Огнев Максим - Пой, Менестрель! 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Тут выложена бесплатная электронная книга Мародеры автора, которого зовут Влодавец Леонид Игоревич. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Мародеры в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Влодавец Леонид Игоревич - Мародеры без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Мародеры = 288.35 KB

Влодавец Леонид Игоревич - Мародеры => скачать бесплатно электронную книгу




Леонид Влодавец
Мародеры
Часть первая. КЛЯТВА У ГРОБА
ОПОЗДАЛ ТЫ, ПАРЕНЬ!
Странный шел дождь, слишком теплый для осени. Но, как положено по времени года, мелкий и поганый. Булькал по лужам, в которых отражались зыбкие и тусклые огоньки окон. Тюкал по черному, мокрому асфальту, на котором эти же огоньки размазывались в бесформенные пятна. Шлепал по листве, которая еще не облетела с деревьев и кустов. Брякал по ветровому стеклу и гулко барабанил по крыше старенького, видавшего виды темно-синего «Москвича-412», скромно притулившегося к бордюру у чахлого скверика во дворе большого многоэтажного десятиподъездного дома.
Как видно, жители этого дома особо не бедствовали. Во дворе стояло десятка четыре автомобилей, среди которых даже «девятки» и «восьмерки» смотрелись бедными-пребедными родственницами. Одни парковались в «ракушках» и «хлебницах», другие беспечно стояли под дождиком.
В «Москвиче» сидели двое в черных кепках, недорогих нейлоновых ветровках, самопального пошива джинсах и потертых ботинках, вроде тех, что выдают строителям. Один из молодцов был покрупнее, постарше, лет за тридцать. Он спокойно откинулся на сиденье перед баранкой и даже вроде бы дремал. Второй нервно позевывал, поглядывал в покрытое мелкими капельками ветровое стекло.
Тот, что сидел на водительском месте, посмотрел на часы, произнес задумчиво:
— Минут через десять должен быть, если все нормально. Соберись, Ежик. Все ништяк будет.
— Покурить бы…
— Пока не надо. Лучше, чтоб у нас в кабине ничего не светилось.
Младший нервно хихикнул, пошуршал пластиковым пакетом, лежавшим у него на коленях, ощупал его руками, одетыми в тонкие вязаные перчатки.
— Не верти зря и вообще не ерзай…
Старшой оборвал свое нравоучение и резко перевел взгляд на высокую арку, служившую для въезда во двор с улицы, такой оживленной и шумной днем, но нынче, в половине одиннадцатого, совсем опустевшей. Под арку въезжал темно-зеленый «Мерседес-500».
— Этот, — уверенно определил старшой. — Пошел не спеша, Ежик!
Молодой мягко выскользнул из дверцы, прихватив пластиковый пакет.
Прогулочным шагом он двинулся к ближайшему подъезду, площадка перед которым освещалась натриевым фонарем, привинченным над дверями. От «Москвича» до этой площадки было метров двадцать, а от площадки до арки, через которую во двор въехал «Мерседес», — больше ста. Однако Ежик подошел к площадке чуть позже, чем иномарка. Ему оставалось метров пять, когда из «Мерседеса» вылез объемистый дядя в распахнутом черном плаще не менее 58-го размера, с бритым, почти квадратным затылком и весьма суровым низколобым лицом, затененным черными очками. Он бегло глянул на приближающегося паренька, а затем открыл заднюю дверцу «Мерседеса».
— Прошу, Валентин Григорьевич, все нормально. В этот самый момент Ежик, находившийся на уровне капота иномарки, замедлил шаг и сунул руку в пакет, будто проверял, не разбил ли невзначай бутылку. А из машины уже выходил важный господин, которого быковатый охранник назвал Валентином Григорьевичем. Это был тоже приличных размеров дядя, хотя и немного пониже и постройнее, чем его телохранитель. С дорогим кейсом, в солидной шляпе и с букетом цветов, завернутым в целлофан.
Хозяин еще не успел передвинуться под прикрытие могучей спины своего бодигарда, как Ежик, не выдергивая правой руки из пакета, подхватил его левой снизу и …
Автоматная очередь разорвала тишину. Шляпа важного господина слетела с головы и шлепнулась в лужу, а сам Валентин Григорьевич, выкрикнув что-то нечленораздельное, повалился навзничь. Рядом с ним рухнул и телохранитель — очередь, выпущенная с расстояния в два с половиной метра, поразила их в головы.
Шофер, сидевший за рулем «мерса», успел только понять, что произошло, но сделать ничего не смог — вторая очередь вонзилась в лобовое стекло и пригвоздила водителя к сиденью.
Синий «Москвич» вывернул из своего укрытия, подкатил к «мерсу», остановившись в метре от Ежика. Водитель вполголоса подсказал:
— Контрольный хозяину! Быстро!
Ежик обежал капот иномарки, подскочил к распростершемуся Валентину Григорьевичу и выстрелил в голову, по-прежнему не вынимая автомат из пакета.
— Бросай пакет!
Ежик швырнул автомат и торопливо запрыгнул в машину. Водитель рванул с места, объехал сквер, не сбавляя газа, вписался в арку, вывернул на улицу и понесся по маслянисто-черному асфальту. Стрелка спидометра моталась около девяноста, больше из этой старой тарахтелки не выжималось при всем желании.
— Сделал! Нормально сделал! — пробормотал Ежик, ощущая легкое опьянение от содеянного. — Трех!
— Статья 105 часть 2 пункт «а», — прокомментировал водитель, сворачивая в пустынный переулок, — от восьми до двадцати лет либо смертная казнь или пожизненное. Согласно новому УК. Так что будь добр, не звони об этом.
Просто забудь, и все. Потому что бывают случаи, когда пожизненное заключение кончается в СИЗО, в первый же день.
— Что я дурак, что ли? — возмутился Ежик. — Ты меня за пацана держишь?
— Нет, надеюсь, подрос уже. Не побежишь к друганам во двор хвастаться… И девочкам не будешь рассказывать, какой ты крутой.
— Да ладно издеваться-то, Макар!
— Ничего, ничего, еще разик напомнить не грех, — водитель сбавил скорость и свернул направо, в промежуток между двумя домами, а затем, прокатив немного по пустому двору, остановил машину в каком-то тупичке, посреди мусорных баков и выключил мотор.
— Вылезаем! Пересадка.
Разом выскочили из «Москвича», пробежали в угол тупика за мусорные баки, где обнаружился узкий, асфальтированный проход между двумя старыми кирпичными домами, ведущий в другой двор. Здесь, неподалеку от детской песочницы с проржавевшим и покосившимся грибком, стояла красная «девятка». Сидевший за рулем мрачноватый мужичок лишь лениво обернулся, когда Макар и Ежик плюхнулись на заднее сиденье.
— Мешок за задним сиденьем, — сообщил водитель «девятки», включая стартер.
— Кроссовки под передним. Переодевайтесь.
— Понял, — отозвался Макар и, быстро обернувшись, нащупал у заднего стекла сложенный вчетверо объемистый полиэтиленовый мешок. Он тут же сдернул с головы кепку, снял куртку и затолкал в эту упаковку. То же самое проделал и Ежик.
Потом запихнули туда же джинсы и ботинки. Остались в тренировочных костюмах с капюшонами, а на ноги надели кроссовки. «Девятка» в это время уже подъезжала тихим ходом к открытому канализационному люку, куда, клокоча, скатывался дождевой ручеек. Притормозили, и Макар сбросил мешок с одеждой и обувкой.
«Девятка» прибавила скорость и вывернула в подворотню, выводящую на узкую извилистую улицу. По этой улице прокатились до ограды старого парка, в которой, как водится, не хватало одного металлического прута.
Где-то далеко, за деревьями, слышался рев динамиков, исторгающих музыкальные децибелы, визги балдеющей молодежи, невнятная скороговорка ди-джея: в центральном павильоне парка продолжалась дискотека.
— Выходим, — Макар и Ежик покинули автомобиль и, быстро оглядевшись, пролезли через дыру в парк.
— Бегом! — Макар припустил во всю прыть. Сквозь кусты продрались на широкую аллею, на которой кое-где горело несколько фонарей.
— Переходи на трусцу, — Макар сбавил скорость. Ежик послушался и побежал медленнее. Аллея полого свернула влево и вывела на площадку перед воротами парка, давно сбитыми с петель и не закрывавшимися. У ворот, правда, дежурил милицейский «уазик», под небольшим навесом покуривали несколько бойцов в кожаных куртках. Они дожидались полуночи, когда после закрытия дискотеки могли возникнуть «трения» среди разогревшихся юношей.
Пробежав створ ворот, Макар и Ежик перешли на шаг и стали делать упражнения на расслабление мышц.
— Привет чемпионам! — окликнул их из-под навеса один из милиционеров с погонами старшего лейтенанта. — Сегодня что-то мало побегали. Я замерил — час двадцать. А то все по два часа тренировались…
— Погода уж больно дрянная, Володя, — по-приятельски ответил Макар, — мы любители, для здоровья бегаем, не радикулит наживаем.
Макар с Ежиком направились к белой «шестерке», стоявшей недалеко от навеса.
— Вы там осторожней, мужики! — напутствовал их старлей. — На Индустриальной какого-то туза с охраной завалили. Троих сразу. Бандюки по городу мотаются на зеленых «Жигулях». На них уже «сирену» запустили. Они наверняка захотят машину поменять, так что осторожней, не нарвитесь.
— С оружием, бандюки-то? — заинтересованно спросил Макар.
— Хрен его знает, автомат вроде бы бросили, но вполне могут еще пушку иметь.
— Спасибо, что предупредил, — сказал Макар вполне серьезным тоном.
Когда «шестерка» откатила от ворот парка, Ежик усмехнулся:
— Ни фига себе, менты! Синий «Москвич» от зеленых «Жигулей» отличить не могут!
— Да нет, они-то могут, а вот свидетели не могут. Темно же! Я ведь специально останавливался так, чтоб в тень от «Мерседеса» попасть. Она же наискось лежала, тень-то. И тебе указал точку там же по той же причине. Рожа не высветилась, тем более из-под кепки. Даже если водила или охранник оживут, то фиг чего вспомнят. И потом, кто из дома в окна глядит вечером? Все телевизоры смотрят или водку пьют. Услышат выстрел — к окну не побегут, разве что бабки любопытные. Да и из тех, может быть, одна-две решится ментам сказать, что видела. А бабки у нас редко понимают в машинах.
— А баба, к которой он ехал, в окно не смотрела?
— Может, и смотрела, только до нее менты еще не дошли. И сразу не дойдут, потому что у бабы этой есть муж, и высовываться из окошка и орать: «Это моего любовника грохнули!» она не будет.
