зам. по профилактике того самого отделения, решил поинтересоваться, не пригодятся ли мне эти ребятки. Майор-профилактик, как известно всей мировой общественности, работает со стукачами и, строго говоря, не должен особо звонить о своих ценных кадрах. Однако этого майора закупил с потрохами Филон, поскольку ему было очень интересно знать, что о нем думают в определенных кругах районной общественности. Не знаю, на чем подцепил майора Филон, но я-то зацепил его как раз на связи с Филоном. В один прекрасный день к майору пришел товарищ, предъявивший удостоверение сотрудника
госбезопасности, и объяснил профилактику, что его материальное благополучие может очень пошатнуться и подполковничьи погоны останутся недостижимой мечтой, ибо мечтать о них не запрещено, даже сидя в спецкомендатуре. Майор побаивался, что такая разносторонняя деятельность повредит его здоровью, но, к счастью, оказался мужиком сообразительным и пообещал «комитетчику», что будет немножко, в меру возможности, помогать службе «Железного Феликса», делясь с ней информацией и агентурой.
Вот по этой самой причине профилактик и подарил мне Варана. Я посетил его дома, где Александр Андреевич Воронов — таково было паспортное имя этого гражданина — грустно сидел со старушкой мамой, уже начавшей сушить сухари. Варана выпустили под подписку о невыезде, но отнюдь не обещали ничего хорошего. После предъявления весьма солидной ксивы мамашка Варана совсем упала духом, и мне пришлось успокаивать ее тем, что обстановка сложная, перемены носят двоякий характер, где позитивные моменты перемежаются с негативными, а молодежь социально дезориентирована и понимает демократию как вседозволенность. Опять же кругом так много вкусного, а купить не на что. Варан слушал, балдел и ждал, когда же я начну ему шить организованную преступность, ибо ксиву мне выписали от этого отдела. Заболтав мамашу разговором о растущей гуманизации нашего правосудия, закинув несколько пробных камешков и поговорив по душам о семейных проблемах Вороновых, я углядел, что из Варана и его мамы вышли бы честные советские граждане, не будь этой чертовой перестройки. Мамаша, разогревшись и почуяв во мне скрытого оппозиционера, вывалила все, что она думает о предержащей власти, московском правительстве, родной супрефектуре, РЭУ, милиции, предпринимательстве и частной собственности. При «отце родном» за такое количество матюков в адрес властей, высказанных «представителю органов», Магадан ей был бы уже обеспечен минимум лет на десять, а может быть — и «без права переписки». Я же только вежливо поулыбался и покивал, а потом попросил Марью Николаевну оставить нас с Сашей тет-а-тет, для мужского разговора.
Варану тогда было уже двадцать два, он отслужил в морпехе, вымахал на метр девяносто шесть. Отец от них удрал еще двадцать лет назад, жил сейчас в каком-то близлежащем зарубежье и, судя по всему, не бедствовал, но матери не помогал с тех пор, как Варану сравнялось восемнадцать. По исполнительному листу жизненные потребности Саши Воронова оценивались в двадцать рублей, ибо официальный заработок его папаши исчислялся в восемьдесят целковых. Само собой, что заботливый папа нагревал ручки на куда большую сумму, но все как-то забывал поставить об этом в известность государство. До армии Варан немного повкалывал на заводе, после вернулся туда же, но сорок штук в месяц явно не устраивали этот растущий организм. Попытки торговать водкой с рук больших оборотов не приносили, зато слава штатного мордобойца привлекала к нему ребятишек. На Варана еще в детской комнате имелся неплохой материал, позже была пара залетов в отделение, причем последний, непосредственно перед армией, — с отсрочкой от исполнения приговора, естественно по 206-2.
После армии Варан меньше драться не стал, но попадать в милицию до последней осечки ему не случалось.
