Деверо Джуд - Монтгомери -. Вечность 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Рокотов Сергей

Слепая кара


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Слепая кара автора, которого зовут Рокотов Сергей. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Слепая кара в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Рокотов Сергей - Слепая кара без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Слепая кара = 137.46 KB

Рокотов Сергей - Слепая кара => скачать бесплатно электронную книгу




«Слепая кара»: Эксмо-Пресс; Москва; 2001
ISBN 5-04-006532-9
Аннотация
Сказать что Наташе не повезло с отчимом, — значит ничего не сказать. Насильник, положивший глаз на падчерицу, едва она превратилась в красивую девушку, делает ее жизнь невыносимой. Избавления не видно — он угрожает ей расправой, если она пожалуется на него. И все же оно приходит — Николай Фомичев найден в своей комнате с ножом в сердце.
Подозреваемых много, но неопровержимых улик против кого-либо нет. Имеется свидетельница, вроде бы знающая истину. Но она ничего не скажет.
Сергей Рокотов
Слепая кара
Глава 1
Погожим апрельским днем шагала в магазин за покупками Люба Фомичева. Брови ее были насуплены, губы плотно сжаты. Радоваться Любе было нечему, жизнь ее давно уже стала унылой и однообразной. Пьющий злой муж, хулиган сын. И дочь еще… Дочь Наташа от первого брака… Квартиры нет отдельной — две комнаты в трехкомнатной коммуналке. Третью занимает старушка соседка Вера Александровна. Комнату на улице Бабушкина получил еще покойный Любин муж Сашка Павлов, шоферюга, весельчак, баянист.
Они вселились сюда в семьдесят пятом, тогда здесь были совсем другие соседи. Лет через пять-шесть вселилась Вера Александровна, врач, она разъехалась с сыном и невесткой. А потом из другой комнаты соседи выехали. А их тогда уже трое было, в семьдесят шестом Наташка родилась. Добился Сашка, чтобы им вторую комнату дали. Как они тогда радовались…
Сашка был напорист, язык подвешен, пройти мог куда угодно, в любой кабинет. Им должны уже были дать двухкомнатную квартиру, как вдруг произошло несчастье. Перевернулся Сашкин грузовик где-то под Наро-Фоминском, и привезли Любе домой только его искалеченное тело… Все… Не стало ни Сашки с его вечными шутками, песнями, ни разговоров об отдельной квартире. Хорошо хоть, две комнаты были. Одна — ей, другая — Наташке, ей уже тогда восемнадцать лет было.
Работала Люба продавщицей в продмаге. Там-то и положил на нее глаз мясник Колька Фомичев. Поначалу Колька произвел на нее неприятное впечатление — здоровенный, с волосатыми ручищами, волосы иссиня-черные, густые, глаз нехороший, с прищуром каким-то. Сперва все помалкивал, поглядывал, а потом подойдет, глянет пристально и скажет: «Ну что, Любаха?» И все. И молчит, черными глазами своими буравит. Неудобно ей как-то было, неприятно от всего этого, стыдно. Она, женщина в теле, пышная, знает, что мужикам нравится. Но Кольки она побаивалась, веяло от него какой-то опасностью, силой внутренней. Как-то раз подошел он к ней после работы, снова взглянул пристально, произнес мрачнее обычного:
«Ну что, Любаха?» — а потом вдруг крепко схватил ее за руки и притянул к себе. А сила-то богатырская.
И сопел как паровоз ей на ухо. «Пусти, пусти», — отпихивала она его, но не очень сильно. А Колька уже под юбку ей лез. «Пошли ко мне», — шептал. «Даты что, я же замужем, ты что?» — отпихивала его Любка.
"Ну и что, замужем? Мало ли? Нравишься ты мне.
Красивая ты больно". — «Жениться тебе, Колька, надо, а не чужих баб лапать», — усмехнулась Люба, хватая его за руку. «Да я уж был женат, стервой оказалась», — буркнул Колька. «А я вот не хочу быть стервой. Мужу меня, понял?! Хороший муж!» — сказала Люба и отпихнула его. Однако это повторялось едва ли не каждый день. Хотела было Люба мужу пожаловаться, а нет — получилось иначе, сдалась. Муж в рейсе был, а Любка пошла с Колькой. Он купил вина, конфет, повел к себе. Квартиры у него не было, снимал комнату неподалеку. Комната чистенькая, прибранная, телевизор, холодильник, магнитофон. Странно даже для одинокого мужчины. Все как надо, уютно.
Ну, как водится в таких случаях — посидели, выпили. Потом он долго буравил своим взглядом, молча, тяжело. Ей как-то не по себе стало. Мужик рядом — " самец. Придвинулся поближе, рукой под юбку полез, тискать начал. Размякла Любаха, полезла с ним в постель. Мужиком Колька оказался крепким.
Когда вечером увидела Сашку, покраснела вся, так ей стыдно стало за свое поведение. Сама всегда осуждала таких, а тут вот…
На другой день на Кольку противно было глядеть.
А после работы, когда он подошел к ней, как к своей, улыбнулся многозначительно, подмигнул, резко отшила его: «Было, и все. Больше не будет!» Он покривился, но отстал.
А через пару месяцев погиб Сашка. Рыдала Люба в голос, поняла, что потеряла. Проклинала себя за тот случай, за единственную измену. Но… время шло, Колька не приставал, глядел с сочувствием, а однажды вдруг подошел и предложил: «Выходи за меня замуж».
Она отказала, видеть его не могла. Почти каждый день на работе встречались, смотрели друг на друга из-за разных прилавков, а через годик Колька свое предложение повторил. К тому времени ей одной совсем тоскливо стало, она подумала еще месяца два и согласилась. Наташе тогда было уже десять лет.
Коля переехал к ним, через год родился сын Толик.
Они втроем жили в одной комнате, Наташа — в другой. С работы она ушла. Коля хорошо зарабатывал, им хватало с избытком. И жили некоторое время вполне прилично. Пока Наташа не подросла. Девкой стала хоть куда…
Покривилась Люба, вспоминая все это. Не хотелось ей о таком думать. Бывают вещи, на которые лучше закрыть глаза. Она-то что может сделать?
Николай Фомичев оказался человеком очень крутым. Спорить с ним было опасно. На руку был тяжел.
Если что не по нему, мог сильно врезать. Посмотрит пристально, а потом как звезданет то под ребро, то в лицо. Ударит и молчит опять. Иногда выдавит из себя:
«На тебе!» А если Люба орет слишком громко, то тихо промолвит: «Заткнись, падла». И смотрит. И Люба знает, что, если не заткнется, врежет опять. Что делать? В милицию идти? Срамота. Кому жаловаться?
Матери своей, старухе? Толку-то? Выгнать нельзя, прописан он здесь постоянно, и самой идти некуда.
Такой образ жизни вошел в привычку. Люба боялась Николая как огня и никогда не возражала ему.
Что бы он ни делал. А если все по его было, он никого не трогал. Читал газеты, смотрел телевизор, изредка вставлял угрюмую реплику. Очень молчалив был. А по дому большой рукодельник — все умел. И квартиру привел в порядок, и на столе всегда все было, и ее и Наташу одевал прилично. К Наташке поначалу ни ласки, ни злобы не проявлял. Чего, мол, говорить-то попусту? Надо кормить, поить, одевать, учить. Как у всех. Наташа же с первого взгляда невзлюбила Николая. А за что ей было его любить? Мрачный, неприветливый, молчаливый — живого слова не скажешь при нем, полная противоположность ее весельчаку отцу. Но возражать ему она боялась и показывать свое отношение тоже. Они вообще редко разговаривали, не о чем было, так — сходи, принеси. Наташа была девочка воспитанная, отца покойного очень любила, не боялась, но слушалась. И поначалу с Николаем у нее никаких проблем не возникало. Потом Толик родился, она матери помогала за ним ухаживать, все как положено. Николай глядел на нее спокойно, ему нравилось, что все в порядке, все чин-чинарем. К сыну тоже особой нежности не проявлял, потискает иногда, буркнет что-то — и за свои дела.
Когда Николай в первый раз при Наташе ударил Любу, она было встрепенулась, но Николай так на нее поглядел, что она сразу осеклась.
.
Иногда из Сызрани приезжала мать Николая Пелагея Васильевна. Этих визитов боялись и Люба, и Наташа. Старуха была крепкая, крутая, богатырского сложения, такая же молчаливая и мрачная, как и ее сын. Она была недовольна абсолютно всем, что происходило в доме. Смотрела исподлобья, осуждающе.
«Разве так борщ готовят?», «Хлебушек-то непропеченный, у нас такого в Сызрани не бывает» — это были ее постоянные реплики. Николай ни малейшей нежности к мамаше не проявлял, как и она к нему, но был сыном почтительным. Старуха любила водочку, за обедом выпивала три граненых стаканчика, если было, разумеется. Но Николай старался, чтобы стол был накрыт побогаче. Обязательно селедка, картошка. И, разумеется, гора мяса.