Макар свернул к тротуару около кирпичной пятиэтажки.
— Все, приехали. Ополоснись в душе, прими стакан — и в койку. Завтра поспи до десяти, а к одиннадцати чтоб был в конторе.
— Понял. Счастливо! — Ежик выпрыгнул из машины и вбежал в подъезд.
«Шестерка» покатила дальше. Макару надо было проехать еще пару кварталов.
Он ехал медленно, не торопясь и не волнуясь. Даже когда навстречу ему, тревожно вопя сиренами и мельтеша мигалками, промчались одна за другой три милицейские машины (пара желтых «Жигулей» и черная «Волга», должно быть, с каким-то начальством), у Макара сердце не екнуло. Он только скосил взгляд на мигалки и произнес презрительно:
— Опоздал ты, парень!
ПАССАЖИР УТРЕННЕГО ПОЕЗДА
Вообще-то поезд был не совсем утренний, а скорее ночной, потому что в четыре утра поздней осенью по всей территории России стоит густая темень. А поскольку погода за прошедшие четыре часа не улучшилась, то пассажиры, по разным причинам вынужденные прибыть в этот областной центр на «утреннем» поезде, явно испытывали дискомфорт. Особенно те, кто приехал не в отпуск к горячо любимым и любящим родственникам и не с инспекцией к преданным подчиненным, а по личным делам, причем, не имея на ведение этих самых дел солидного капитала. Сюда же относились те, кого послали в служебную, но плохо оплаченную командировку.
Те, у кого деньги были, уверенно проходили сквозь вокзал на площадь и подходили к добровольцам-частникам, которые так и рвались оказать транспортную услугу: за 15— 20 тысяч брались доставить в любой конец города.
Те, у кого денег не было, концентрировались в зале ожидания.
Именно это обстоятельство и заставило одного из пассажиров, покинувшего общий вагон, примоститься на одно из пустующих мест фанерного диванчика.
Этот пассажир не отличался от многих тысяч молодых парней и девиц, которые в настоящее время носятся по стране без каких-либо определенных целей. Панки, хиппи, рэпперы, рэйверы, рокеры, металлисты — черт их всех поймет. «Система», тусовщики, одним словом. В последние годы их, правда, заметно поубавилось, потому что мамы с папами обнищали, и кормить болтающихся без толку оболтусов и обормоток стало нечем. Немалый процент этой публики ударился в бизнес, другие спохватились и принялись учиться, учиться и еще раз учиться, третьи, усевшись на иглу, слезть с нее уже не сумели, четвертые, поздоровее, определились в охранники, бандиты или в охранники бандитов. Кое-кто политикой занялся, благо теперь до фига партий и у каждой — по своему «комсомолу».
Обтрюханные джинсы, черная и местами продранная кожаная куртка-«косуха», тощий защитного цвета рюкзачок за плечами и кирзовые опорки на ногах — все это шло от тусовки. Черный берет — не морпеховский, а мирный, художнический
— это уже не совсем в масть. Бородка и усы — скорее всего с большим трудом отросшие и достаточно аккуратные — это некое отступление от образа. А уж отсутствие сережек в ушах, свастики, выбритой на голове, татуировки на щеках, «фенечек» на запястье и кольца в носу говорило, что паренек скорее всего не рок-фанат, не профессиональный тусовщик, а нечто совсем другое.
Юноша уселся рядом с дремлющим старичком бомжового вида и целым семейством в составе древней бабки, пожилого мужика предпенсионного возраста, двух баб средних лет и относительно молодой парочки с ребенком лет пяти. Бабка и пожилой сидели на одном диванчике с пареньком и бомжевидным дедом, остальные — напротив.
Все они были в легком подпитии и оживленно базарили. Юный бородач волей-неволей вынужден был посвятиться в семейные проблемы соседей.
Вряд ли юноша всерьез интересовался содержанием разговора, у него были свои проблемы, и в первую очередь он думал о том, как добраться на улицу Молодогвардейцев, дом ь 56. Именно по этому адресу жил человек, который мог бы помочь ему в решении самой главной проблемы. Однако транспорт начинал работать только в шесть утра, и надо было ждать еще почти полтора часа.
Конечно, можно было попробовать уснуть, у бомжевидного деда это неплохо получалось. Но дед перед засыпанием принял умеренную дозу алкоголя, и все мирское перестало его волновать. Он не только не слышал громкого галдежа распивающего семейства, но даже не чуял запаха спиртного.
— Андрюша! — умоляюще произнесла Алла. — Хватит клюкать-то. Ты ж за рулем все-таки!
— Да чо ты, е-мое! — отмахнулся супруг. — Мы ж с папашей друзья, верно?
— Максимке спать давно пора, — прижав к себе сонного мальчика, проворчала молодая мамаша.
— Да чего там, — отмахнулся Андрей, — полчаса до поезда, а там — двадцать минут до Молодогвардейцев.
Молодой человек, услышав название улицы, заинтересовался.
— Извините, что я вмешиваюсь, — произнес он осторожно. — Вы не знаете, как туда проехать? А то я первый раз в городе…
— Из Москвы? — поинтересовался Андрей, как будто от этого зависело, сообщит ли он, как доехать до улицы Молодогвардейцев, или нет.
— Да.
— Ой, да чего вы его спрашиваете! — встряла Алла. — Он же пьяный. Садитесь на 8-й автобус, доезжайте до ДК «Водник», а оттуда три остановки на 2-м трамвае.
— Я — пьяный? — обиделся Андрей. — Да я за руль сяду — ни одна ГАИ не придерется! Слышь, пацан, тебе куда там, на Молодогвардейцах?
— Дом ь 56, — ответил юноша.
— Е-мое, это ж рядом! У тебя там кто, родня? Может, знаю кого-то?
— Мне там Ермолаев нужен, Василий Михайлович.
— О, бля, надо же! — восхитился Андрей. — Это ж мой бывший мастер! Я у него в ПТУ учился. Все. На фиг тебе еще час тут париться — доедешь со мной. А заодно поможешь тестя с бабами в вагон усадить. Идет?
— Разумеется, — сказал юный бородач, хотя без большого энтузиазма. Ехать на автомобиле, за рулем которого не шибко трезвый мужик, — еще то удовольствие.
— Как звать? — спросил Андрей.
— Никита, — ответил москвич, протягивая руку.
— Нормально! — отчего-то порадовался здешний. — Со знакомством примешь?
И налил в красный пластиковый стаканчик граммов пятьдесят.
Никита вздохнул. Он это дело не очень любил, но отказываться не стал. В это самое время объявили посадку на поезд, которого дожидалось старшее поколение. Чемоданов, сумок и узлов оказалось штук десять, многие из них были совершенно неподъемные. Тем не менее Никита, несмотря на свои довольно скромные габариты, смело подхватил два не самых легких тюка и успешно доволок их до вагона.
Потом он подождал, пока семейство простится. Прощание затянулось, потому что тесть с зятем приняли еще по одной — на посошок.
Это оказалось последней каплей: выбраться на перрон с женой и сыном Андрей еще смог, но затем выпал в осадок, и Никите с Аллой пришлось взять его под руки.
«Ушастый» «Запорожец» стоял метрах в пятнадцати от лестницы, но чтобы дотащить до него обмякшего и пьяно бормочущего хозяина, потребовалось минут пять.
— Лишь бы ключи не посеял! — молилась Алла.
— Ни хрена-а! — пробурчал себе под нос ее супруг. — Все путем!
Ключи обнаружились в кармане куртки.
— Все п-путем! Ик! — язык у Андрея еще очень слабо поворачивался. Правда, в машину он залез более-менее самостоятельно, но, сев на правое сиденье, тут же захрапел, свалив голову набок.
— Вот чучело, блин! — рявкнула супруга. — Как знала! Ну, папаша, елкин кот! Что теперь делать-то? Ты, московский, машину водишь?
— Да вообще-то вожу. Только прав нету.
— Хрен с ним, лишь бы доехать.
Алла пристегнула Андрея ремнем безопасности, захлопнула правую дверцу, открыла левую, сдвинула водительское сиденье и пролезла на заднее, к Максимке.
А Никита уселся за баранку. Стартер закхекал, мотор заработал.
— Направо давай, — велела Алла. Андрей уже вовсю храпел, распространяя густой перегар.
Никита послушно сел за руль и покатил по пустынной улице. Он все припоминал, существует ли статья за управление транспортным средством без водительского удостоверения или за это только штрафуют. И еще его очень интересовало, как Андрей сумел довезти до вокзала свою многочисленную родню в таком маленьком «Запорожце».
— Как вы тут все поместились-то? — спросил он, не оборачиваясь.
— А мы в два рейса, — ответила Алла, укладывая на колени голову спящего Максимки. — Сначала бабушку с мамой и тетю Валю отвезли, потом батю забрали.
Тут, блин, не угадаешь — как волк, коза и капуста… Я почему поехала-то и Максимку потащила? Думаю, напьется — так хоть машину вести не дам. Посидим до утра — глядишь, проспится. Хорошо вот, что ты еще подвернулся. Тебе сколько лет-то?
— Двадцать три…
— А бородищу-то нарастил! Я думала, тебе за тридцать. А Василь Михалыч тебе дед, что ли?
— Нет, — мотнул головой Никита, — он мне не родственник. Просто у меня дело к нему.
— Что-то я не слышала, чтоб он коммерцию крутил, — заметила Алла.
— Да у меня дело не коммерческое, а научное.
— Научное? — совсем удивилась Алла. — Он же токарем всю жизнь был, ну мастером в ПТУ поработал — какая ж тут наука?
— Объяснять долго… Вы лучше скажите, я правильно еду?
— Вон у того светофора налево поворачивай… Ты вообще-то кем работаешь?
— Раньше в архиве, хранителем фондов. А сейчас грузчиком в одной фирме устроился.
— Ты? Грузчиком? — хмыкнула Алла. — В жизни бы не подумала… Больно интеллигентный! Я думала, ты в институте учишься.
— А я и учусь. Только там стипендию редко платят, а здесь — полтора миллиона.
— Понятненько… Вот сюда сворачивай. Это и есть улица Молодогвардейцев.
Улица была застроена длинными рядами серых пятиэтажек, собранных из необлицованных железобетонных панелей, которые местами уже здорово потрескались и были наскоро замазаны цементом, чтоб не задувало. По правой стороне улицы ряд пятиэтажек оказался короче. Дальше стояли одноэтажные деревянные домишки, которые, должно быть, вскорости собирались снести.
— Вот это наш, сорок восьмой, — сообщила Алла, указывая на одну из пятиэтажек. — А вон там, где машина стоит, — пятьдесят шестой, маленький. Там Михалыч и живет. Усек?
— Ага, — кивнул Никита, приметив кособокий деревянный домишко, около которого стоял грузовичок «УАЗ».