Я тихо и скромно повел его на откровенность, щипанул за душу, рассказав о своем детдомовском прошлом — разумеется, без хэппи-энда, — встречи с родителями! — и, в общем, нашел точки соприкосновения. Само собой, Варан, помня о предъявленной ксиве, сильно сомневался, не влипнет ли он еще круче, и поэтому пришлось ему открыть глаза на многое. Например, на то, что в зоне, которая приближается к нему с каждым часом, ему не следует особенно хорохориться и уповать на свои могучие плечики, деревянные кулачки и другое оборудование. Там и своих амбалов достаточно. Во всяком случае, чтобы слегка поломать слишком борзую молодежь. Во-вторых, я ему объяснил ситуацию с Филоном и намекнул, что если Варан поведет себя неправильно, то меру пресечения ему пересмотрят, и всего через сутки бедного Сашу посадят на парашу, а к вечеру он уже будет кукарекать. Мягко прижав гражданину Воронову психику, «комитетчик» постепенно подвел его к пониманию, что жизнь на воле гораздо полнее, интереснее и комфортнее, чем в тюряге. Это он, в общем, знал не хуже моего, а потому, едва увидел надежду на благополучный исход, весьма заинтересовался моими тонкими намеками на толстые обстоятельства.
А намеки эти состояли в том, что новые гуманистические начала в нашем демократическом российском правосудии требуют вдумчивого и неоднозначного подхода к правам и свободам личности, понимания социальных особенностей каждого индивидуума и правильной, адекватной оценки общественной опасности его деяний. Что задачи борьбы с организованной преступностью выдвигаются в настоящих исторических условиях на первый план, и первейшей задачей текущего момента является предупреждение готовящихся преступлений и неотвратимость наказания за уже совершенные…
Когда я начал про неотвратимость, Варан уже был готов. Он все понял правильно. В том смысле, что был готов сотрудничать и с милицией, и с КГБ, и с ГРУ, и даже с ЦРУ — лишь бы не сесть в СИЗО, не говоря уже о зоне. Заполнив стандартную подписочку, Варан, однако, все еще очень сильно волновался. Прежде всего за друзей. Это меня порадовало. Я понимал, что Варану, заводиле всей этой пятерки, будет очень стыдно, если его вдруг выпустят, а всех прочих посадят. Авторитет Варана на родной улице сильно пошатнется, и ему станет очень неуютно — на стукачей, бывает, кирпичи падают… Конечно, я сказал, что не допущу, чтоб его вычислили, и Мартын, Фриц, Бетто и Чупа не сядут до тех пор, пока Варан будет удерживать их от противоправных деяний.
Пришлось выслушать полкило заверений в том, что и сам Варан и другие товарищи горе-рэкетиры, будут умненькими и благоразумненькими, как Буратино. Я как бы невзначай поинтересовался, а чем, собственно, гражданин Воронов собирается добывать хлеб насущный? Ударных комсомольских уже нет, ударных капиталистических — еще нет, стало быть, перековываться негде. Варан смешно пробубнил что-то насчет родного завода, но я грустно заметил, что завод, по моим точным данным, сидит на мели уже полгода и его героический рабочий коллектив сейчас в основном толчется на базарах, пытаясь продать болты, гайки, гвозди и еще кое-что из оборудования. Варан еще подумал, поглядел на потолок и прочел там что-то насчет института. Я вслух посоветовал ему дерзать, но при этом объяснил, что за хорошее высшее образование надо хорошо платить, а с тем, которое дают за бесплатно, выше ста-полутораста тысяч работу найти трудно. К тому же, прогуляв два года после армии, Варан уже в общей сложности пять лет не видел учебников, а потому я опасался, что он их даже прочесть не сможет.
Варан опять посмотрел на потолок, но больше там ничего не разглядел. Вот тут я и предложил ему посодействовать в обретении хорошей и высокооплачиваемой специальности… Варан насторожился, но когда узнал, о чем речь, аж рот открыл.
Я предложил Варану пройти полугодовой курс обучения в некой секретной школе под Москвой, где из него сделают приличного человека, которому цены не будет. Возможно, намекнул я, что и кому-то из его близких друзей найдется там место.