«Хорош муж у тебя, Любка, — говаривала старуха. — Все в доме есть. Ты цени его». После обеда пила из блюдца несколько стаканов чая вприкуску. И часов в девять отправлялась спать в комнату к Наташе, ей стелили на Наташиной кровати, а та спала на раскладушке. Даже через стенку Люба и Николай слышали богатырский храп. Люба поглядывала на Николая, а тот делал вид, что взглядов ее не понимает. Он вообще никаких шуток не понимал и не принимал, всяческий юмор считал недостойным мужчины. Хохотал он только, когда смотрел по телевизору выступления Яна Арлазорова, хохотал дико, захлебываясь, обожал, когда тот тыкал пальцем в публику и говорил: «Эй ты, мужик». Ну, нравилось это ему, и все. На Хазанова смотрел скептически, не понимал ничего, что тот говорит, изредка улыбался ужимкам артиста. Из певцов уважал Зыкину и Ольгу Воронец. «Душевно поют, — говорил задумчиво. — Да и женщины хорошие, в теле, не то что всякие там…»
Иногда вместе с матерью или без нее приезжали братья Николая — Иван и Григорий. Сборища всего семейства Фомичевых становились настоящим адом.
Братья были слегка повеселее Николая, но от этого было лишь тяжелее. Сальные шутки, мат наполняли дом, словно удушающий газ. В отличие от угрюмого Николая братья любили петь и, нажравшись водки, горланили песни. Порой подпевала и мать, пригорюнившись, подперев голову своими боксерскими кулачищами. Когда начинался этот хор, хотелось бежать отсюда куда подальше. Николай никогда не подпевал, но и не осуждал поющих, глядел на них с пониманием, поют, мол, так и надо.
К счастью, приезды Фомичевых были не очень часты, и не это служило причиной вечного беспокойства Любы. В последнее время Николай стал сильно пить. Доходы его резко уменьшились, настроение ухудшилось, и он ударился в пьянство. У него появились два постоянных собутыльника: Васька Сапелкин и Вовка Трыкин. Васька, маленького роста, круглый, словно шар, и красный, как помидор, неимоверной силищи, работал грузчиком в их же магазине. Выпить он мог ведро, по свидетельству Кольки и по наблюдениям Любы. Вовка, который занимался неизвестно чем, а по мнению Любы, просто сидел на шее у жены, был худощав, высок, словно жердь, остер на язык и то и дело сыпал непристойными прибаутками. Впрочем, и Васька не отставал от него по части грязных шуток и намеков. Они острили, а Николай мрачно ухмылялся, глядя на них.
Их визиты становились все чаще. Как минимум раз в неделю они на несколько часов оккупировали большую комнату. Пахло перегаром, курить в комнате они не стеснялись. Десятилетний Толик слушал их остроты, крутые выраженьица. Хотя его уже мало чему можно было научить. «Нормальный мужик растет, не какой-нибудь хлюпик», — говаривал порой Николай, услышав про очередную проделку Толика во дворе.
Он был двуногой ракетой, неистощимой на всевозможные пакости. Прокалывал колеса стоящим машинам, бил стекла в подъездах, выкручивал лампочки, убивал камнями голубей. Однажды один автолюбитель поймал сорванца за ухо и привел к Николаю, бывшему дома. «Отпусти, — сказал тот пострадавшему. — А то оторвешь». Автолюбитель взглянул в черные глаза Николая, не сулившие ничего хорошего, и отпустил. «Он тебе должен?» — спросил Николай. — «Нет, дворники целы. Я его успел поймать». — «Ну и ладно. Иди. Мы сами разберемся». И мрачно поглядел на автолюбителя. Тот быстро ретировался. Николай отвесил звонкую затрещину Толику, потом дал пинка, но не сказал ни слова. Толик и так все понял — попадаться и досаждать отцу не надо. И старался не попадаться.
Любку, разумеется, выводили из себя проделки Толика, однако все это было в пределах ее понимания, и не это служило второй причиной ее беспокойства.
Отношения Николая с Наташей все больше пугали ее.
«Эх, скорее бы Наташку замуж выдать, — думала Любка. — Тоже, конечно, не абы за кого, надо человека делового, денежного. Девка она красивая, любо-дорого посмотреть». Ухаживал тут за ней внук ее соседки Веры Александровны, так это разве жених? Тощий весь, хилый какой-то, в очках и одет бедно. А откуда у него деньги? Сам студент, отец его помер два года назад, мать врачиха, бабка еле концы с концами сводит — какая у нее пенсия? Так-то он вежливый, аккуратный, но не только в этом дело. Жить надо на что-то. Квартира, правда, есть — двухкомнатная в хрущевском доме, да там мамаша тоже не подарок, невестка Веры Александровны, недаром они разменяли большую квартиру, и Вера Александровна стала их соседкой. Нет, это не жених. Сама Наташа работала продавщицей в книжном магазине. Ей бы какого-нибудь нового русского, а вот не попадается. Ухаживал, правда, один крутой, на «Мерседесе» подвозил несколько раз, так оказался бандит, и пристрелили его при очередной разборке. Да и неприятный был какой-то — царство ему небесное, — наголо бритый, злой, дерганый. А приличные люди за Наташей не ухаживали.
И все же надо ей замуж — скоро уж двадцать два. Да и не в этом дело…
Походила Люба по магазинам, купила кое-чего на обед и поплелась домой. Одета она была тепло, а на улице жарило солнце, Люба вся вспотела. Тащила тяжелые сумки и бранилась про себя. В лифт вошла, а там мочой воняет — что творят, сволочи, совсем обнаглели. А что делать? Не пешком же переться на седьмой этаж? Открыла входную дверь, прошла к себе. Открыла дверь в большую комнату и… заорала истошным криком. Сумки упали на пол, разбилась бутылка молока.
На полу лежал Николай. Под ним была лужа крови, залившая светлый палас. Молоко проливалось из сумки, смешиваясь с кровью, и от вида этого страшного коктейля Любе стало плохо, ее едва не вырвало. Она взяла себя в руки и бросилась к Николаю. Посмотрела на его лицо и резко отстранилась. Почувствовала, как холод ужаса пробежал по всему ее телу, даже волосы на голове зашевелились. Какое страшное выражение лица у покойника! Блудливая улыбка застыла у него на устах, а глаза открыты, они остекленело глядели на нее. В груди зияла черная рана. Светлая голубая рубашка, в которой Николай был и перед ее уходом, почернела от крови.
«М-м-м-м», — мычала Любка. Руки и ноги были словно ватные. «Допился, допился», — прошептала она. «Это Вовка Трыкин его прирезал, точно», — подумалось сразу. Вчера они целый день пьянствовали.
Кончилась пьянка грубой ссорой. Вовка начал приставать к Наташе, и Николай, внезапно обозлившись, оттолкнул его. «Ты чо? — ухмыльнулся Вовка. — Ты чо, ручонки-то, эй, мясник?» — «Пошел вон отсюда, падла!» — крикнул Николай, схватил Трыкина за шиворот и стал выпихивать из комнаты. «Эй, мужики!» — пытался успокоить их круглый Васька. Те не внимали его словам, завелись здорово. Николай, разумеется, был сильнее, он вытолкал Трыкина из комнаты, а потом и на лестницу, хотя это было не так просто, тот был крепок и жилист. «Ну, попомнишь меня!» — прошипел он злобно. "Проваливай, проваливай и не приходи сюда больше! — крикнул Николай, а затем они как ни в чем не бывало продолжили с Васькой пьянку, допившись до скотского состояния.
А теперь вот… Люба вскочила на ноги, огляделась по сторонам. Потом опять присела к Николаю, поглядела в его лицо. «А-а-а», — застонала от ужаса и, содрогаясь, закрыла ему глаза. И ринулась в коридор.
— Вера Александровна! Вера Александровна! Вы дома?! — закричала она и бросилась к ее двери, стала яростно барабанить в нее. Дверь была заперта, за ней не было ни звука. «Дома нет. А утром вроде была, — подумала Люба. — Какой у милиции номер? 01? Нет, это пожарная, скорая 03, значит, 02». Набрала две цифры дрожащими пальцами.
— Приезжайте, приезжайте!!! — кричала в трубку Люба. — Здесь убийство. Мужа моего убили, Колю!
Улица Бабушкина…
Бросила трубку и побежала опять в комнату. Ей все не верилось, что такое могло произойти в их семье.
У них дома — труп, кровь, рана в груди. Ведь только часа два назад она разговаривала с Колей. Он был с тяжелого похмелья, мрачный, смурной. Велел ей купить бутылку водки и две бутылки пива. Водку она покупать не стала, купила три бутылки пива, думала, обойдется. Их магазин был на ремонте, продавцы отправлены в отпуск. А откроется ли вновь, никто этого не знал. В округе многие магазины закрывались на ремонт, а после ремонта там обосновывались магазины импортной техники, компьютеров, сантехники. Продмагов становилось все меньше Оттого-то и мрачен был Николай, маявшийся от безделья, оттого-то и пил почти каждый день.
Николай лежал с закрытыми глазами на ковре.
Губы скривились в страшной улыбке. Люба села на диван, закрыла лицо руками.
Вскоре раздался звонок. Приехала милиция. Вошли трое. Один крепкий, в плаще и шляпе. Другой в форме.
Третий маленький, с фотоаппаратом.
— Инспектор Гусев, — представился тот, который в штатском.
— Здравствуйте, — сказала Люба и заплакала. — Вот… понимаете… Я пошла в магазин, а тут… Вот так…
Маленький стал фотографировать убитого с разных сторон.
— Рассказывайте все по порядку, — велел Гусев.
— Ну, значит, я Фомичева Любовь Михайловна. Это вот мой муж… Фомичев Николай Николаевич. Значит… Я пошла в магазин за покупками. Николай был дома…
— Во сколько именно вы вышли из дома?