— Теперь во двор заезжай, к третьему подъезду. Никита остановил «Запорожец», и у него вырвался вздох облегчения: надо же, доехал, не попался!
Без прав, на чужой машине, да еще с запахом — хоть и пятьдесят грамм, но все-таки…
Алла тоже была довольна.
— Ну, теперь бы еще Андрюху наверх затащить… Храпит, гадский гад, лыка не вяжет! Но сначала Максимку надо отнести.
Подхватив спящего мальчика, она выбралась из машины.
— Подожди тут, — сказала она и вошла в подъезд.
Было по-прежнему темно, в выходной день окна пятиэтажек оставались темными. Впрочем, и в будни, наверное, мало кто просыпался до шести часов утра.
Тишина стояла почти деревенская. Только со стороны центра доносился слабый шум машин, да дождик помаленьку брякал по крыше «Запорожца» и ржавым жестяным гаражам, располагавшимся в глубине двора.
Где-то вдалеке зафырчал мотор, и спустя несколько минут в промежутке между двумя пятиэтажками промелькнул грузовик. Похоже, тот самый «УАЗ», что стоял у дома 56.
Алла вернулась минут через пятнадцать.
Лифта не было, а Андрея пришлось затаскивать аж на четвертый этаж, с небольшими передышками, потому что сам он не только не мог, но и не хотел идти, все время порывался освободиться и давно бы свалился, если б не героические усилия сопровождающих. Тем не менее его все-таки затянули в квартиру и, протащив волоком через большую комнату, где уже сопел Максимка, доставили в маленькую, служившую супружеской спальней. Там его осторожно уронили на кровать и закатили к стенке, чтоб не свалился.
Сбежав вниз по лестнице, Никита прошел через двор до угла и вдоль по улице Молодогвардейцев направился к дому ь 56.
ИЗ БИОГРАФИИ НИКИТЫ ВЕТРОВА. КРАДЕНЫЙ ДНЕВНИК
Все началось шесть лет назад, когда Никита Ветров, окончив школу и позорно провалившись на вступительных экзаменах в историко-архивный институт, устроился работать в архив.
Сначала, будучи подсобным рабочим, он занимался тем, что вынимал архивные дела, которые заказывали в читальный зал исследователи, грузил их в неуклюжий ящик на колесах, почему-то именовавшийся «шарабаном», и вез их через двор.
Потом забирал те дела, которые читатели уже просмотрели, грузил их в тот же «шарабан» и вез обратно. Интеллекта это не прибавляло, но зато развивало физически. К тому же Ветров проявлял старательность, и его повысили до хранителя фондов.
Соответственно, Никиту поставили на более интеллектуальную работу — проверять наличие дел. Это означало, что он должен был вынимать из ячеек стеллажей увесистые картонные коробки с делами и проверять, все ли дела на месте и нет ли каких лишних. Заодно полагалось проверять количество листов, перенумеровывать их или нумеровать заново, и отмечать, какие дела не сшиты, повреждены плесенью или мокрицами, поедены жуками…
Поначалу Никите было очень любопытно посмотреть на бумажки, которым почти сто лет. Спустя год они ему жутко надоели: большинство дел были ужасно скучные.
Всякие там уведомления да препровождения, списки личного состава да ведомости на получение денежно-вещевого довольствия. Приказы по частям царской армии, давным-давно расформированным, и тоже какие-то затхлые. Того-то такого-то числа назначить в наряд, того-то произвести в ефрейторы, такого-то посадить на гауптвахту…
Так он проработал два года, особо не мучаясь мыслями о житье-бытье и даже о поступлении в вуз, потому что настроения учиться у него тогда не было. В армию ему тоже не хотелось, потому что он очень не любил, когда им командуют.
Но в армию его все-таки забрали, хоть и на год позже, чем следовало. Однако недели за две до того, как ему пришла «повестка на расчет», произошло то самое событие, которое и привело его в этот город.
Дали ему проверять наличие дел в каком-то совсем небольшом фонде, где было не больше трех десятков дел. Фонд принадлежал какой-то крохотной войсковой части. И дела в этом фонде были самые что ни на есть ерундовые. Кроме одного, которое, хоть и числилось в этом фонде, относилось совсем к другому.
Внешне выглядело оно совершенно так же, как и остальные: имело невзрачную голубовато-серую обложку, на которой стоял штамп с номерами фонда, описи и дела, имелся старый, еще с «ятями» и «ерами» написанный заголовок. Что-то вроде: «Переписка о заготовке сена». И даты стояли — «Начато: 14 июля 1916 г.
Кончено: 23 сентября 1917 г.».
Что заставило Никиту полистать это дело — сейчас трудно сказать, но где-то в самой середине его, в окружении рапортичек о количестве заготовленного сена, наткнулся на тетрадку без обложки, из тридцати желтых, сложенных вдвое, листов очень плохой нелинованной бумаги, убористо исписанных химическим карандашом.
Эта самая тетрадка была прошита через сгиб листов суровой ниткой и пришпилена ржавой булавкой к соседнему документу. Листочки в тетрадке были пронумерованы, но сами по себе — не по общей нумерации листов дела. На первом же листке тетрадки Никита увидел дату — 2 августа 1919 года. То есть документ не относился ни к данному фонду, ни даже к данному архиву, который хранил документы лишь до 1918 года. А по содержанию эта тетрадь представляла собой дневник капитана Белой армии (вооруженных сил Юга России) Евстратова Александра Алексеевича.
Что должен был сделать Ветров по правилам? Да ничего особенного. Пойти к заведующей хранилищем, показать тетрадочку. Из нее по акту сформировали бы отдельное дело и передали бы в другой архив «по принадлежности».
Однако Никиту бес попутал. Сначала он заставил его прочесть первую страничку…
ИЗ ДНЕВНИКА КАПИТАНА ЕВСТРАТОВА
«2 августа 1919 года.
Сегодня от щедрот о. Анатолия, у которого нынче квартирую, приобрел немного бумаги (выменял на горсть подковных гвоздей). Это позволило мне продолжить описание своих странствий, прерванное неделю назад. На нашем участке фронта все это время наступали. Похоже, краснюки на последнем издыхании.
Сдаются чуть ли не ротами. Говорят, что Троцкий велел ставить позади обычных полков латышей, китайцев и матросов с пулеметами, чтобы удерживать бегущих.
Впрочем, я лично этого не видел, ибо известно, как славно врет наш доблестный ОСВАГ. Не удивлюсь, если у них, как и в большевицком РОСТА, трудятся те же щелкоперы, которые в 1914-м убеждали нас через газеты, будто Краков вот-вот будет взят. И мы, кадеты-молокососы, страдали от того, что война кончается, а мы все еще учимся… Господи, какие же мы были идиоты!
Третий день стоим здесь, в Пестрядинове. Село бедное, солдаты жалуются на плохую пишу. Подвоз чрезвычайно слабый. Даже пшена привезли треть против положенной нормы. Весьма не завидую сотнику Вережникову. У меня на довольствии только 4 лошади, а у него — целый табун. Фуража, как водится, нет. Казаки уже вовсю воруют его у крестьян. Одного Вережников поймал и приказал пороть на виду у мужиков.
Прибыл вестовой из штаба полка. И зачем я понадобился в столь поздний час?»
Прочитав эту первую страничку, Никита захотел прочитать вторую, третью и дальше. Но до конца рабочего дня оставалось совсем мало времени. А откладывать на завтра так не хотелось! Хотя вроде бы пока ничего экстраординарного в этом дневнике он еще не прочитал. Просто было очень интересно прочитать то, что переживал белый офицер на гражданской войне. Конечно, если бы этот дневник попал Никите лет пять назад, то он читался бы куда интереснее, потому что тогда, при Советской власти, про гражданскую войну писали только со стороны красных. Все вроде бы очень хорошо и логично выкладывалось, за исключением одного: было непонятно, почему если весь народ был за красных, то отчего они провозились с белыми аж целых пять лет «и на Тихом океане свой закончили поход» аж в октябре 1922 года? Впрочем, в те времена, когда Никита нашел этот дневничок, гражданскую войну стали по большей части освещать со стороны белых.
И тоже, очень логично все выстраивалось, за исключением одного: если белые были кругом правы, если большая часть народа большевиков ненавидела, то почему же белые все-таки проиграли гражданскую войну?»
И хотя Никите в принципе была до фени вся эта древняя история, которую уже нельзя было изменить, судьба какого-то отдельного человека, угодившего в такую заваруху, где русские сражаются с русскими, его очень заинтересовала.
Прежде всего потому, что ему вот-вот предстояло идти в армию. Никита был мальчик развитый и хорошо представлял себе, что тоже может угодить на гражданскую войну. Незадолго до обнаружения дневника он видел по телевизору схватку демонстрантов с ОМОНом на Ленинском проспекте. Потом не спал ночь и думал, что да как… До этого он как-то не думал, что могут быть люди, которым социализм и коммунизм еще не надоели. Он был убежден, что все вокруг при Советской власти только лгали и притворялись, а потом с легким сердцем все это бросили и стали жить свободно. Оказалось, нет. Очень многие верили, и фанатично притом.
Никита уже тогда подумал, что нынче красные оказались в том же положении, что и белые в 1917 году. То есть решились до конца отстаивать свой старый, привычный строй, многие годы казавшийся вполне справедливым, правильным и даже лучшим в мире. Соответственно, если он поймет психологию белых в гражданской войне, то поймет и психологию нынешних красных. А если уж приведет его судьба на новую гражданскую войну, то он будет знать, как себя вести и на какой стороне сражаться…
Никита выдернул булавку, отцепил тетрадку от дела и спрятал под рубаху. А потом спокойно прошел мимо постового милиционера, дежурившего на выходе из архива.
Сначала он думал, что берет дневник ненадолго, просто посмотреть.
Однако… Уж очень занятным оказалось содержание дневника. Никита перечитывал его раз за разом, иной раз наизусть запоминая отдельные фразы.
Так Никита и ушел в армию, припрятав дневник в книжном шкафу. Конечно, какое-то время беспокоился, вдруг мать найдет? Но потом все эти беспокойства оказались отодвинутыми на задний план, потому что сержант Ветров попал на войну. Правда, не на гражданскую классовую, а на чеченскую, межнациональную…
УЛИЦА МОЛОДОГВАРДЕЙЦЕВ
Никита шел быстрым, широким шагом, всматриваясь в неясный силуэт домишки, слабо освещенного фонарем, качающимся на тросах посреди улицы.
Но зря он торопился. На двери дома 56 висел большой-пребольшой амбарный замок, тем самым говоря о том, что хозяина дома нет. Более того, его наличие тут в шесть утра как бы намекало на то, что Ермолаев тут и не ночевал.