Школа такая у нас действительно была. Располагалась она в десяти километрах от того самого поселка, где когда-то я повстречался с отцом, сестрами Чебаковыми и еще многими хорошими знакомыми. Там до 1991 года находилась какая-то небольшая войсковая часть, которую за ненадобностью сократили, оставив пустовать пару-тройку гектаров, обнесенных неплохим бетонным забором с барачного типа казармой, кухней, подсобками, гаражом и, что самое главное — хорошими бетонными подвалами. Игорь Чебаков, уже тогда кое-чем ворочавший, положил глаз на эту территорию, замыслив развернуть могучее хозяйство, способное производить в год несколько тонн шампиньонов, вешенки и папоротника-орляка, которые, как он считал, можно загонять за валюту. Конечно, мечтать не вредно, но я лично сильно сомневаюсь, что Игоряша заполучил этот кусманчик, если бы действовал сам по себе. Весьма возможно, что ему могли бы по ходу дела даже свернуть шею. Однако Чебаков-младший вовремя вспомнил о том, что его сестрицы доводятся снохами Сергею Сергеевичу. Вопрос в кратчайшие сроки был рассмотрен в нужных инстанциях, и Игорь получил лакомый кусочек. Но не бесплатно, а за добрую услугу. На территорию будущего грибного концерна тихо и незаметно вселилась на правах субаренды школа телохранителей и частных детективов, возглавляемая неким господином Ли Тимофеем, который с удовольствием отзывался на кличку Тимур. Тимур был профессионалом не только в родном корейском таэквондо, но и еще в трех-четырех видах восточных единоборств, а стилей каждого вида знал еще больше. Помимо него там была еще пара-тройка инструкторов с кагэбэшным и спецназовским прошлым, несколько уволенных милицейских, десантников и вэвэшников. Курсантов набиралось немногим больше, чем инструкторов, не больше тридцати человек. Но занимались с ними на совесть. Я в школе не появлялся, примерно четверть курсантов были моими «крестниками».
Те три четверти, которые прописывались в школе без моего участия, меня не колыхали. Кто их курировал, кем они потом становились и чем занимались — меня не интересовало и не должно было интересовать. Зато из оставшейся «моей» четверти каждого выпуска я делал одну-две группы вполне стоящих работников.
То, что Варан привел с собой еще четверых, было ему большим плюсом. Он явно мог сделаться самостоятельным командиром, но его надо было еще чуть-чуть доработать. Так же, впрочем, как и его ребят. Мне немножко не нравилось, что в их команде есть баба, то есть Чупа. То ли я, по старости лет, не понимал перемен мировоззрения сов… российской молодежи, то ли был слишком традиционен, но мне казалось, что у бабы в нашей работе слишком мала область применения. Однако в первые же выезды на реальные дела Чупа сработала так, как дай Бог каждому мальчику. В том, что именно она влепит Кругловой пулю, я не сомневался. Причем сделает это четко, тихо и, можно сказать, естественно. В позапрошлый выезд именно эта естественность в ее поведении меня приятно удивила. Жена очередного клиента — тогда о деле Разводного еще и речи не шло — очень сильно заволновалась и заплакала. Чупа, изображавшая понятую, сказала очень сочувственным и даже ласковым голосом: «Ну что вы, что вы! Не надо так расстраиваться, все образуется! Посмотрите, у вас реснички потекли… Пойдемте, я вам помогу. Где у вас ванная?» Вот так все и образовалось — главным образом, дыра в голове у потенциально вредной свидетельницы.
Остальные были попроще. Фриц лучше других водил машину, поэтому обычно его сажали за руль, в замках и электронике соображал Мартын, который очень любил пользоваться паяльником или другими нагревательными приборами. Бетто каких-то ярко выраженных плюсов не имел, но зато никогда не спорил и не выступал.
Сегодня все они могли отдыхать. У меня была деловая встреча, на которой мне не нужно было лишних свидетелей.
ИНФОРМАЦИЯ
…Его белый «жигуль» подкатил к троллейбусной остановке у станции метро точно в 15.00. Я сразу вытянул руку, голосуя, и, когда автомобиль притормозил, спросил нервным голосом:
— Шеф, не подвезешь в Царицыно?
— Садись, — ответил он, и я влез на переднее сиденье. Полморды его закрывали черные очки, а я, стараниями Еремея Соломоновича, обрел небольшую бородку, свисающие на лоб волосы и усы, почти как у Руцкого. Одет я был в мятую куртку из кожзаменителя, серые северокорейские брючата и нечищеные семь лет ботинки. Мы уговорились встречаться загодя, встреча эта у нас была не помню уж какая, но внешность друг другу открывать не собирались. Так оно спокойнее.
Мужик в очках открыл бардачок и вынул оттуда небольшой сверток, похожий по размерам на книгу, завернутую в газету. Я тут же достал из-под куртки сверток поменьше и сунул его в бардачок, а тот, что подал мне мужик, запихнул себе за ремень, прикрыв курткой.
— Извини, шеф! Я, пожалуй, здесь выскочу. На, за труды, — сказал я и подал ему пятитысячную.
— Как знаешь, — мужик притормозил, я выскочил, и он уехал.