— Я… вышла из дома… А, вспомнила! Как раз «Девушка по имени Судьба» кончилась. В десять часов кончилась. А после, значит, я оделась и пошла. Ну… минут двадцать одиннадцатого из дома вышла.
— Когда вы вернулись домой?
— Точно не знаю, но минут сорок назад. В начале первого, значит Вхожу вот, а он…
— Как он лежал?
— На животе. Я его перевернула, поглядеть захотелось. Может, думала, живой еще. Не надо было?
— Ну что теперь говорить? Конечно… Но вы ведь думали, живой.
— Конечно, мало ли что. А перевернула, он такой страшный, глаза открыты, ой, страшный, здесь рана, а крови…
— А откуда это белое пятно?
— Да это молоко, бутылка разбилась. Пиво вот целое, а молоко почему-то разбилось, разлилось. Кровь течет, молоко течет, страшно так…
Люба откинулась назад на диване, закрыла лицо руками.
— Вы возьмите себя в руки, Любовь Михайловна.
Нам важно выяснить все подробности.
— А что выяснять-то? Идите в соседний дом, квартира… вроде бы сорок два или сорок четыре. А там найдете. Трыкина Вовку берите, это он убил. Если не убежал, проклятый…
— А в чем дело?
— Как в чем? Пили они вчера втроем — Колька, Вовка Трыкин и Васька Сапелкин. Побазарили они с Вовкой, Колька его из квартиры на лестницу и выпихнул. А тот крикнул: «Ну, попомнишь меня!» Вот он небось и прирезал, гад, спьяну. Дурное дело нехитрое.
— Сергеев! — распорядился Гусев. — Иди, приведи сюда этого Трыкина. Где он работает, Любовь Михайловна?
— Где? Да нигде не работает, хрен его знает, на что пьет, собака! Жена его, знаю, уборщицей в трех местах, но на ее деньги сильно не напьешься. Ворует небось где-то. Мало ли сейчас проходимцев всяких. И зачем его Колька домой привел?! На горе себе! Как теперь наш Толечка без отца расти будет? — И снова заплакала.
— Ладно. Сергеев, иди к Трыкину домой, доставь его сюда.
Сергеев, высокий, с лейтенантскими погонами, молча отправился исполнять приказание. Гусев продолжал спрашивать Любу:
— Живете с кем? Квартира отдельная?
— Да нет, с подселением, соседка одна есть. Вера Александровна. Врач, на пенсии. А у нас двое детей.
Наташа от первого моего мужа, она в книжном магазине работает, и Толик, он в школе сейчас.
— А какие у вас основания, Любовь Михайловна, подозревать этого… Трыкина?
— Основания? Да какие там основания? Поганый он, понимаете, поганый! Въедливый такой, на язык очень грязен, и глаз у него нехороший. Ну а вчера они поссорились, подрались почти даже.
— А до этого какие у них были отношения?
— Какие там отношения? Соберутся и пьют. Курят, матерятся, сами понимаете.
Тут вдруг до Любы стало доходить, что пьянкам этим пришел конец, что многому пришел конец, и она с удивлением и даже испугом стала осознавать, что почувствовала облегчение. Говорила она с Гусевым охотно и уже не ощущала того ужаса, который испытала, увидев мертвого Николая. «Ох, и стерва же я», — подумалось ей.
— А ссора между ними на какой почве произошла?
Тут Люба замялась.
— Да… понимаете, к дочке моей он стал приставать, к Наташе. А Колька заступился. А тот ему наговорил чего-то. А Колька его на лестницу и выпихнул.
А тот угрожать начал. Ну и вот, сами понимаете, — я в магазин пошла, а тот пришел и прирезал. Трудно, что ли?
— Вам прямо следователем работать, Любовь Михайловна. Так здорово вы все расписали, — усмехнулся Гусев.
— Это дело ваше. Вы спрашиваете — я отвечаю, — обиделась Люба.
Пока они беседовали, тот, который фотографировал, колдовал над трупом Коли, осматривал вещи, видимо, отпечатки пальцев снимал. Это Люба в фильмах видела. Ей становилось интересно.
Вскоре появился и Сергеев.
— Ну как? — спросил Гусев.
— Да неудачно, товарищ капитан. Единственно, в чем повезло, жена его домой пришла. Так она говорит — Трыкина со вчерашнего вечера дома не было.
— Врет! Все врет, зараза! — крикнула Любка, входя в раж. — Разумеется, она своего мужа будет выгораживать!
— Вы погодите, — попросил Гусев.
— А чо годить-то? Ща она скажет, что он еще вчера в Сочи улетел или в Монте-Карло. Верьте ей больше.
Возьмите и прижмите ее, сучку, как положено…
— Да мы сами разберемся, Любовь Михайловна.
— Знаем мы… Слышали по телевизору, сколько у вас нераскрытых убийств. А тут дело ясное… Вы сами поймите, кормильца потеряли… двое детей, — вдруг заплакала Люба, до того ей стало жалко… только не Колю, а саму себя. До нее дошло, что жить-то им теперь вовсе не на что, разве что на Наташину зарплату. Почему ей такая судьба? Сашка погиб, Кольку убили, ей уже сорок шестой год идет, кому она теперь нужна?
Была хоть при муже каком-никаком, а теперь… Одна-одинешенька.
— Вы не беспокойтесь, мы найдем этого Трыкина.
Может быть, и правду говорит его жена, может, он после того, как ушел от вас, дальше пошел пить и дома действительно не ночевал, почему бы и нет?
— Ну, это они могут, — согласилась Люба.
— Так, Сергеев, — сказал Гусев. — Беритесь за поиски Трыкина, спрашивайте соседей, друзей. Надо его найти. Без этого дело дальше не продвинется.
— Скоро должен участковый подойти, — сказал Сергеев. — С ним вместе будем искать.
И ушел.
Вскоре после его ухода опять хлопнула входная дверь.
— Это, наверное, Вера Александровна, — сказала Люба. — Соседка наша.
Гусев вышел в коридор. Перед ним стояла пожилая седая женщина невысокого роста, старомодно одетая.
— Здравствуйте, — сказал Гусев.
— Здравствуйте, — ответила женщина. — А вы кто?
— Я инспектор уголовного розыска капитан Гусев.
— А что случилось? — Женщина внимательно поглядела на Гусева, не проявляя, однако, особого волнения.
— У вас в квартире произошло убийство. Будьте добры, пройдите сюда.
— Пожалуйста.
— Ой, Вера Александровна! — заголосила Люба, увидев соседку. — Горе-то у нас какое! Я вот пришла, а Колька мертвый лежит!
Вера Александровна внимательно и строго глядела на лежащий труп Николая. На ее лице Гусев заметил плохо скрываемое выражение брезгливости. И не только это. Что-то еще.
— Да… — только и смогла сказать Вера Александровна. — Вот дела-то какие.
— Вера Александровна, — спросил Гусев, — во сколько вы вышли из дома и видели ли вы сегодня Фомичева, вашего соседа?
— Я-то? Я… вышла из дома где-то в половине одиннадцатого. А Фомичева я сегодня не видела. Не посчастливилось.
Гусев переглянулся с экспертом, лысоватым, в очках, который только что закончил осмотр и присел на стул.
— Скажите, пожалуйста, а никто к нему при вас не приходил?
— Нет, при мне никто не приходил. Я, Люба, почти сразу после вас и ушла, так что сообщить мне совершенно нечего. Я пойду, пожалуй. Люба, примите мои искренние соболезнования, вас мне действительно жаль. Вы позволите мне уйти, товарищ инспектор?
— Да, идите пока. Но нам придется еще вас побеспокоить.
— Это как положено, — сухо сказала Вера Александровна и вышла, еще раз поглядев на труп. Гусев заметил какой-то странный блеск в глазах пожилой женщины, ему показалось, что радость сверкнула в этом мимолетном взгляде. Он посмотрел на Любу.
— Чудная она, — махнула рукой Люба.
— Скажите, Любовь Михайловна, она что, недолюбливала вашего мужа? Между ними происходили ссоры?
— Ой, — вздохнула Люба. — Сами понимаете, какая жизнь в коммунальной квартире! Кухня одна, ванная одна, туалет один, народу много — конечно, радости мало. Она старуха, мы помоложе, малец сущий дьяволенок, всякое бывает. Ничего, конечно, особенного не было, но сказать, что они с Николаем друг друга жаловали, не могу — врать не приучена. А и какая разница, не она же его прирезала, в самом деле! Силенок бы не хватило! — вдруг засмеялась Люба, но взглянула на лежащий труп и прикрыла рот рукой. Ей стало забавно при мысли о том, что крошечная Вера Александровна всаживает нож в грудь здоровенного мясника Николая.
Гусев тоже слегка улыбнулся краешком рта, покачал головой. Потом сел писать протокол, изредка прерываясь и задавая Любе вопросы. Пока он писал протокол, Люба пошла на кухню и поставила чайник.
Вернулась в комнату, а тут раздался звонок в дверь.
Вскоре в комнату влетел крепенький, коротко стриженный малец лет десяти, влетел с шумом, с какими-то возгласами, но увидел труп и резко остановился. Люба схватила сына за плечи, прижала к себе.
— Ой, не смотри, сынок, не смотри. — Она стала прикрывать ему глаза руками. Тот, однако, очень хотел посмотреть и вырывался изо всех сил.
— Пусти, мам, пусти, говорю! Чего? Убили папку-то? Кто это его? Небось Вовка!