Вообще-то Никита старику посылал письмо, где сообщал о том, что намерен приехать. И тот ответил, что готов принять его в ближайшие выходные. Стало быть, сегодня, в субботу, дед должен был быть дома…
Первой мыслью было постучаться в соседний домишко. Наверняка там знают, что и как — ведь разделяет их всего-навсего тонкий и невысокий заборчик.
Но все же стучаться в дом ь 58 в шесть часов утра Никита не решился.
«Подожду часика два, рассветет… — подумал он. — Тогда и схожу еще разок узнаю, куда Василий Михайлович подевался».
Вздохнув, он повернул обратно, и вскоре ноги сами по себе принесли его обратно к пятиэтажке, а затем подняли на четвертый этаж. Но позвонить в дверь он тоже застеснялся.
Поразмыслив, Никита поднялся выше, миновал пятый этаж и очутился на полутемной чердачной площадке. Дальше была только узкая стальная лесенка, упиравшаяся в дверь, ведущую на чердак.
Никита подложил на ступеньку лестницы свой тощий рюкзачок, чтоб металл не холодил, уселся. Достал сигареты, закурил. Хотел даже вздремнуть. Но что-то мешало, беспокоило, хотя в прошлом Никите приходилось успешно засыпать в условиях намного менее комфортных.
С каждой секундой нарастало ощущение опасности, некой настоящей угрозы. И хотя Никита пытался убедить себя, что здесь, на чердачной лестнице, в невоюющем городе, ему нечего бояться, это ощущение не проходило. Оно собирало нервы в комок и заставляло готовиться к самозащите. Так, как это было там, на войне…
ИЗ БИОГРАФИИ НИКИТЫ ВЕТРОВА. ВОЙНА ДЛЯ ПАЦАНА
Ему повезло. В пекло он попал, уже отслужив больше года, начав службу в самое ошеломляющее время — через несколько дней после штурма «Белого дома».
Никита к началу октября 1993-го уже уволился с работы и болтался без дела, пропивая помаленьку выходное пособие. Нет, он, конечно, не таскался по чердакам и подворотням со шпаной. У него не было таких опасных знакомств. Его друзьями были хорошие мальчики и девочки, из интеллигентных и демократически настроенных семей, которые очень сочувствовали тому, что ему не удалось откосить от армии.
Некоторые даже пытались ему помочь, обещали познакомить с врачами, которые выпишут ему справку о сотрясении мозга в результате уличной драки, от которой никто не застрахован. Собирались обычно у кого-то на квартирах, пили пиво, изредка прикладывались к водке, а потом шли гулять в Центр. 2 октября 1993 года, слегка подвыпившие тусовщики ввязались в месиловку на Смоленской площади, побуянили от души, поскандировали вместе с маляровскими комсомольцами «Банду Ельцина — под суд!», перевернули несколько киосков, соорудили что-то вроде баррикад, поорали «Слава России!» в компании баркашовцев, а потом пошли к какому-то другу, который жил поблизости от Арбата. Там переночевали, с утра похмелились, послушали «Deеpesh mode», от которого были тогда без ума, сходили на Арбат в чебуречную, купили пару бутылок и вновь отправились к тому же другу.
Погуляли до вечера. Одни приходили, другие уходили, а Никита оставался и пил.
Потом пришел еще один парень и сказал, что на Крымском мосту бьют ментов. Но Никита к этому времени был уже в нетранспортабельном состоянии. Пожалуй, крепче напился, чем Аллин Андрей. Может, оно и к счастью. Потому что остальные, скорее случайно, чем сознательно, затесались в толпу, которая сгоряча двинулась на «Останкино». Один оттуда попал в морг, другой — в Склиф. Остальные пришли в шоке.
Никита все, что было утром, смотрел по телевизору, к тому же с похмелья. А пушки бухали совсем рядом. Громко, так, что стекла дребезжали. На экране снаряды долбили стены, а из окон Дома Советов понемногу вытягивался черный дым.
Позже его можно было увидеть и в окно…
Повестку он получил в начале октября и вскоре уже находился в карантине одного из мотострелковых полков.
Потом попал в учебку, где стал обучаться на сержанта, командира отделения на БТР. Через полгода вернулся в полк, где еще полгода служил более-менее спокойно. Конечно, младшему сержанту могло бы прийтись и туже, если б в части была крутая дедовщина. Такая, о которой пишут в газетах и рассказывают легенды будущим призывникам. То ли в этом полку «деды» были не такие, как в других, то ли СМИ привирали насчет того, что «деды» свирепствуют везде и всюду. Наоборот, Ветрову они даже помогали командовать, точнее, командовали за него. От него требовалось одно: поменьше выступать, побольше прикрывать и, конечно, никого не закладывать. И еще требовалось еженощно рассказывать «дедушкам» что-нибудь интересное, если на улице шел дождь и им было в лом идти за забор, где располагалась общага ткацкой фабрики. А тут еще одно счастье подоспело: после годичной отсидки в дисбате в родную роту вернулся парень по кличке Штопор, который когда-то жил в одной коммуналке с Никитой и был его школьным другом.
Поскольку Штопор был мужик крутой и конкретный, а «старики» это хорошо помнили, ему было достаточно легко убедить народ в том, что его «зема» — их ровесник, уже давно вышел из молодого возраста и заслуживает повышения в статусе. К тому же этот земляк сильно озаботился тем, что Никита дерется хоть и отважно, но уж очень неумело. А потому взялся обучать его всяким ударам и приемам, которые скорее всего были надерганы из разных боевых искусств или самостоятельно освоены по ходу многочисленных уличных драк, в которых этот мужик принимал участие с раннего детства. Пользу от этих уроков Никита ощутил не сразу, но когда увидел, как от его ударов слетают на пол те, на кого он прежде и глянуть косо боялся, — порадовался. Да и вообще стал чувствовать себя намного увереннее, начал по-настоящему командовать отделением, и уже никто не рисковал отсылать его по известным адресам. К тому же в октябре 1994 года он завершил год службы и оставалось всего полгода — тогда 18 месяцев служили.
Вроде бы жить да радоваться, дни до дембеля считать. Но только кому-то не сиделось спокойно. Одним хотелось, чтобы им не мешали жить по-исламски, другим не хотелось платить лишние бабки за трубу с нефтью, которая проходила по этим исламским местам, третьим хотелось, чтобы этой трубы вообще не было и нефть текла каким-нибудь другим маршрутом.
Из полка отобрали несколько офицеров, прапорщиков, сержантов, водителей, снайперов, пулеметчиков, гранатометчиков и прочих спецов, добавили дембелей, и черпаков, и совершенных салабонов, последние из которых единожды в жизни отстрелялись из автомата — начальное упражнение перед присягой выполнили. БТР Никите достался такой старый и заезженный, что смотреть страшно. К тому же какие-то козлы его разукомплектовали, то есть сняли с машины не один десяток деталей.
Водометные движители не фурычили, лебедка не работала, подкачку колес еле отремонтировали. Но самым хреновым было то, что башня с огневой установкой КПВТ-ПКТ попросту не вращалась. Даже не смыслящий в военном деле человек может сообразить, что стрелять из такого БТР можно только в одну сторону, а противник может находиться совсем в другой.
Тем не менее, раз колеса крутились, железяку поставили в колонну.
До Грозного посчастливилось доехать быстро, не попав под огонь. А на окраине БТР наконец сам сломался. Никите пришлось сначала выслушать кучу матюков, а потом приказ сторожить «телегу» и ждать техничку или тягач. Потом в городе началась пальба, из рации летел сплошной мат и какие-то непонятно чьи команды. Вместо технички подкатили командирский «УАЗ» и штабной кунг какого-то начальника. Отматюгавшись, командир велел им грузиться на танк, который подвалил следом, и ехать дальше.
Вот этот танк и привез Никиту в ад. Доехав до забитого горящими машинами перекрестка, танкисты свернули в какой-то не то сквер, не то огород, повалив забор, и Никита с товарищами, попрыгав с брони, нырнули в пустую траншею. Через пару минут танк начал куда-то палить, елозить гусеницами, чтобы вывернуть на более удобную позицию, и чуть не завалил траншею. Из нее успели выскочить все.
Потом был очень близкий взрыв, после чего Никита надолго потерял память. При этом он, видимо, каким-то образом передвигался, потому что очухался в подъезде какого-то старого кирпичного дома, вместе с ним было еще трое из его отделения и двое каких-то совсем незнакомых, один из них был лейтенантом, который ничего не соображал и только матерился без конкретного адреса. А на лестнице лежал труп какой-то старухи в пуховом платке и задрипанном пальто. Под ней была лужа замерзшей крови, но чем ее убило или, может быть, она просто голову разбила, упав на ступеньки, — Никита не понял. Это был первый труп, который Ветров увидел на войне.
Сколько они так просидели — никто не знал. Забились под лестницу, слушали близкий грохот и дышали гарью от полыхавшей техники. Шальные осколки и пули изредка залетали в подъезд, искрили по стенам, мяукали, вышибая штукатурку.
Потом прямо в дом, куда-то по верхним этажам, ударил снаряд. Всех тряхануло, на время оглушило, по каскам забрякала падающая штукатурка, в стене появилась трещина. Еще снаряд ударил, но тряхнул дом слабее, и от него слух не потеряли.
А спустя пару минут сверху послышался топот ног и невнятные голоса. Шли, бряцая оружием, торопливо. Один не то стонал, не то бредил. И Никита понял — это те, кто стрелял в них. Он только сейчас вспомнил, что у него есть автомат, и он из него умеет стрелять.
Наверно, те, которые спускались под лестницу, умели это делать гораздо лучше. Потому что чеченский мужчина обучается метко стрелять примерно с того же возраста, с какого русский мужик приучается пить водку, а может, и немного пораньше. Но у этих были руки заняты — они несли раненого. И они, должно быть, не ожидали увидеть здесь федералов.
Если б ему когда-то и кто-то предсказал, что ему суждено одному убить шесть человек сразу, Никита ни за что не поверил бы. Стоя с пустым автоматом над лежащими вповалку трупами бородачей, увешанных оружием и боеприпасами, он испытывал жуткий страх от того, что вот сейчас все они поднимутся, отряхнутся и скажут что-нибудь вроде: «Плоха стрэлял, урус, сэй-час башка рэзать будэм».
Только через пару минут это чувство прошло, он смог унять дрожь в руках и вставить в автомат новый магазин.
Что еще тогда понял Ветров? Пожалуй, он уловил, что человеческая жизнь — это просто-напросто цепь всяких случайных событий и что на войне эти самые события определяют, будешь ты жив или нет.