У станции метро я глянул для страховки по кругу, а затем не спеша спустился под землю. Народу было средне, я даже смог посидеть и доехал с комфортом. Затем — эскалатор, свежий воздух и неторопливая прогулка.
Я шел к той самой квартире 39, которую мне когда-то за несколько часов сделал и вручил отец. Смешно, но тогда мне это казалось чудом. Сейчас, при необходимости, я мог бы сделать то же самое и без помощи родителя. Хотя, может быть, без его авторитета у меня бы это получилось не так быстро. Интересно, что ответственным квартиросъемщиком числился все тот же Коротков Николай Иванович, холостой и бездетный гражданин 1962 года рождения.
Бывал, конечно, господин Коротков на этой квартире очень редко, потому что горел на работе в каком-то ужасно секретном почтовом ящике, который даже при всеобщей конверсии не закрыли. А на квартире у перспективного конструктора-испытателя проживала беженка из Сумгаита по имени Марианна. Ее пристроили сюда по протекции Чудо-юда дальние родственники, ибо ближних у нее не осталось — порезали. Впрочем, это была только официальная версия, и я не удивился, если б узнал, что бедная сиротка сама кое-кому кишки выпустила. Я ничего не имел против ее наличия, ибо она чинно соблюдала все условия договора, поддерживала порядок и не таскала сюда лишних людей. Чудо-юдо, посмеиваясь, сообщил, что родня ищет ей в Штатах мужа-миллионера. Поиски эти затянулись, потому что Марианна была явно не из породы Вероники Кастро, и даже на просто Марию не тянула. По этой причине бедной девушке с ее южным темпераментом было очень скучно и хотелось потрахаться. Но свои, зная о далеко идущих планах ее родни, особенно не стремились с этой родней ссориться, а российские граждане предпочитали тех, кто посветлее и покурносей. Поэтому работать, как всегда, пришлось Короткову…
Когда я позвонил, то ждать пришлось недолго. Марьяшка аж на крыльях летела. Я сделал три звонка: длинный-короткий-длинный, а потому армяночка подбежала, уже зная, кто стоит за дверью.
— Здравствуй, — сказала Марьяшка. — Ты приехал?
— Ненадолго, — ответил я. — Поработаю на компьютере и уйду.
Все это говорилось, пока я еще не переступил через порог. Как раз в тот момент, когда я собрался войти, звонко щелкнул замок соседней 40-й квартиры, и из открывшейся двери появилось ну очень знакомое личико… Таня Кармелюк, по сценическому псевдониму Кармела. Я был в гриме, и узнать она меня не могла, но все-таки мне захотелось скорее пройти в квартиру.
— Это кто? — спросил я, прислушавшись к тому, как цокают каблучки, удаляясь вниз по лестнице.
— Соседка, — ответила Марианна. — Очень хорошая, умная девушка. Скрипачка. Но несчастная, почти как я.
— Она тоже из ваших? — спросил я, прикидываясь шлангом.
— Нет, зачем? Она украинка, Таня ее зовут. Немножко цыганка, наверно. Но очень хорошо играет, я ей только напою — а она уже подыгрывает на скрипке. Прямо будто с детства знала. Как мы с ней «Гарун а» исполняли — я плакала, да!
— Что значит «Гарун а»? — спросил я.
— «Весна» значит, песня так называется. Очень старинная армянская народная песня.
Я, по правде сказать, кроме «Танца с саблями», никакой армянской музыки не знал, поэтому рад был узнать, что еще и песни бывают.
— Кушать хочешь? — заботливо спросила Марьяша.
— Опять с перцем чего-нибудь? — осторожно поинтересовался я.
— Зачем? Я тебе русские блины сделаю. Со сметаной. И борщ!
Я понял, что ей очень хочется меня накормить, а может быть, и оставить до утра. Конечно, для холостого Короткова или для Брауна времен Хайдийской революции это все было бы вполне нормально.

Влодавец Леонид Игоревич - Черный ящик - 5. Московский бенефис => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Черный ящик - 5. Московский бенефис автора Влодавец Леонид Игоревич дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Черный ящик - 5. Московский бенефис своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Влодавец Леонид Игоревич - Черный ящик - 5. Московский бенефис.
Ключевые слова страницы: Черный ящик - 5. Московский бенефис; Влодавец Леонид Игоревич, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Вечный эрзац