— Замолчи! — прикрикнула Люба. — И вообще, иди в комнату к Наташе, нечего тебе тут делать. Не для твоих глаз такое зрелище.
— Да никуда я не пойду, дай поглядеть-то! Ух ты! — вылупил глаза малец. — Ну и дырища у него в груди!
А крови-то! Чем это его саданули? Ножом, что ли? Вы кто? Следователь? Здрассьте. Вы откуда? Из МУРа? Ух, интересно…
— Здравствуй, Толик, — сказал Гусев.
— Здрассьте. Мам, я побегу гулять! Покушать нет ничего? Жрать охота!
Люба с осуждением смотрела на сына. Она ждала слез, страха, но увидела лишь равнодушие, дурацкое возбуждение и нездоровый интерес к происходящему.
Подивился и Гусев.
— Потом покушаешь, Толик, — строго сказала Люба. — Сейчас тут люди.
— Ну, я тогда побежал, пацанам расскажу, обалдеют..
— А вот этого делать не надо, Толик, — попросил Гусев. — Побудь пока дома, посиди с нами, ты нам не мешаешь.
— Да ну, сидеть! Погода такая классная! Чой-то я тут с трупом должен сидеть? Противно ведь!
— Что ты говоришь, поганец?! — возмутилась Люба. — Отец он ведь тебе!
— Сам знаю, что отец, — набычился Толик. — А чем я могу помочь? Чего разоралась?
— Замолчи! — вскочила Люба. — Ремня ща получишь!
— Тихо, тихо, — успокоил Гусев. — Ты, Толик, нам можешь тоже помочь. Мы кое о чем тебя спросим с Пал Васильичем.
— Спрашивайте. А это у вас чо? А это чо?
— Толик, — спросил Гусев, — почему ты решил, что твоего отца убил Вовка? Ты так ведь сказал?
— А кто еще? Они тут бухали вчера целый день, а потом побазарили. Этот козел к Наташке стал приставать, а батька… — При этом он хитро и мерзко поглядел на мать. Та сделала страшное лицо. — А батька его выгнал. А тот пригрозил ему. Вот я и думаю: ну, пришел, опять базар, и, значит… убил. Мам, дай хоть колбаски, жрать охота, — вдруг заныл Толик.
— На, на, обожрись, зараза! — закричала Любка и вытащила из сумки полбатона любительской колбасы.
Тот схватил колбасу, положил на стол, отрезал себе здоровенный кусок и принялся его смачно есть без хлеба.
Вдруг вспомнил что-то и стал бубнить с набитым ртом:
— М-м-м, б-б-б…
— Прожуй сначала, — сказал Гусев, с удивлением глядя на мальчика.
— Я чо? — Толик наконец прожевал колбасу и сумел произнести членораздельно:
— Этот Трыкин болтался по двору и орал про папку плохие слова, блядь, говорит, убью, говорит, мы с пацанами в футбол играли, я ему еще по тыкве мячом заехал — специально, чтобы не базарил. Он матюгами начал и за мной погнался.
Ну я, понятно, домой, хрена ему меня догнать…
— Ты говори, да не заговаривайся! — прикрикнула Любка. — Ты что себе позволяешь? Ты с кем разговариваешь, засранец? Это капитан из милиции, а ты матом кроешь!
— Я же говорю как было, для ясности, — оправдывался Толик.
— Ну вот, видите, — сказала Люба. — Значит, он еще и угрожал. Да он, он, точно он, найдете — значит, дело ясное. Он заховался где-то с перепугу. Искать надо.
В это время вошли Сергеев и участковый Царев, здоровенный, толстый, потный.
— Вот такие дела, Алексей Алексеевич, — сказала ему Люба.
— Да, допился Николай, — вздохнул Царев. — Эх, говорил я ему. Здравствуйте, товарищ капитан.
— Здравствуйте. Скажите, что вы можете сообщить про покойного Фомичева и Трыкина, которого подозревают в убийстве?
— Что могу сказать? Николай был мужик деловой, а вот как закрыли их магазин, да и раньше — ну, понимаете, доходы не те, настроение не то, стал попивать и нашел себе собутыльников. Я этого Трыкина давно знаю. Трижды судим, за хулиганство дважды и за грабеж. Нигде не работает. Ведет антиобщественный образ жизни, неоднократно мной предупреждался. А что я ему могу сделать? За сто первый километр сейчас не высылают, жена работает, он за ее счет живет, имеет право. Ходит и пьет, а потом хулиганит на улице. Но в меру — больше пятнадцати суток давно не получал.
Сейчас вот допросили жену — говорит, что со вчерашнего дня его не видела. Сын двенадцатилетний подтверждает, соседей опросили, видели, как Трыкин по двору болтался, потом ему мячом вот этот… попал в голову, он погнался за ним и исчез куда-то. Больше его не видели.
— Надо искать, — сказал Гусев, и в это время раздался звонок в дверь. Люба пошла открывать, и вскоре в комнате появился человечек, круглый, как шар, и красный, как помидор. По описаниям, это был третий собутыльник Васька Сапелкин.
— Коляка! — закричал вошедший. — Коляка! Братан! Друган! Кто ж это тебя?!
Он бросился к убитому. Его приостановил участковый Царев.
— Минуточку, Сапелкин, минуточку.
— Да вы что, гражданин Царев?! Алексей Алексеевич! Видите же, друга убили, он же мне как брат родной, я за него… Дайте мне его поцеловать на прощание.
Гусев кивнул головой. Сапелкин сел на корточки рядом с трупом Николая и заплакал.
— — Какой парень был Какой парень! Во парень Коляка! Он же мне как брат родной.
Все почувствовали крепчайший запах, исходивший от Сапелкина.
— Скажите, Сапелкин, что произошло вчера здесь между Фомичевым и Трыкиным? Только поподробней и поспокойней.
Сбиваясь и путаясь, Сапелкин поведал почти то же самое, что рассказывала Люба.
— Вы полагаете, Трыкин мог убить Фомичева? — спросил Гусев.
— Вовка-то?! — крикнул Сапелкин. — Да что вы?
Да ни за что! Это он с виду такой, а так он добрый, я-то знаю…
— Добрый, дальше некуда! — обозлилась Любка. — Всех бы вас, добрых, отсюда за сто первый километр, чтобы воздух не портили людям! Нашел доброго! Не слушайте его, товарищ капитан, дружка выгораживает, собутыльника.
— А ты чего его топишь, Люб? — возмутился и Сапелкин. — Что он тебе такого сделал, что ты его в убийцы записываешь сразу? Ну, побазарили они между собой, так чего не бывает между друзьями? Так что же он, по-твоему, пришел сюда днем и прирезал Кольку?
Добро бы еще вчера в горячке, в драке, это еще туда-сюда, но чтобы прийти специально и убить, я этому ни в жисть не поверю. Он добрый, я знаю, он собак бездомных подбирал, лечил их, жалостливый он, понимаете, не верю я, чтобы он мог друга прирезать, не верю, и все.
— А вы его не видели со вчерашнего дня? — спросил Гусев.
— Нет, не видел.
— А не предполагаете, куда он мог запропаститься?
— Да мало ли… Подумать надо. — По лицу Сапелкина можно было догадаться, что он знает, где Трыкин.
— Вы подумайте, подумайте, это очень важно, прежде всего для него. Что бы там ни было, ему нужно появиться у нас. Если убил и если не убивал — тем более. Вы понимаете, какое страшное обвинение нависло над вашим товарищем, Сапелкин?
— Да, понимаю… — Глазенки Сапелкина заблестели, забегали, видно было, что он колеблется, сказать или нет, где можно найти Трыкина. Не будет ли это предательством по отношению к товарищу. Но он взглянул на труп Николая и выпалил:
— Езжайте на улицу Гримау, дом десять. Там он должен быть. Там Верка живет, любовница его. Там его и найдете.
— Сергеев! Давайте вместе с Алексеем Алексеевичем срочно туда. И привезите сюда Трыкина!
Сергеев и Царев вышли.
— Закурить позволите здесь, Любовь Михайловна? — спросил Гусев.
— Курите, конечно, товарищ инспектор. Вот пепельница.
— Спасибо. — Гусев вытащил пачку «Кэмела», закурил.
Потом решил выйти в туалет. Проходя по темному коридору, почувствовал чей-то взгляд. Он обернулся…
В коридоре стояла маленькая старушка Вера Александровна и смотрела на него. В ее взгляде Гусев почувствовал какое-то напряжение. В нем были мольба и желание что-то важное рассказать ему, Гусеву. Он невольно вздрогнул и сделал шаг к ней. Но она резко повернулась, открыла дверь своей комнаты и шагнула в нее. Хлопнула дверью.
Странно все это. Что-то она знает. Что-то очень важное…
Гусев стоял в раздумье, не зная, что ему делать.
Зайти сразу к ней или подождать, дать ей собраться с мыслями. Коли она не решилась рассказать то, что знает, она не решится, даже если он будет настаивать.
А на чем он может настаивать? Она и намека не сделала никакого. А с другой стороны, надо ковать железо, пока горячо. А она, безусловно, что-то знает…
Он подошел к ее двери и постучал. Дверь была заперта на замок. Он постучал сильнее.
— Вера Александровна! Вера Александровна! Это я, Гусев. Откройте, пожалуйста.
Ответом было молчание. Гусев продолжал стучать.