Причем определить однозначно, что из этих событий есть зло, а что добро, применительно к конкретному человеку — очень сложно. То, что ему достался самый хреновый БТР, — это плохо? Вроде бы плохо. Но не сломался бы он на окраине-и его подбили бы те шестеро бородатых, а все Никитино отделение сгорело бы в нем на перекрестке или было бы расстреляно из пулеметов, вместе со многими десятками других солдат, которых оттуда позже вывозили грузовиками. Или вот еще: плохо ли, что Никита, контуженный при взрыве, до сих пор не понял, чего именно! — потерял память? Вроде бы плохо, но ведь если б он тогда запомнил и то, как выглядели трупы бойцов, и вопли, доносившиеся из горящих машин. И его бы парализовал страх, точно так же, как тех, кто вместе с ним спрятался в подъезде. А он ничего не запомнил, ничего абсолютно. Потому и сумел, придя в себя, сделать то, что требовалось. Кроме того, ему показалось, что на войне очень трудно что-то предугадать и действовать как-то «по науке». Вот ведь взять тех же чеченцев, которых он перестрелял. Они все сделали по уму. И засаду против танков удачно разместили, и путь к отходу подготовили, и отходили, в общем-то, правильно — впереди тех четверых, что несли раненого, шел один с автоматом на изготовку. Наверняка если б он на площадке первого этажа первым свернул к лестнице, ведущей в подвал, то успел бы изрешетить Никиту. Или, в самом «лучшем» случае, принял бы удар на себя, дав возможность товарищам изготовиться отомстить за свою смерть. Но он опять же сделал все по уму — побежал к выходу из подъезда, чтобы поглядеть, нет ли близко «федералов», которые могут ударить в спину. А когда Никита стал в упор расстреливать его товарищей, ничем не смог им помочь — переносчики раненого оказались между ним и Ветровым! — и сам попал под пулю…
Все дальнейшее участие Никиты в войне было смесью страшных снов и страшной яви.
И когда его в конце концов отправили домой и все вроде бы осталось позади, сны все равно донимали. Хорошо еще, что не успел привыкнуть к пьянке и сумел удержаться от «пыханья». И не научился получать удовольствие от убийства. Но во сне воевал еще долго.
Неизвестно, был ли это «чеченский синдром» или иная душевная болезнь, но Никита полностью потерял контакт с окружающим миром.
Москва была все та же и даже немного приукрасилась с тех пор, как он ее покинул. Фанерные киоски заменились изящными павильончиками, облезлые старички-особнячки в Центре омолодились, пройдя через горнила «евроремонтов», полки ломились от товаров — зазывные огни реклам на Тверской, Новом Арбате, Ленинском — прямо Нью-Йорк какой-то! И полку всяческих «Мерседесов», «Ауди», «Вольво», «BMW», «Тойот» явно прибыло. Причем оказалось, что кое-кто из школьных друзей теперь ого-го! — за эти менее чем два года карьеру сделал.
Небрежно рассуждают о спросе, курсах, ценах, долгах, дивидендах, всяких там бартерах-клирингах-лизингах-шопингах… В бывшей тусовке все поменялось, остались либо упертые, которых уже трудно понимать, потому что из них половина на игле, либо совсем сопливые, которые жизни не знают. Те, кого он знал, — уже не те. И говорить с ними трудно. Как с глухими. По первым же вопросам насчет Чечни становилось ясно, что она интересует их так же, как результат вчерашнего футбольного матча. А он, Никита, — как занятный экземпляр человека, который побывал в неком экзотическом месте. Это в лучшем случае. Но могли и похихикать, например, усомниться, что он действительно был под огнем. Или пожалеть, повздыхать: дескать, куда тебя, дурака, занесло? Говорили же, не жмоться, сделай справку, откоси…
В общем, он перестал общаться почти со всеми. Сидел дома, пытался читать старые, когда-то любимые книги, но они его не радовали. Телевизор вообще выключал, едва кто-то начинал рассказывать народу про Чечню. И плейер не слушал — все казалось тошным и пошлым. Валялся на кровати, смотрел в потолок и молчал.
Вытащил его окончательно и бесповоротно, как это ни странно, все тот же ворованный дневничок. Но об этом немного позже.
НАПАДЕНИЕ
Ощущение опасности не проходило. Никита даже четко определил, откуда может исходить угроза: сзади, от двери, ведущей на чердак. Словно бы оттуда в спину дуло, холодок какой-то шел, душу леденящий. Сразу обострился слух. Тишина спящего подъезда не казалась совсем мирной и безмятежной. Уши словно бы фильтровали всю массу шумов, звуков, шорохов и шелестов, из которых эта тишина состояла. Где-то вода из крана капала, где-то похрапывал кто-то, где-то кровать скрипнула, где-то — половица. Это все нормальные, безопасные звуки. Все они шли снизу, из квартир. А вот долетел неясный шорох с чердака. Он как бы тряхнул за плечо: хватит сидеть, надо что-то делать!
Проще всего было спуститься вниз, от греха подальше. Но там, внизу, кто-то топает, поднимаясь наверх; скорее всего кто-то из гостей домой возвращается. И им может показаться, например, что Никита чью-то квартиру — возможно, их собственную — пытался взломать, а теперь удирает.
Это предположение встревожило его. А вдруг идут на пятый этаж? Глянут наверх — увидят сидящего на рюкзаке Никиту…
И Никита решил, что спокойнее будет, если он поднимется к той самой чердачной двери. Чтоб не гудели железные ступени, сдернул с ног кирзовые опорки, и, мягко ступая Шестяными носками, добрался до маленькой площадочки, сооруженной из железобетона на прочной, крепко вцементированной в стену, раме, сваренной из швеллеров и обнесенной перильцами из толстых арматурных прутков.
Здесь его снизу никто не смог бы увидеть. Никита бесшумно обулся. Он уже готов был посмеяться над своими страхами, но отчетливо услышал все те же шуршаще-хрустящие звуки. И уже было ясно, что это не кошачья возня, а человеческие шаги. Осторожные, недостаточно уверенные. И они, эти шаги, несомненно приближались к двери, у которой стоял Никита.
Ветров еще раз попробовал себя успокоить. Мол, как напугается какая-нибудь бомжиха, которая продрыхла на этом чердаке, а теперь торопится на работу — бутылки собирать. Даже хотел приоткрыть дверь (поскольку замка на ней не висело) и посмотреть…
Но тут он услышал тихое, точнее, приглушенное маслянисто-металлическое клацанье. Очень хорошо, к несчастью, знакомое. Такой звук издает магазин с патронами, когда его вставляют в рукоять пистолета. Никита затаил дыхание и вжался в угол площадки — если дверь откроется, там удобнее всего…
Шаги снизу звучали все громче. Глядя через узкий промежуток между лестничными маршами, Никита уже мог разглядеть, что их трое, впереди крупный мужик в кожаной куртке, за ним молодая дама-блондинка в светлом плаще, а позади еще один детина в черной кожанке.
Тот, что на чердаке, почти вплотную подошел к двери, Никита уже слышал его дыхание. Еще мгновение — и дверь плавно, без скрипа, начала открываться
— должно быть, петли были загодя смазаны. Потом через порог осторожно переступила странно обутая нога: большой мужской ботинок, поверх которого была напялена войлочная тапка. Примерно такая, какие выдают посетителям музеев-усадеб, чтоб не портили старинные дворцовые паркеты. Затем появилась вторая такая же, а еще через мгновение из-за края двери стволом вверх высунулся пистолет. Тяжелый 20-заряд-ный «АПС», «стечкин», с глушителем.
Никита понял мгновенно: киллер! Ждет тех, что идут снизу. Отсюда, с того места, где сейчас стоит Ветров, можно расстрелять тех, кто будет входить в дверь крайней квартиры, последней по номеру в этом подъезде. И он, Никита, лишний…
— Р-ря-а! — Ветров заорал, пожалуй, гораздо громче, чем два года назад в том, грозненском, подъезде. Он изо всех сил рванул дверь на себя, и тут же молниеносно толкнул ее на киллера. От неожиданности тот пошатнулся, одетая в черную перчатку правая рука с пистолетом бестолково мотнулась, и Никита снизу вверх врезал по ней. Бряк! Бамм! — пистолет вылетел из руки киллера и гулко бухнулся на третью снизу ступеньку. Снизу послышался топот: должно быть, один из мужиков несся наверх, разбираться в причинах шума. Второй и женщина остались на четвертом этаже.
Киллер, локтем оттолкнув дверь и вместе с ней Никиту, метнулся к пистолету. Только тут Ветров увидел его всего: массивный, в черной куртке, похожей на летчицкую, на голове шапочка-маска с прорезями. Несмотря на то, что киллер был заметно крупнее и увесистее, кинетическая энергия Никитиного прыжка снесла его вниз, лбом в цементный пол площадки между пятым этажом и чердаком.
Сам Ветров не перелетел через него, и даже не шмякнулся спиной о стальные ребра лестничных ступенек, а ловко уцепился левой рукой за перильце, а правой — за отопительный стояк. И, не давая опомниться, налетел на неочухавшегося киллера еще раз. Под ребра! Без колебаний, без жалости! По башке, по затылку! Раз, другой, третий! Крепче!
Тут на площадку, пыхтя и матерясь, взбежал мужик в кожанке с пистолетом в руке. Огромный, коротко стриженный, усатый верзила в черных очках. Он сразу разобрался в ситуации.
— Отойди! — рявкнул он, легким движением руки отодвинув Никиту, насел на оглушенного и потерявшего дыхание киллера. Закрутил руки — тот и сопротивляться не мог, а потом — щелк! — надел наручники. Затем схватил киллера под руку и поволок вниз. Те, двое, мужчина и женщина, быстро взбежали на пятый этаж.
Женщина хотела было открыть дверь в квартиру — ту самую, которая так хорошо простреливалась с чердачной площадочки, но второй мужик остановил ее:
— Там растяжка может быть!
— Вниз! — рявкнул усатый. — Борода, подмогни!
Борода среди всех присутствующих была только у Никиты. Ветров подцепил рюкзак правой рукой, а левой ухватился за киллера. Вдвоем с усачом потащили неудачника по лестничным маршам. Краем глаза Никита успел заметить, как женщина, взбежав на площадку и вытащив носовой платок, чтоб не оставить своих отпечатков, подобрала пистолет киллера. Второй мужик, посматривая наверх, на чердачную дверь, стал быстро спускаться следом за усачом и Никитой.
В квартирах шум на лестнице не остался незамеченным, но ни одна дверь не отворилась.
Наконец киллера выволокли во двор. Здесь стоял джип «Чероки» черного цвета, из него выскочили два человека, вежливо отстранили усатого и Никиту, а затем прытко ухватились за киллера и очень ловко всунули его в машину.
Из подъезда выбежали блондинка и ее сопровождающий. Женщина подошла к Никите.
— Спасибо. Вот моя визитная карточка. Если что-то понадобится — звоните. А сейчас — извините!
Вся публика быстро попрыгала в «Чероки», джип сорвался с места и на большой скорости выехал со двора. Вывернул на улицу и исчез, будто его и не было. Никита остался с визитной карточкой, на которой было написано: «ФОМИНА Светлана Алексеевна. Генеральный директор АОЗТ „СВЕТА и Кш“. Хлебобулочные изделия и пицца круглосуточно. Тел. 45-89-32, факс 45-89-78».
«Ну и жизнь пошла! — вздохнул про себя Никита. — Уже и на булочниц засады устраивают!»
Пожалуй, пора было уносить отсюда ноги. Благо те, на кого готовилось покушение, уже смылись. Никита был уверен, что они не повезут киллера в милицию. На награду за помощь в задержании опасного преступника Никита не рассчитывал. Поэтому он бегом проскочил двор и вышел на улицу Молодогвардейцев.
БАБКА ЕГОРОВНА
На дверях 56-го дома все так же висел амбарный замок. А вот во дворе соседнего дома ь 58 уже копошилась какая-то старушка.
— Здравствуйте, — сказал Никита. — Вы не подскажете, Ермолаев Василий Михайлович здесь живет?
— Здесь, — нехотя ответила бабка, — а вы ему кто будете?
— Я из Москвы, историк, — честно сказал Никита. — Он мне обещал рассказать кое-что интересное…
— И чего, — залюбопытствовала бабка, — чего расскажет, то в историю запишут?
Никита подавил усмешку и ответил:
— Ну, в какой-то мерс — да.
— А если он тебе наврет чего? Тоже запишешь?! — прищурилась бабка.
— Ну, я запишу, как он скажет, а потом проверю…
— Та-ак… — с явным подозрением произнесла бабка. — Стало быть, все, чего ни соврешь, проверить можно?
— Все — не все, а кое-что можно. Вы не знаете, он из города не уезжал?
— Не знаю, сынок. Не видела. Замок висит, стало быть, дома его нету.
— Понимаете, не мог он так просто уехать. Вот, — сказал Никита, доставая из внутреннего кармана куртки письмо, полученное от Ермолаева.
Бабка отодвинула письмо от глаз на полметра и поглядела:
— Рука его… Ладно, пойдем в дом. А то у меня очки там, а без них мне и не прочесть ничего.
Никита вошел в горницу, где у бабки был идеальный порядок: обои почти не линялые, на окнах цветочки и тюлевые занавески, пол покрашен, застелен половиками, на отделанной кафелем печке-голландке приклеены переводные картинки, на диване вышитые подушечки, на стенах семейные фотографии, портреты Ленина, Сталина и Брежнева, почетные грамоты в рамках и красный вымпел «Передовику социалистического соревнования», на гардеробе мраморные слоники, а в углу — небольшая икона Николы-Чудотворца.
Хозяйка нацепила выпуклые дальнозоркие очки. Зажгла лампу и стала читать, тихо шевеля губами. То, что она читала, Никита знал почти наизусть:
«Дорогой Никита!
Со стариковским приветом к вам Василий Михалыч. Рад я, что в Москве моего отца помнят и даже в музее теперь держат. А наши-то забыли. Говорят, что и улицу-то его имени скоро обратно назовут Малой Лабазной, как при царе было. И еще, гады, смеются. Мол, что ж тебе, сыну героя гражданской войны, Советская власть квартиру не дала? Эх, да не буду уж писать, одно расстройство. Мне все одно 81-й год идет, помру и отмаюсь. А насчет приехать
— милости прошу.
Расскажу все, что мне мать про отца говорила, — сам-то я его и дня не видел.
Если нетрудно, то подъезжайте в эти выходные, буду дома. Не удастся — так сообщите, когда будете. Мне так все равно, когда, только чтоб не прождали лишку. А то здоровьишко-то уже не бойкое. Осколки вроде уж не колются, а сердце никак не отладят, разболталось. Так лучше поскорее езжайте, а то и не успеть можно. Жду с нетерпением.
Василий Ермолаев».
— Вроде бы он писал… — задумчиво произнесла бабка. — Значит, тебя Никита зовут? В честь Хрущева, что ли?
— Нет, навряд ли. Я родился через три года после того, как он умер. А вас как зовут?
— Меня Степанида Егоровна Крохмалева зовут. Можно звать Егоровной, как по-улишному, а внуки бабой Степой называют… Вот чего я тебе, Никита, скажу. Я Василия Михайловича очень уважаю, поскольку он мастер хороший был, и войну отвоевал и отцову славу ничем не позорил. А главное — не лез за отцовским именем квартиру пробивать, дачу и все такое. Наоборот, сколько раз ему говорили: «Вот тебе, Михалыч, двух-или там, трехкомнатная, съезжай отсюда, а в доме вашем мы музей сделаем». Первый раз еще тридцать лет назад, когда 50-летие Октября отмечали. А Вася, даром, что они тогда в той же хибаре жили впятером, отказался. «Почему?» — спрашивают его в исполкоме. А он отвечает: «Потому что я в отцовском доме живу, а молодежь в общагу селят. Отдайте им, чтоб детей было где растить, мои уже выросли». А самому-то тогда только-только пятьдесят стукнуло. Молодой еще совсем был. И на каждый юбилей так же отказывался. Пока силы были, дом поправлял, а теперь-то уж не может. Ноги болят, да и силы нету.
Дерево-то гниет, ничего не попишешь. Опять же раньше ему на это дело бесплатно материал давали, помощников присылали, а теперь… Никому оно не нужно. Тут в газете вон писали, будто Ермолаев Михаил Петрович, отец его, на самом деле был не герой, а зверь, только и делал, что людей казнил. Откудова они все это пишут, а? Я, конечно, сама Ермолаева не видала. Я Василия Михайловича моложее.
Но отец-то у меня с ним в отряде одном был. И они за Михаила своего были к черту в пасть готовы, а когда его убило, так на гробе клялись до последнего за Советскую власть держаться. Они-то и рассказали бы все, каково на самом деле было. Только вот нету их. И матерей наших нету, и братьев-сестер старших, которые тогда уже взрослые были и чего-то понимали. Ну, а мы так только к Отечественной войне и выросли. Уж ту помним как следует, соврать не дадим. Пока живы, конечно…
— А что вам отец про Ермолаева рассказывал? — спросил Никита.
— Ой, да много чего. Я ж маленькая была, глупая. Сказки любила больше про царевичей-королевичей да про чертей. А отцовы рассказы тяжело слушать было. Да и скучно иногда. Опять же он то одно начнет вспоминать, то другое, и хрен поймешь, где чего и где кто. Еще если выпьет малость, то тем более.
— А припомнить что-нибудь не сможете?
— Можно, конечно, припомнить… А ты записывать будешь?
— Да. Вот у меня диктофон есть, — Никита вытащил из внутреннего кармана куртки устройство чуть побольше спичечного коробка.
— Ишь ты! — произнесла бабка. — Как у шпиена в телевизоре! И он все правильно запишет, не наврет? Я-то правду скажу, мне бояться теперь уж нечего.
Помирать скоро. Включай машинку-то.
Егоровна взялась рассказывать, а Никита погрузился в полудрему, не столько внимая тому, что говорила старуха, сколько припоминая все тот же ворованный дневничок.
ИЗ ДНЕВНИКА КАПИТАНА EBCTPATOВA
«3 августа 1919 года.
Итак, в штабе оказалось, что меня вызвал полковник Волынцев. Он показал мне странное предписание, исходящее из штаба корпуса. Я должен сдать роту старшему офицеру и не позднее 12 часов дня завтрашнего (то есть сегодняшнего) числа прибыть в штаб корпуса для получения нового назначения.
Сорок верст проехали за два часа рысями, но не торопясь. В штабе корпуса я появился около половины десятого. Дежурный направил меня в некий кабинет на втором этаже, сообщив, что мне надлежит представиться полковнику Краевскому.
Пребывая в некоторой заинтригованности, я поднялся на второй этаж и, явившись в указанный кабинет, нашел там упомянутого полковника. Затем, представившись, предъявил предписание.
«Господин капитан, — сказал Краевский, — объявляю вам, что вы временно поступаете в распоряжение контрразведки. В настоящее время мне поручено подобрать дельного офицера для выполнения сложного и ответственного задания в тылу красных. Надеюсь, не стоит вам лишний раз напоминать, что долг присяги обязывает вас свято хранить в тайне все, что вы сейчас узнаете?»
Я сказал, что еще никогда не давал повода обвинить себя в болтливости, однако весьма удивлен тем, что выбор столь уважаемого ведомства, как контрразведка, пал на меня, ибо я — всего лишь полевой офицер.
Краевский сказал, что ему нужен именно полевой офицер, имеющий опыт партизанских действий и, что самое главное, хорошо знающий именно ту губернию и тот уезд, где я прожил все детство и отрочество, да и после, обучаясь в корпусе и в училище, бывал там многократно.
Я скромно заметил, что мой опыт партизанских действий сводится к двум месяцам блужданий по германским тылам у Барановичей осенью 1916 года, трем удачным рейдам с командой разведчиков против австрийцев летом 1917-го, боям зимы 1917/18 года, да еще, пожалуй, небольшому набегу на штаб красной дивизии, осуществленному мною совместно с казаками Вережникова и местными мужиками-повстанцами.
«Вот это последнее обстоятельство, — заявил Краевскин, — и заставило нас остановить на вас свой выбор. В вашей родной губернии сейчас зреет недовольство большевиками. Продотряды изымают хлеб у мужиков, военкомы проводят повальные мобилизации. Сейчас по лесам укрывается немало дезертиров, причем многие — с оружием. Это горючий материал, к которому надобно всего лишь поднести спичку.
Под «спичкой» я подразумеваю ваш летучий отряду который сможет стать ядром восстания».
Черт побери, стоит ли мне все это записывать? Не дай Бог угодить с этим дневником к красным, а тем более — к своим. И хотя я прячу его так, что далеко не каждый сыщик сможет его разыскать, чувство страха остается в сердце. Но не писать — не могу. Это сильнее меня! Быть может, моею рукою водит Господь, заставляя презреть страх мирской кары перед лицом своего Предначертания?!
5 августа 1919 года.
Прямо от Краевского в сопровождении господина, одетого в форму военного врача, с погонами надворного советника, я отправился к новому месту службы. Для этого пришлось ехать на поезде более 12 часов, а потом еще три часа трястись в санитарной двуколке по проселкам до бывшего монастыря, где расквартирован отряд. Официально тут размещен тифозный лазарет, поэтому окрестные мужики обходят сие святое место стороной. Монахи разбежались еще в 1918 году, когда тут орудовали большевики. Стена высокая, ближние подступы просматриваются хорошо, но посты все время выставляем усиленные.