— Я плохо себя чувствую. У меня давление поднялось. Я не могу сейчас разговаривать. Позже, позже, — слабым голосом отвечала из-за двери Вера Александровна.
Гусев не счел нужным стучать дальше, постоял немного и пошел опять в комнату.
В принципе, делать здесь было уже нечего. Труп надо было увозить на судмедэкспертизу, а затем вести это дело — видно, простецкое, несложное, обычная ерундовая бытовуха на почве пьянства и скотства.
Найдут они, разумеется, скоро этого дурацкого Трыкина, тот покочевряжится малость да и расколется как миленький. Соседка-то, видать, все видела, да припугнул ее Трыкин, вот она и боится рассказать, хочет, да боится, но она все равно расскажет, честность у таких, как она, выше страха. Устроят им очную ставку, припрут его косвенные свидетели, да наверняка и нож где-нибудь неподалеку отыщется с его отпечатками пальцев. И все. Будет суд, получит этот придурок лет восемь-десять по сто пятой статье и поплывет по этапу в дом родной. А он, Гусев, будет заниматься следующим делом, таким же нелепым и безобразным.
Он сидел и курил, поглядывая на труп мясника Фомичева, продолжал что-то записывать эксперт, пригорюнившись, подперев голову руками, сидела за столом Люба, всхлипывал полупьяный Сапелкин, паясничал на диване Толик. Все это было нелепо и ужасно скучно. «Скорее бы приходили Сергеев и Царев с Трыкиным ли, без него, надоело в этом клоповнике до ужаса», — думал с раздражением Гусев..
Время тянулось медленно, Люба принесла чаю, попили молча, потом Гусев опять закурил. «Как же они долго…» — злился он. И вот наконец раздался звонок в дверь.
— Товарищ капитан, — озадаченно произнес Царев, вытирая пот со лба. — Дела-то какие… Трыкин-то со вчерашнего дня в камере. Его еще вечером взяли, на улице хулиганил, гад…
— Во сколько его взяли? — с тоской произнес Гусев.
— Да около полуночи, — ответил Царев. — Он и впрямь поперся на улицу Гримау, но около метро «Академическая» сцепился с кем-то, возникла драка, его и скрутили. Так и сидит там со вчерашнего дня, мне только что звонили.
— Ну, я же говорил! — воскликнул радостный Сапелкин. — Не мог Вовка убить! Он только с виду такой, а так он добрый…
— «Добрый», — проворчал Царев. — Спасу от вас, добрых таких, нету.
— Это ладно, — почесал голову Гусев, глядя на Любу, сидевшую с открытым ртом. — А убивал-то кто же? Трыкин не убивал, Любовь Михайловна, алиби у него железное.
— Вы это еще проверьте, — буркнула Люба. — Мало ли… А вообще-то, это ваше дело — расследовать. Я вам сказала, что было вчера, а теперь расследуйте.
— Расследуем, не беспокойтесь, — тихо произнес Гусев. — Ну а теперь все. Сейчас за телом приедут, а мы уходим. Вы останьтесь, Алексей Алексеевич, пока тело не увезут. Ладно, Любовь Михайловна, всего доброго, будем вас вызывать. Примите еще раз мои соболезнования.
Он мрачно взглянул на Толика, корчившего на диване гримасы, и вышел из комнаты. За ним последовали Сергеев и эксперт. Проходя мимо комнаты Веры Александровны, Гусев приостановился и непроизвольно дернул ручку двери. Но та была заперта.
Глава 2
Через несколько дней состоялись похороны. Событие такое вообще дело невеселое, но эти оказались тягостнейшими особенно, и в моральном, и в материальном смысле. Люба была уверена, что два братана Николая помогут, надеялась она и на сбережения старухи Пелагеи Васильевны. Ведь ее собственные ресурсы подходили к концу.
Кинулась Люба к загашнику в тумбочке да так и ахнула… Не зря покойник каждый день дома попойки устраивал. Своей сберкнижки у нее не было, она нашла сберкнижку Николая. На его счету было три с половиной тысячи. Не густо, но на похороны бы хватило.
«Вклад завещан», — было написано на сберкнижке.
Люба побежала в сберкассу и обнаружила там удивительную вещь — вклад был действительно завещан, но на имя Фомичевой Пелагеи Васильевны…
Старуха тяжелой поступью вошла в комнату. За ее мощной спиной возвышались головы Ивана и Григория. На физиономиях застыли скорбные гримасы.
«Не уберегли», — произнесла старуха и плюхнулась на стул. И обхватила голову ручищами. Иван и Григорий сели рядом.
Люба накрыла на стол, потом долго рассказывала старухе и братьям о случившемся. Выпили, закусили.
И лишь в конце трапезы Люба решила завести разговор о деньгах.
— Вы понимаете, мамаша, — сказала она. — Николай-то свой вклад вам завещал, там три с половиной тысячи осталось, было больше, но он остальное снял.
А дома, понимаете ли, почти ничего нет, он ведь мало зарабатывал в последнее время.
Старуха при упоминании о деньгах вся напружинилась и уставилась в одну точку. Не произносила ни слова. Братья делали вид, что все это их не касалось.
— Так что же, Пелагея Васильевна, — обратилась Люба к ней по имени-отчеству. — На похороны деньги нужны.
Старуха продолжала молчать.
— Эти деньги Коля мне на старость оставил, — наконец произнесла она. — А не потому, что вы кормильца своего похоронить не можете. Совести у вас нет. Извели человека, а теперь со старухи деньги требуете. Ничего я тебе не дам, ни одной копейки, поняла?! — Она властно поглядела в глаза Любе.
— А хоронить-то на что? Знаете, сколько денег нужно? — дрогнувшим голосом произнесла Люба. Ей стало не по себе от бешеной ненависти, звучавшей в голосе злой старухи.
— Это твое дело. Ты вдова, ты и хорони. А мне о боге думать надо.
Люба поглядела на братьев. Те сразу отвернулись.
— Вы-то что? — спросила она.
— А мы что? — отвечал Иван, лысеющий, с бесцветными глазами. — Я зарплату уже полгода не получал, откуда у меня?
— А ты, Гриша?
— Я-то? — засуетился чернявый Григорий, очень похожий на покойного Николая. — Я был дал, да нет ничего. Я шоферюга, мое дело какое? А подкалымишь, все на жисть идет, сами знаете, жисть-то какая поганая. Вот сто рублей есть, хотел в Москве гостинцев детишкам купить, да уж ладно, бери, раз так, ради только братана…
— Да что такое сто рублей? — пожала плечами Люба. — Разве на такие деньги похоронишь?
— Скажи и за это спасибо! — возмутилась старуха. — Это вы за ним жили, вам и хоронить его! Тебя и сына кормил, да еще и дочь твою, он ее вообще кормить не обязан был…
— Она сама работает! — обозлилась Люба. — Не хотите давать — не надо, и нечего мне мораль читать.
Похороним вот Николая, и катитесь вы, мамаша, со своими сыночками отсюда к едреной бабушке в свою Сызрань, мы вас не знаем, вы нас не знаете.
— Ишь ты! — поднялась с места старуха, суча богатырскими кулачищами. — Возникла тоже, падла! Мы еще не знаем, кто Кольку нашего ухандокал. Уж не ты ли сама со свой дочкой-шлюхой?
— Старая ведьма! — поднялась и Любка. — Пошли вон отсюда все! Катитесь, катитесь, вот бог, вот порог!
Богатыри сыночки вскочили, как по команде.
— Тихо, Любаха, тихо, — увещевал вертлявый Григорий. — Ты не кипятись, а то хуже будет. Неча на мамашу нашу пошумливать, мы тя быстро прищучим.
— Милицию вызову, — спокойно ответила Люба. — Проверят и вас, может быть, это вы его и убили, приехали с утра и убили; Вот, кстати, идея хорошая, как это я раньше не подумала?! А ну-ка я Гусеву позвоню, скажу, что вы здесь, чтобы вызвал вас.
— Да ладно тебе, — успокоил Иван. — Побазарили, и будет. Свои как-никак люди, горе общее. Я вот дам денег, есть в загашнике малость, братан ведь. Вот, Любаха, возьми, тут тысяча, больше нет, ей-богу…
«Странно он как-то засуетился, — пришло в голову Любе. — То сидел как сыч, а то встрепенулся весь, лишь только о милиции разговор зашел. Странно…»
Но скандал был замят, снова сели за стол, выпили, закусили…
Денег, однако, было совсем мало. Надо было занимать. Люба была вынуждена обратиться к матери, позвонила ей, попросила приехать.
К вечеру в квартире на улице Бабушкина появилась крохотная старушонка Зинаида Федоровна, озабоченная и суетливая.
— Я, Любаша, деньги-то эти на свои похороны копила, а вот приходится тебя выручать.
— Да отдадим мы, мама, скоро и отдадим, я после похорон сразу работать пойду, надоело уж сидеть дома.
Мать втихомолку передала Любке пачку пятидесятирублевых купюр, вынув ее из платочка, аккуратно перевязанного.
На все это похоронили Николая, справили поминки.
Сидели молча, мрачно, погода в день похорон была ужасная, полил дождь, а потом перешел в мокрый снег, и это в середине апреля! Народу было немного — Люба, мать, Толик, Наташа, мать Николая с сыновьями да Сапелкин. Трыкин получил пятнадцать суток за хулиганство и на похоронах быть не смог.