Отряд подобран очень тщательно. Большая часть — из нашего уезда или губернии, все командиры — офицеры. Есть даже подполковник на должности взводного унтера и два равных мне в чине — капитан и ротмистр, которые выше меня по старшинству, но тоже поставлены на должности взводных. Если удастся развернуть восстание, то у нас будет хороший запас на новые роты и эскадроны. У нас на должностях рядовых состоят даже корнеты и подпоручики, не говоря о прапорщиках, подпрапорщиках, вахмистрах и фельдфебелях. Есть матерые служаки, воевавшие еще в Маньчжурии, есть те, кто начинал в 1914-м. У двоих полный бант Георгиевских крестов и медалей. Я, воюющий с 1916-го, перед ними — птенчик.
Отряд конный, но строевых лошадей мы получим позже. Когда?
12 августа 1919 года.
Неделя выдалась трудная, но теперь, когда мы, проскочив ночью через промежуток между двумя бригадами красных и углубившись к ним в тыл более чем на 250 верст, прибыли туда, где должны начать боевые действия, все уже пройденное кажется сущей ерундой. Конечно, шли без погон, надев звезды на фуражки.
Конечно, все обращения только со словами «товарищ командир», «товарищ красноармеец». У всех были заготовлены документы, прапорщик Лазарев из бывших студентов (выкрест, по-моему) прекрасно изображал комиссара. Впрочем, у красных и впрямь сейчас порядочный кавардак. По-моему, пресловутые заградотряды и Чека хватают и расстреливают главным образом в назидание и устрашение. Всякую организованную воинскую часть, движущуюся в строю, они пропускают, даже не интересуясь, куда мы движемся и как именуемся. Войсковые же командиры — среди них много бывших офицеров, увы! — интересуются только частями непосредственно подчиненными, а «чужую» и вовсе не замечают.
Безусловно, имей мы задание совершить диверсию в непосредственной близости от фронта, у нас были для этого все возможности. Но надо было удерживать людей от малейшего соблазна разделаться с какими-нибудь остолопами и разгильдяями, хотя не сомневаюсь, что подчиненные мои провели бы любую акцию чисто и без лишнего шума. Береженого и Бог бережет.
Теперь мы готовы к действиям. С нами Бог!»
… — Сынок, — услышал Никита голос бабки Егоровны. — Да ты чего, заснул никак?
Никита повертел головой, пытаясь стряхнуть сонливость.
— Ложись-ка, подремли, — продолжала Егоровна. — Ноги на диван забери, под голову я тебе подушечку дам, а ноги я тебе вон той накидушкой прикрою.
Уже совсем сквозь сон он почувствовал, как Егоровна набросила ему на ноги тканую накидушку, и услышал, будто издалека:
— Как придет Михалыч, так я тебя разбужу…
ПРЕМИЯ
Ежик безо всякого стакана нормально выспался. Глянул на часы — было только полдевятого. Но залеживаться не стал, быстренько сделал зарядочку, поприседал, поотжимался, подтянулся раз десять на самодельном турнике, почти упираясь головой в потолок, умылся и даже зубы почистил. Мать уже хлопотала на кухне — торопилась покормить любимого сынулю.
— Отдыхаешь сегодня? — спросила мать, когда Ежик вышел из ванной.
— Нет, — вздохнул Ежик, — надо в одиннадцать быть на работе.
— В выходной-то?
— А что делать, мам? Хорошие деньги так просто не платят. Иной раз и в воскресенье могут вызвать. Зато двойная оплата. Это ж не на заводе у вас — и дела никакого, и зарплата раз в полгода…
— Да уж куда там… — вздохнула мать. — Другим куда хуже. Даже неудобно как-то. Вон, у Нади — и муж, и два сына, и сама работает — а на сапоги денег не хватает.
— Пить надо меньше, — заметил Ежик, — у них что ни день — буль-буль, карасики! Я еще понимаю, если б они, как я, каждый по пять «лимонов» получали.
Можно иногда расслабиться. А у них на четверых двух миллионов не будет.
— Умный ты какой у меня! — искренне порадовалась мать. — Совсем взрослый уже…
— А как же! — солидно сказал Ежик, лопая бутерброд с сухой колбаской и прихлебывая чай. — Растем!
— Ох, лишь бы только ваша коммерция не прогорела! — с молитвенным тоном в голосе проговорила мать. — И чтоб бандиты на вас никакие не наехали…
— Не боись, мать! — ободрил Ежик, залпом допивая чай. — Все ништяк будет!
Контора, именовавшаяся ТОО «Маркел», находилась в полуподвальном помещении дома ь 2 по улице Михаила Ермолаева. Того самого.
На углу дома была привинчена мемориальная доска из серого мрамора: «Улица названа в честь героя гражданской войны, участника боев за Советскую власть на территории нашей области Михаила Петровича ЕРМОЛАЕВА (1885— 1919)». Надпись, выбитая на мраморе, была когда-то позолочена, но теперь от позолоты почти ничего не осталось. Кроме того, какой-то ярый противник Советов долбанул по доске куском кирпича, и ее надвое расколола трещина. Еще кто-то кокнул об доску пузырек с чернилами. Дожди, правда, большую часть чернил смыли, но кое-что впиталось в мрамор. А рядом на грязно-желтой штукатурке стены проглядывала надпись: «Собака-коммуняка!», сделанная черной краской, и стрелка, начерченная той же краской, вела к мемориальной доске. Впрочем, по этой надписи, крест-накрест мазнули алой нитрокраской из баллончика и написали от всего национал-большевистского сердца: «Демобляди не пройдут! Лимона — в президенты!»
Должно быть, с прошлого года осталась.
***
Ежик обогнул угол дома, вошел в ближайший подъезд и спустился по лестнице в полуподвал, к железной двери с медной вывеской: «ТОО „Маркел“. Дважды нажав кнопку звонка, он подождал, пока его рассмотрят через видеодомофон и впустят.
Окна в полуподвале были с внешней стороны зарешечены и вдобавок затянуты прочными металлическими жалюзи. В холле поверх лакированного паркета лежал недорогой ковер, стояли кожаный диван и два кресла, журнальный столик и стенка с телевизором «SONY» и видеоплейером той же фирмы. На стенах висели рекламные плакаты с изображением особняков и коттеджей. «Маркел» — жилье по мировым стандартам! Строим под ключ! Желание заказчика — закон для фирмы». Ежик облизнулся на глянцевые снимочки. Конечно, ему это еще не по карману. Ниже 100 тысяч баксов ни один домик не стоил. Но кто его знает, что через год будет? Или пять, по крайней мерс? Если заплатят, как обещали, то не такая уж это недостижимая мечта…
Ежик включил телевизор. По местному каналу шли «Городские вести». Сперва показывали, как мэр с губернатором области беседовали, потом поспрошали директора городской ТЭЦ, будет ли город зимой мерзнуть, полюбовались на новый магазин бытовой электроники, затем пошла криминальная хроника.
— Прошедшей ночью у входа в подъезд дома номер восемь по улице Индустриальной совершено заказное убийство, — сообщила блондинка-ведущая. — Киллерами расстреляны из автоматов генеральный директор АОЗТ «Прибой» 38-летний Валентин Балясин, его охранник 34-летний Мустафа Нуриев и 25-летний шофер Иван Гнедышев…
Ежик увидел на экране милицейские «Жигули» с мигалками, «мерс» с изрешеченным пулями лобовым стеклом, мертвого водителя с завалившейся набок головой и кровавыми потеками на лице, трупы Балясина и Нуриева, распростертые на мокром асфальте, рассыпавшийся букет роз, кейс, упавший в лужу, ментов в кожанках, какую-то растрепанную молодуху в распахнутом плаще, наброшенном поверх домашнего халата, которая билась в истерике, с трудом удерживаемая каким-то парнем в кожанке — должно быть, опером в штатском.
— Как полагают, киллеров было двое, — прозвучал за кадром голос блондинки.
— Один из них бросил на месте убийства пластиковый пакет с автоматом Калашникова со складывающимся прикладом. Затем они скрылись с места происшествия на автомашине «Жигули» темно-зеленого цвета. Городская прокуратура начала расследование.
«Ну, чуваки! — подумал Ежик. — Ищите, блин, зеленый „жигуль“!»
Потом стали рассказывать о какой-то бытовухе: облезлая баба зарезала кухонным ножом любовника и тупо пялилась в камеру заплывшими от синяков глазами. Еще рассказали о пожаре в бытовке какой-то строительной фирмы.
И последний сюжет был такой.
— Сегодня, около 8.30 на Московском шоссе произошло ДТП со смертельным исходом, — рутинным тоном произнесла дикторша. — Неизвестный гражданин пожилого возраста, находясь в сильной степени опьянения, вышел на проезжую часть и попытался пересечь шоссе вне пешеходного перехода. При этом он был сбит ехавшим с большой скоростью грузовиком «УАЗ». Водитель с места происшествия скрылся.
Показали «УАЗ» с разбитой фарой и распахнутой дверцей, а также нечто похожее на продолговатую кучу тряпья посреди багровой лужи.
Дальше пошла реклама, и Ежик, которому совершенно не нужны были дамские прокладки с крылышками и даже подгузники «либеро», переключился на ОРТ. Но тут в дверь позвонили, и появился Макар.
— Наше вам! — он поручкался с охранником Саней. — Привет, мистер Ежик!
Молодец. Шеф любит, когда его ждут.
Как раз в это время донеслось фырчание машины, подъехавшей к дому.
Звонок повелительно рявкнул, и Ваня, глянув на экранчик, поспешно открыл дверь.
***
— Все нормально? — осведомился крупный дядя в желтой куртке из мягкой кожи, входя в помещение. Следом вошел квадратный гориллоид в камуфляжном обмундировании и черных очках.
— Так точно, Роберт Васильевич, — бодро отрапортовал Ваня.
— Добро, — шеф перевел взгляд на Макара и Ежика. — Давно ждете? Заходите.
— Роберт Васильевич открыл сейфовым ключом стальную, обитую коричневым дерматином дверь кабинета с табличкой «Генеральный директор» и гостеприимно распахнул ее перед Макаром и Ежиком. Когда они уселись на стулья перед начальственным столом, директор запер за собой дверь и занял место в своем солидном кожаном кресле.
— Заказчик вами очень доволен, — сказал он. — Он вас премирует за высокое качество работы. От себя лично.
Роберт Васильевич открыл кейс и выложил две банковских упаковки 50-долларовых купюр.
— Дороговато вообще-то за один бассейн, — заметил он, — но у богатых свои причуды… Есть еще один аккорд. Тоже вроде бы надо бассейн отделать на даче.
Не желаешь поработать, Макаров?