Люба поглядывала на присутствующих. Вот налегает на яства Толик, клюет как птичка ее мать, смачно жрут Иван и Григорий, горячая слеза течет по щеке круглого Сапелкина, а Наташа…
Люба помнит, как в тот вечер сообщила Наташе о смерти Николая. Наташа ничего не произнесла в ответ, прошла в свою комнату, но Люба заметила, как блеснули глаза Наташи, она прочла такую бешеную радость в этих глазах, что ей стало не по себе. Мысли вихрем пронеслись в голове, Люба заквасила губу, она не в состоянии была думать о том, что происходило между Николаем и Наташей. Она закрывала на это глаза, она старалась думать, что все нормально и ничего этого нет вообще. Удобная политика. Выяснять отношения было опасно. И страшно. И вот теперь…
Николай мертв. А Наташа молчит. Радуется в душе.
И молчит.
Когда Наташа вышла ужинать, Люба посмотрела на нее пристально.
— Чего молчишь-то? Убили, говорю, Николая. Не понимаешь, что ли?
— Слышу. Не глухая, — ответила Наташа и принялась за котлеты с картошкой.
— Ну, слышишь, и чего? Чего?
— Чего? Ничего. Убили Николая. Я поняла. Прими мои соболезнования. — Она слегка усмехнулась.
— Ох и стерва же ты! — возмутилась Люба.
— Да уж не хуже твоего покойного мужа, — возразила Наташа. — И не прикидывайся, что горюешь сильно. Собаке собачья смерть, и ты сама это прекрасно понимаешь. Кто его? По пьянке небось? Не Трыкин ли? Вчера они круто побазарили.
— Думала так. Думали — Трыкин, ан нет! Трыкин-то со вчерашнего дня в камере, алиби у него, понимаешь, железное! Так что вопрос большой, кто убил.
Следствие идет.
— Ну и правильно. Так положено. Идет и пусть идет. Нам-то что? — спокойно отвечала Наташа.
Люба уже не знала, что ей и говорить. Пробить олимпийское спокойствие Наташи было невозможно.
— Муж он мне как-никак, кормилец, сына моего отец, — неуверенным голосом проговорила Люба.
— Да? — усмехнулась Наташа. — Я вот о чем тебя попрошу, мама, ты сделай так, чтобы после похорон его мамаша и братья сюда больше не приезжали.
Очень тебя прошу.
— А чего они тебе? — удивилась Люба, хотя и сама терпеть их не могла.
— Так… Воздух чище будет, — с ненавистью произнесла Наташа.
Что-то странное звучало в ее голосе, и тут Люба поняла, что ей уже пришла в голову удивительная и страшная мысль, в которой она боялась себе признаться. При этой мысли она чувствовала, как мурашки ползут у нее по спине, а волосы на голове начинают шевелиться…
…И вот поминки. Жрет семейство Фомичевых, а Наташа ковыряет вилкой поминальный блин на тарелке и поглядывает на Пелагею Васильевну, усердно занятую жрачкой. Люба замечает этот Наташин взгляд, и опять у нее мурашки пробегают по спине, такая ненависть в этом взгляде…
Вера Александровна не пришла на поминки, хоть Люба и приглашала ее — сосед как-никак помер.
«Нет, нет», — тихо ответила она и быстро постаралась ускользнуть с кухни, где происходил разговор. «А то зашли бы, блинка бы, рюмочку на помин души», — вдогонку сказала Люба. «Да нет, нет, нет», — забормотала Вера Александровна, словно испугавшись чего-то, и буквально убежала к себе в комнату. Странным показалось Любе поведение старушки. Ей вообще было не по себе — она словно потеряла точку опоры, до смерти Николая было все просто и ясно, хоть и погано, на некоторые вещи она старалась закрывать глаза, а остальное было вполне понятно. Теперь же, выпив пару рюмок за помин души убиенного Николая, она почувствовала, как у нее кружится голова. До нее вдруг дошло, что Николай не просто умер, что его убили, убили здесь, вот на этом самом месте, и убил не Вовка Трыкин, а кто убил, до сих пор неизвестно Ей, в общем-то, не было жалко Николая, теперь, после его гибели, она поняла, что никогда не питала к нему ни малейшей симпатии, больше того — он был ей неприятен, но эта тайна, которая нависла над их домом, над их семьей, была ужасна. Здесь, на этом месте, ножом в грудь, среди бела дня… И это странное поведение Веры Александровны, и этот ненавидящий взгляд Наташи… Боже мой…
— Не ценили, — то и дело бубнила Пелагея Васильевна. — Не уберегли.
— Да ладно вам, мамаша, — бурчал Иван, раскрасневшийся от водки. — Как они могли уберечь? Пил Коляка в последнее время да не поделил что-то с кем-то… Всего и делов-то.
Потом Ивану приспичило по нужде. Он вышел.
А вскоре Люба вынесла грязную посуду. И услышала шепот:
— Смотри, никому не вздумай сказать, что видела меня здесь. Урою, старая курва, — шептал зловеще голос Ивана.
— Я и не собираюсь ничего никому говорить. Это ваши дела, и меня они не касаются И нечего меня запугивать, — отвечал тихий голос Веры Александровны.
«Так, — подумала Люба. — Вот оно что…»
Она вернулась в комнату, надеясь, что Иван не слышал ее шагов в коридоре. Поставила грязную посуду обратно на стол.
— Потом все вместе унесу. Голова что-то кружится, — объяснила матери, глядящей на нее с недоумением.
Вскоре вошел потный, раскрасневшийся Иван.
Сел за стол. Налил себе и брату Григорию водки Потом поглядел на свою мамашу и налил ей тоже.
— Ну, помянем брательника Коляку! — провозгласил он с идиотской улыбкой на лице. — Пусть земля будет ему пухом!
Люба внимательно глядела на него. Заметила, что глазки у него бегают. Да, что-то тут не так…
Закончились поминки. Ушел вдребезги пьяный Сапелкин, уехала и мать. Братья Фомичевы отправились с мамашей спать в Наташину комнату, а Наташа, Толик и Люба легли в большой комнате…
Любе не спалось. Поздно ночью, когда все в доме затихло и из соседней комнаты послышался богатырский храп Пелагеи Васильевны, она на цыпочках прошла туда. Храпели все трое. С колотящимся сердцем нащупала светлый пиджак Ивана, сунула руку в карман, потом — в другой, внутренний. Вот оно… Толстая пачка денег ткнулась ей в руку. Она вышла из комнаты, в руке была пачка сто — и пятидесятирублевых купюр. А между ними было еще что-то. Люба так и ахнула! Это была ручка Николая — неприличная ручка с раздевающейся красавицей. Все ясно. И деньги это его, Николая… Ей с самого начала не верилось, что Николай мог пропить все деньги. Он хоть и пил в последнее время, но головы не терял. Люба пересчитала деньги — пять тысяч. Одну, значит, он на поминки дал. А было шесть. Так… Все ясно. Этот гад утром приехал из Сызрани, убил Николая, родного брата, и взял деньги… Что же ей теперь делать? Что делать? Надо положить деньги на место, тихо, аккуратно, а прямо с раннего утра позвонить следователю Николаеву, Гусев оставил его телефон. Чтобы этот гад не успел и проснуться, как его взяли бы тепленького, с деньгами и ручкой в кармане… Только бы сейчас не проснулся…
Только бы не проснулся…
Нет, вроде бы спят, гады! Ну мамаша, народила сынков, один краше другого. И храпят богатырски… Ну ничего, завтра запоете по-другому, с вас спесь быстро собьют…
Любка тихо положила деньги и ручку во внутренний карман светлого пиджака Ивана и на цыпочках вышла из комнаты. Слава богу, вроде бы никого не потревожила…
Вернулась к себе в комнату и юркнула в постель.
Ей показалось, что Наташа не спит, слишком уж тихо лежит на диване. Не спит, и ладно… Завтра все узнают… Главное, не заснуть, не проспать… А то потом ищи-свищи, хитрющие эти Фомичевы…
Так проворочалась Люба в тревожной полудреме всю ночь. Но не проспала своего времени. Было начало восьмого, когда она тихо выбралась из постели, оделась и выскользнула на улицу — звонить из дома сочла опасным. К счастью, в кармане плаща оказался жетончик. Она набрала домашний номер следователя Николаева.
Глава 3
— Вы что, офонарели, что ли? — орал Иван, продирая заспанные глазки. В маленькой комнате стоял густой запах перегара из трех ртов Фомичевых. — За что? Чо я сделал?
— Вставайте, Фомичев. Вы подозреваетесь в убийстве вашего брата Фомичева Николая, — тихо произнес следователь Николаев, человек лет сорока, высокий, сутулый, с усталыми серыми глазами.
— Я? Своего брата? Братана? Коляку? — вытаращил глаза Иван. — Вам чо, делать нечего, что ли?
— Молчи, сволочь! — не выдержала Люба. — А деньги у тебя откуда? А ручка у тебя откуда? Вот, обыщите его пиджак, товарищ следователь! Здесь! Здесь!
— Позвольте, — сказал Николаев, осуждающе глядя на Любу. — Вот ордер на ваш арест, гражданин Фомичев.
Он взял пиджак, сунул руку во внутренний карман и вытащил оттуда пачку денег и ручку с непристойным изображением.
— То-то сволочь! Даже припрятать не постеснялся, думал, тебе все так с рук сойдет. Еще тысячу мне выделил на бедность мою, на похороны брата, падла такая! Давайте мне эти деньги, товарищ следователь.
Это Колькины деньги, все наши накопления, кроме тех, что он на книжку положил, для этой вот суки старой.
— Ты чего, Любовь? Белены объелась? — тихо и строго произнесла Пелагея Васильевна, привставая на кровати в белой ночной рубашке. Было неприятно смотреть на ее матово-бледное, изрезанное глубокими морщинами лицо. Из-под густых бровей злобно смотрели черные глаза.
— Ты, старая, на меня так не зырь! — рассвирепела Любка. — Наплодила убийц, бандюг! Еще хает все, падла, то ей не так, другое не так! У вас зато все так! Приперся сынок твой утром, убил другого сынка, муженька моего, и деньги все забрал, которые он потом и кровью зарабатывал И пялится еще!
— Это доказать надо, — сквозь зубы проговорила старуха.
— Чего доказывать? — Люба повернулась к Ивану. — Откуда у тебя деньги? Откуда у тебя ручка? А что ты вчера Вере Александровне шептал на кухне? Грозил, чтобы не говорила, что ты был тут утром в тот день? Отвечай, паскуда!
Потерянный и сразу побледневший Иван безвольно сидел на кровати, глядя в сторону С удивлением пялился на него брат Григорий, лежавший на матраце на полу.
— Одевайтесь, Фомичев Давайте, давайте, не задерживайте, — устало проговорил Николаев.
Иван встал, натянул брюки, потом рубашку.
— Не убивал я его, Люба, ей-богу, не убивал, — наконец пробормотал он.
— А кто же мог, кроме тебя? — закричала Люба. — Да убил-то ведь из-за денег, не из-за чего-нибудь! Ох, гад…
Позвонили в дверь, и вскоре в комнату вошел инспектор Гусев.
— Вот, Константин Иванович, глядите, мы с вами на Трыкина грешили, а убийца-то вот он — родной брат, сын вот этой старой ведьмы…
При этих словах Люба ткнула пальцем в грудь стоявшего столбом Ивана.
— Любовь Михайловна — главный следователь по этому делу, — пошутил Гусев. — Она дает уже вторую весьма обоснованную версию.
— Вы, Константин Иванович, так не шутите, — нахмурилась Люба. — У меня мужа убили, понимаете вы, мужа! И никто этим делом не хочет заниматься.
Никто ничего не проверяет Вы почему соседку Веру Александровну не вызываете? Она бы вам сказала, что видела в тот день здесь этого изверга. Вот и приходится самой… Идите, спросите ее, она дома — Спросим, когда надо будет, — сказал Гусев.
— А когда надо? Если бы я ночью в карман не сунулась к этому бандиту, они бы укатили сегодня же втроем в свою Сызрань и хрен бы вы их оттуда вытащили. Покатили бы по холодку денежки наши кровные прожирать, это дело нехитрое при таких аппетитах, на них никаких денег не напасешься, жрут, как будто сто лет не ели, оглоеды! Для вашей утробы, что ли, Колька всю жизнь за прилавком стоял? Вяжите его, гада! Пусть все убираются отсюда! — заплакала Люба.
— Ладно, одевайтесь, Фомичев, — сказал Николаев. — Пора нам. А ты, Костя, сходи к соседке все же, она у нас на сегодня на двенадцать часов повесткой вызвана, но мы можем и здесь поговорить Гусев подошел к двери Веры Александровны, постучал, дернул за ручку, но было заперто. И ни звука за дверью.
— Ушла, наверное, в магазин, — предположил Гусев, заходя в комнату.
— Никуда не ушла! Боится просто открывать. Запугали они ее, эти гости дорогие, вот и не открывает.
Вы стучите сильнее, Константин Иванович, — посоветовала Люба.
Стучать, однако, Гусев больше не стал. Два молчаливых дюжих милиционера увели Ивана Фомичева.
— Мы вас вызовем, Любовь Михайловна, — пообещал Гусев.
— Вы его там как следует, Константин Иванович, не церемоньтесь с ним!
Когда представители органов покинули квартиру, воцарилось гробовое молчание. Никто не знал, что сказать. Нарушила молчание вошедшая Наташа. Она была одета, причесана.
— Я пошла на работу, мама, — сказала она тихо, не обращая внимания на сидящую на ее кровати растрепанную старуху, сжавшую пудовые кулачищи, и балдеющего на матраце на полу похмельного Григория. — И так опаздываю.
— Ты хоть позавтракала, Наташа? — крикнула ей вдогонку Люба.
— Я не хочу есть. Кофе попила.
Люба вышла в соседнюю комнату. Там шустро собирался в школу Толик, жуя бутерброд с колбасой.
— Давай, давай скорее! — торопила его мать. — С этими делами занятия совсем забросил И так-то двойка на двойке. На вот тебе еще бутерброд. Там смолотишь. Иди, иди…
Толик выскочил за дверь, и Люба осталась наедине с мамашей и Григорием Фомичевым.
Фомичевы медленно одевались. Накрывать им на стол Люба не стала, села, выпила чаю, поела вчерашний салат, взяла кусочек селедки. Вошли Фомичевы.
Старуха Пелагея Васильевна уселась за стол напротив Любы. Григорий пошел умываться. Старуха буравила глазами Любу.
— Чего пялишься? — спросила Люба, не отрываясь от тарелки.
Старуха молчала.
— Не ты ли и подговорила своего сыночка? — не выдержала напряжения Люба. — Деньжат сильно захотелось?
Старуха опять ничего не ответила. Встала с места, подошла к Любе и отвесила ей сильную оплеуху. От этого мощного удара Люба вместе со стулом полетела на пол со страшным грохотом.
— Ах ты, старая блядь! — завопила Люба. — Да ты сейчас вместе с сыночком в тюрьму уедешь, падла! Ну погоди!
Она никак не могла подняться на ноги. На шум прибежал Григорий.
— Вы что? Вы что, мамаша, обалдели? — Он подбежал к матери. Та стояла со сжатыми пудовыми кулачищами.
— Я ее еще не так охерачу! Задавлю! — орала старуха.
— Все, все. Собирайтесь, мамаша! Собирайтесь!
Нам ехать надо. Домой поедем, в Сызрань, — суетился Григорий. — От греха подальше. А то все здесь поляжем, в столице этой окаянной.
— Куда я поеду?! Сыночка загребли ни за что, а мы домой поедем? Ни в жисть!
— Здесь останешься, старая ведьма, в камере! — Люба наконец вскочила на ноги и ринулась к телефону. Григорий схватил ее за руки.
— Погоди, Люб, погоди, не спеши. Чего со старухой связываться. Она из ума выжила, не бери в голову!
Ну извини…
— Напугались?! — злорадствовал а Люба. — То-то…
Вообще, катитесь отсюда к ебене матери оба. И хрен с вами. Никуда я звонить не буду, валандаться с вами неохота. Собирайтесь живо и валите отсюда, хоть в Сызрань, хоть в ночлежку. Здесь вам не гостиница «Метрополь». Деньги у вас есть, не подохнете, а и подохнете — не велика потеря.
— Накормить-то на дорожку не помешало бы, — сказал маявшийся похмельем Григорий.
— На вот, выпей рюмаху, заешь селедкой с хлебушком и провожай свою мамашу… Долго с вами нельзя. Грабите, бьете, убиваете, опасные вы.
Григорий налил себе рюмку водки, выпил, поел селедочки с хлебом, потом налил вторую рюмку. Мамаша мрачно взирала на его трапезу.
— Стыда в тебе нет, Григорий, — промолвила она. — Не западло тебе жрать в этом доме?
— Тихо, тихо, мамаша, — бурчал Григорий. — Лучше садитесь сами, пожрите на дорожку, веселей станет.
Мамаша покобенилась малость, а потом все же присела к столу.
— Это все Коленька наш заработал, что здесь мы кушаем, — утешила она себя вслух. — Ихнее бы сроду жрать не стала. — При этих словах она тяпнула водки и закусила колбасой.
— Это, между прочим, моя мать дала из денег, что себе на похороны откладывала, — возразила Любка. — А то, что Колька заработал, в кабинете у следователя как вещественное доказательство да у вас в кармане, с его сберкнижки снятое. Так что жрите, мамаша, да помалкивайте.
Та поела, отрыгнула и встала.
— Куска вашего больше не съем. Пошли, Григорий!
Григорий за это время ополовинил бутылку водки и наелся всласть.
— Пошли, пошли. Спасибо, Любаха, тебе за угощение. Счастливо оставаться.
— Идите, идите, скатертью дорожка, — провожала Люба, почесывая ушибленную старухой челюсть. — Да не приходите больше, на порог не пущу.
— Это еще поглядим, как дело обернется, — улыбнулся Григорий. — Щас оно так, а потом, глядишь, и иначе… Смеется тот, как говорится, кто…
Дослушивать Любка не стала, захлопнула за гостями дверь. Прошла в комнату. Села на диван и несколько минут сидела молча. Потом подошла к столу и налила себе рюмку водки. Выпила залпом. Стало как-то легче.
Но потом опять накатилась беспросветная тоска. Никакой точки опоры. Средств к существованию нет.
Только долг матери да разве что те деньги" что у следователя, а их еще надо получить…
Сколько она так просидела, сказать не могла. Очнулась от забытья, почувствовав чей-то взгляд. Она подняла голову и увидела на пороге комнаты маленькую Веру Александровну, с каким-то странным выражением смотрящую на нее. В этом взгляде был и испуг, и сильное желание что-то рассказать, чем-то мучительным поделиться. Она вся словно тянулась к Любе.