— А как же! — ответил Макар, запихивая свою долю во внутренний карман.
— Тогда вот адресок. Там тебе объяснят, какой фронт работы, где и что. Вот вам типовой договор. Срок исполнения — неделя. Закончите на день раньше
— премия 10 процентов. На два — 20. Начнете сегодня — оплачу субботу и Воскресенье по двойному тарифу. — Директор подал Макару бумажку с адресом и бланк договора. — У меня все.
Роберт Васильевич выпустил из кабинета «отделочников». Макар и Ежик вышли из полуподвала.
— Садись в машину, — сказал Макар. — Поедем. Ежик послушно уселся, Макар выехал со двора. Только теперь Ежик рискнул открыть рот.
— Он по правде ничего не знает или придуривается?
— Не наше это дело, понял? Ты получил пять штук, вот и держи это при себе.
Учти, этих баксов у тебя как бы и нет. Ты за них нигде не расписывался, налоги с них не платишь. У тебя в этот месяц, как у плиточника-отделочника, по нарядам вышло где-то в районе пяти «лимонов» деревом. И ты их в кассе получил, мамашу порадовал. А это — «черный нал». Запомни, блин, накрепко: меньше знаешь, дольше живешь. И с баксами осторожней. Один кореш на радостях махнул в ресторан и стал «Франклинов» кидать на чай. А там и стукачей, и оперов до хрена. Засекли. Могли бы раскрутить его по полной, но помогли добрые люди — сказали кому надо. Этого чудика теперь с миноискателем не найдешь… Учти на будущее. Вообще, молодой, ты за меня держись, ладно? Как вчера примерно. Тогда все ништяк будет.
Макар бросил беглый взгляд на бумажку с адресом. Знал он эти края. Там и близко вилл с бассейнами не было. Просто хорошее тихое место для серьезной беседы на тему о жизни. Лишь бы только не о его, Макара, личной. А такую тему вполне могли затронуть. Потому что при этакой работе надо быть всегда готовым к тому, что тебя посчитают лишним. То, что Макара держат уже пятый год и до сих пор не урыли, — это везуха. Нет, конечно, тут и его личная заслуга есть, немалая притом. Потому что за эти пять лет, завалив не один десяток клиентов «лично и в группе», он не дал никаким следственным органам ни одной ниточки, за которую можно было уцепиться. И даже если напарник его подводил — а такое бывало! — Макару удавалось вовремя обрубать опасный «хвостик».
Макар крутил баранку и молчал, и Ежик тоже помалкивал, втихаря терзаясь сомнениями.
Вспоминалось, как он дошел до жизни такой.
Год назад, такой же вот тоскливой осенью. Женя Ежов вернулся в родной дом, где его, скажем прямо, не очень-то и ждали. Мать тогда в третий раз пыталась устроить свою личную жизнь и очень беспокоилась, что возвращение сынули может ей спутать карты. Тем более что возвращался сынок из мест не столь отдаленных, куда его привела, как это ни странно, предыдущая, вторая, попытка мамы найти семейное счастье.
Первая попытка была еще до рождения Ежика. Именно в результате нее он и появился на свет. Нормально, законно, ибо у мамы было и белое платье, и свадьба, и муж настоящий, если иметь в виду штамп в паспорте. Потом, правда, оказалось, что, кроме пьянки, он ни на что путевое не способен. Ежика он, правда, сам сделал, но потом лет через пять окончательно посвятил себя бутылке.
Конечно, мать стала погуливать. А поскольку она была дама приятная, то внимание ей оказывали многие, и она все пыталась выбрать чего получше. Ежику, конечно, по младости лет было не все ясно, но потом глаза открылись. К этому времени он уже восемь классов окончил и учился в ПТУ. Ежик матери сказал, что отца-алкаша ему не надо, но и матери-щлюхи тоже. То есть поставил вопрос ребром: разводись с этой пьянью, выбирай себе кого-то одного и нормально выходи замуж. Алкаша, правда, Бог прибрал — ужрался и замерз в каком-то скверике. Дома стало тише и опрятнее, но мать никак не могла определиться с личной жизнью.
Вообще-то Ежик, если на то пошло, несмотря на полное отсутствие всякой воспитательной работы, рос вовсе не шпаной. У него и голова варила, и руки были вполне дельные. В морду он, правда, вполне мог настучать, потому что ни во дворе, ни в школе, ни в ПТУ без этого было нельзя, но специально драк не искал.
И боксом, и самбо, и даже карате позаниматься успел, но все бросал.
После ПТУ отправился в армию, где неожиданно сделался десантником, а потом угодил в Чечню. Ему, правда, в отличие от Никиты Ветрова Грозный штурмовать не пришлось, но по другим теплым местам он немало поползал и не один рожок боевых патронов извел. Вернулся он осенью 1995-го, злой и с растрепанными нервами. А дома его встретила мама в обнимку с чужим дядей.
Когда Ежик увидел, что мать нашла точь-в-точь такого же алкаша, каким был его покойный папаша, только намного старше. Женя послал его по известному адресу, а этот козел стал руками махать. Ежик удерживал дурака, удерживал, а потом все-таки один раз махнул кулаком. Сшиб чухана с ног, а затем, сгоряча, конечно, взял за шкирку и спустил с лестницы. Кто ж знал, что эта пьянь шею себе свернет? И что соседи милицию вызовут, а суд, несмотря на все адвокатские доводы, все-таки приговорит Ежика к одному году лишения свободы по 104-й статье старого УК РСФСР?
Три месяца в СИЗО, девять — на зоне. Это, конечно, не так чтобы много, но Ежику было обидно. Тем более что он себя абсолютно не считал виноватым. Особо трудно ему на местах отсидки не пришлось, здоровье он не испортил, даже покрепчал чуть-чуть.
Вернулся и обнаружил, что мать опять ухватила то, чего никак не следовало брать. Этот, правда, был помоложе и, строго говоря, годился Ежику только в старшие братья. Но уже вполне соответствовал званию заслуженного мастера спирта. Здесь, слава Богу, обошлось без мордобоя. Гражданин оказался достаточно дальновидным и исчез, а Ежик, помирившись с матерью, стал преодолевать проблему хронического безденежья.
Работы в городе было отнюдь не в избытке. Тем не менее, перекантовавшись до весны, он отправился по указанному адресу, который дал ему в зоне один землячок, где его встретила некая дама неопределенного возраста, назвавшаяся Машей. Она с участием отнеслась к трудной судьбе Ежика, расспросила его о земляке из зоны, попросила показать записочку, угостила водочкой, а потом попросила прийти через неделю. Ежик пришел, и тетя Маша предложила ему сходить в небольшое кафе под названием «Ласточка», куда около трех часов дня подойдет человек, который может предложить хорошую работу. При этом Маша предупредила, что ежели этот человек почему-то не появится, то ни к ней, ни в кафе больше приходить не надо и искать работу собственными силами.
Ежик поинтересовался, как быть, если человек забракует его кандидатуру.
Маша мило улыбнулась золотыми зубками и хмыкнула: «Тогда ты, милый, оттуда не выйдешь. Шутка!»
В «Ласточку», куда явился Ежик, ровно в 15.00 пришел плотный, спортивного вида мужик, с приятной внешностью, но тяжеловатым взглядом. Это был Макар, он же Юрий Андреевич по паспорту. Он сказал, что это кафе ему не нравится, а потому он предлагает Ежику сходить в другое. Ежик подчинился.
Пока ехали, Макар подробно расспрашивал о его житье-бытье, поинтересовался, как у Ежика со спортивными успехами. Ежик рассказал, что когда-то занимался, потом в армии, а сейчас по утрам бегает и качается с гирями. Макар предложил прийти вечером к городскому парку в спортивной форме и пробежать с ним на пару.
Они встретились в парке. Бежали не торопясь, но без передышки. Макар сказал, что разговаривать о работе он будет только после того, как Ежик пробежит хотя бы один круг, и не попросит пощады. Ежик пыхтел, но держался. Он сумел дотянуть этот круг до конца. Макар сказал, что упрямство Ежика ему нравится, но, чтобы говорить о работе, придется заняться спортом и Ежик должен завязать с выпивкой и курением, вести здоровый образ жизни. Кроме того, он должен каждый вечер приходить в парк, иногда в семь, иногда в одиннадцать вечера — когда Макар укажет — и пробегать столько, сколько потребуется. Но следующую встречу Макар назначил не в парке, а в Доме культуры «Водник», и не вечером, а утром.
В подвале ДК «Водник», как оказалось, был 25-метровый стрелковый тир.
Начальник тира, отставник-пенсионер, встретил Макара как родного, без лишних вопросов выдал им пистолеты «марго-байкал» и патроны. Сначала, пока рука у Ежика не привыкла к маленькому и легкому пистолету, он попадал не очень кучно, но потом приловчился и стало получаться лучше… Макар сказал, что если к концу недели средняя сумма очков будет больше 60, то Ежик может считать, что работа у него есть. Кроме того, он должен пробежать 8 км вокруг парка не больше чем за час.
Ежик постарался. Он стрелял и бегал всю неделю, с усердием, достойным Сизифа. Макар присутствовал и в таре, и в парке, давал полезные советы, но ни словом не обмолвился о том, чем же предстоит заниматься. Средняя сумма очков получилась даже больше, чем требовалось, — за 70.
В парке Ежик тоже уложился в отведенный норматив. Макар, поглядев на секундомер, вынул из-за пазухи десять стотысячных купюр и сказал, что это стипендия на полмесяца. После этого он сказал Ежику, что работа у них будет грязная и малопочетная, нервная, но денежная и нужная. Если Ежик чувствует, что нервишками не богат, то может отказаться, вернуть деньги и забыть, что есть такой Макар.
И еще добавил: «Учти, на нашей работе до старости живут редко». Ежик ответил: «Очень хорошо, зато от рака не умру».
После этого Макар стал Ежика обучать по полной программе. А пару месяцев назад впервые взял его на настоящее дело. Ежик с машиной подъехал к подъезду, где Макар грохнул кого-то из «ТТ». После этого Макар велел Ежику принести трудовую книжку и повел его оформляться отделочником в ТОО «Маркел». Здесь они раз в месяц получали зарплату, хотя ни хрена не делали. Был еще выезд, где ему отводилась роль страхующего, за который Ежика премировали двойным окладом — 10 «лимонов». Ну а потом настал вчерашний день, когда он сам работал. И вот она, «хорошая получка», под курткой.

Влодавец Леонид Игоревич - Мародеры => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Мародеры автора Влодавец Леонид Игоревич дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Мародеры своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Влодавец Леонид Игоревич - Мародеры.
Ключевые слова страницы: Мародеры; Влодавец Леонид Игоревич, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Воспитание подростка