Волосы были растрепаны, лицо белое-белое, как у покойницы. Любе стало не по себе.
— Так вы дома, оказывается. Вера Александровна? — спросила она.
— Да, да, — пробормотала соседка. — Я дома, дома.
— А к вам стучали, вы не открыли. К вам Гусев стучал, Константин Иванович, инспектор.
— Да, да, стучал, не открыла, — бормотала Вера Александровна, очевидно, страшно волнуясь.
— Вас на сегодня следователь вызывал? — спросила Люба.
— Да, да, на сегодня, на двенадцать часов. Я должна кое-что вам рассказать. Люба, но не знаю, как начать…
— Да вы не волнуйтесь так, Вера Александровна.
Что вы так волнуетесь? Мы все знаем. Я все вчера слышала. Этот бандит вам вчера угрожал на кухне, я слышала. Он угрожал вам, чтобы вы не говорили никому, что видели его здесь в тот день. Я вам по секрету скажу, я-то ночью его пиджак обыскала. И знаете, что я там нашла? Наши деньги, Колькой накопленные.
И ручка шариковая Колькина, неприличная, я знаю эту ручку. Так-то вот, Вера Александровна, такие дела.
Родной брат приехал и Кольку нашего из-за денег убил, ножом пырнул прямо в сердце. Вот такая нынче у людей мораль. Вера Александровна. Я-то знаю, вы Кольку не очень любили, а все-таки жалко, кормилец ведь, Толик мой сиротой будет расти, и мне работенку найти в наше время тоже трудно, согласитесь.
— Да, да, конечно, — бормотала Вера Александровна, продолжая стоять с вытаращенными глазами. — Значит, это брат его убил, вы говорите?
— А как же? А кто же еще? Деньги у него, ручка Колькина у него, доказательства налицо, с поличным почти что взяли. Там щас экспертизу сделают для полного доказательства, и все — суд. Жалко вот только, не расстреляют подлеца. Дадут лет десять, не больше.
Да и то ничего, десять лет — не десять дней, там ему мало не покажется, будет знать, как убивать и грабить.
Думал, так ему с рук сойдет, ручку даже не побрезговал взять, жмот окаянный. А я денег просила, он же мне из них тысячу выделил на бедность мою, на Колькины похороны, это из моих же денег. Вера Александровна.
— Да, да, — опять, словно сомнамбула, пробормотала Вера Александровна.
— Да вы сядьте же, наконец. Выпейте вот чайку.
Чего волнуетесь так? Говорю вам, забрали его, в камере он. А этих гостей я выгнала, сами небось все слышали, раз дома были. А если сунутся вас запугивать, сразу звоните в милицию, я вам телефон Константина Ивановича Гусева дам и следователя Николаева, домашний и рабочий. И вот еще телефон участкового нашего Алексея Алексеевича Царева, он добрый, он сразу придет, если что… Пейте, пейте чай, блинок вот съешьте, как положено, раз вчера не пришли, за помин души Николая.
Вера Александровна откусила крохотный кусочек холодного блина и сразу же подавилась. Запила большим глотком чая.
— Ну так что? Во сколько он пришел? Чего слышали? Рассказывайте.
— Он-то? Да почти сразу после вашего ухода. Люба.
Позвонил, я открыла. Потом он долго стучал в вашу комнату, дверь-то заперта была, а Николай, видно, заснул после вашего ухода. Он выходил еще в туалет, а потом дверь запер и, видно, заснул. Так что брату его долго пришлось стучать. Минут с пять в дверь долбил и руками, и ногами. Но потом тот все же проснулся, открыл.
— Ну, и дальше что? — спросила Люба.
— Шумели они за дверью сильно. А потом Иван этот вышел и пошел куда-то, видимо, в магазин, за водкой.
Вернулся через пятнадцать минут. Потом пили, наверное… Потом все затихло…
— Ну? Ну? — торопила Люба. — Ну? Шума, драки слышно не было? Ножом человека пырнуть — это не муху раздавить. Вы все должны были слышать. Вера Александровна. Вас и следователь спросит, вы должны все подробно рассказать, вы, можно сказать, главный у нас свидетель. Так что уж припоминайте все…
Вера Александровна как-то странно глядела на Любу. Было такое впечатление, что она что-то скрывает — знает, но рассказать не может. Выражение ее лица было испуганное, в ней происходила какая-то внутренняя борьба.
— Вы говорите, за такое убийство лет десять могут дать? — вдруг спросила Вера Александровна.
— Да вы не сомневайтесь, не меньше десяти. Упекут туда, куда Макар телят не гонял. За все ответит, гад. И нечего вам его жалеть, все говорите как на духу.
Нас вот пожалейте — меня. Толика, мы остались без кормильца.
— Так-то так, я все понимаю. Но я… ничего не слышала, никакой борьбы, возни, — бормотала Вера Александровна, но вдруг что-то преодолела в себе, вскочила с места и громко заявила:
— Люба, Люба, понимаете, вот что я должна вам рассказать. Я… мне трудно, но…
Телефонный звонок прервал ее речь. Люба бросилась к телефону. Звонили из школы. Только что Толик разбил мячом окно в кабинете директора школы. Ее срочно просили прийти.
— Господи! Господи! — плакала Люба навзрыд. — Да за что мне все это?! Господи! Страсть какая! Мало мне всего, да еще этот засранец стекла бьет. И нашел где бить — в кабинете директора. Я им говорю — горе у меня, мужа убили, а она, тетка эта, завхоз, говорит: знать ничего не знаю, приходите, и все! Люди какие пошли безжалостные, им стекло поганое дороже человеческой жизни. Побежалая, Вера Александровна, потом расскажете. Господи, за что же мне жизнь такая собачья! Вы идите к двенадцати к следователю, ему все расскажите, а вечерком ко мне зайдете. И не бойтесь, говорите все как есть. А что возни, борьбы не было, так это еще хуже — значит, спящего он его зарезал.
Напоил и зарезал, чтобы деньги взять. Если в драке, в пылу, это еще понять можно, но во сне… Это уж совсем западло. Зверь он лютый, этот Иван, вот что. Ну все, я побежала…
Люба одевалась прямо на глазах Веры Александровны, причесывалась, слегка подмазала лицо. «Эх, — вспомнила она, — еще и водки с утра выпила, что подумают? А и черт с ними, не понимают, что поминки у Меня?»
— Люба, — тихим голосом произнесла Вера Александровна. — Мне же надо было с вами поговорить.
Это очень важно.
— Да я понимаю, важно… Все понимаю. Но не могу же я разорваться? Если этого засранца из школы выгонят? Да я быстро, школа-то рядом. Может, еще успеем поговорить до вашего ухода… А не успеем, идите сразу к следователю. И не бойтесь — все ему и расскажите. Ну ладно, я побежала…
Она даже слегка стала подталкивать Веру Александровну к выходу. «Глупая какая старуха, ничего не понимает, боится этих Фомичевых, к следователю идти боится. А чего бояться? Чего ей вообще бояться в таком возрасте? Чего ей кто может сделать, дуре старой?»
Вера Александровна вышла из комнаты, но за порогом остановилась и посмотрела на Любу с такой укоризной, что та даже вздрогнула. Хотела было вернуть ее, но вспомнила про дела житейские и ринулась в школу.
Выслушала выговор завхоза, а потом директора.
Однако директор уже знал о том, что произошло в семье Фомичевых, и отпустил ее с миром, отделавшись замечаниями и советами. Люба влепила Толику звонкую оплеуху прямо в кабинете директора и, оставив его дальше грызть гранит науки, побежала домой.
Ей стало казаться, что Вера Александровна действительно не сказала что-то важное. Нужно было обязательно переговорить с ней до ее визита к следователю.
Люба ругала себя за то, что не дослушала ее, торопилась домой как могла. Однако когда она ворвалась в квартиру. Веры Александровны уже не было…
Глава 4
— Так, Поваляева Вера Александровна? — спросил, привставая с места, следователь Николаев.
— Да, я Поваляева Вера Александровна, — подтвердила старушка, входя в кабинет.
— Садитесь, пожалуйста. Я веду уголовное дело об убийстве вашего соседа Фомичева Николая Николаевича. Расскажите, пожалуйста, поподробнее обо всем, что происходило при вас девятого апреля этого года.
Я предупреждаю вас об ответственности за дачу ложных показаний.
Вера Александровна побледнела и вздрогнула.
— Как это? — тихо спросила она.
— Заведомо ложное показание свидетеля, согласно статье УК РФ, наказывается лишением свободы на срок до пяти лет, а укрывательство тяжких преступлений наказывается лишением свободы сроком до двух лет.
— Вы меня прямо пугаете, товарищ следователь.
— Меня зовут Павел Николаевич. Избави бог, Вера Александровна, мне вас пугать. Это моя обязанность — вас предупредить. А пугать нам есть кого и без вас. Я слушаю вас. Что происходило в квартире девятого апреля?
— Девятого апреля в начале одиннадцатого моя соседка Люба Фомичева пошла в магазин. Минут через пятнадцать после того раздался звонок в дверь.
Я открыла. Вижу — стоит брат Фомичева Иван. Потом он долго стучал в дверь Николая, тот не открывал, видимо, спал. Он стал стучать ногами, повернулся спиной и долго долбил в дверь. И кричал. Наконец тот открыл.
— Вы видели, что открывал именно Николай Фомичев?
— Нет, лица его я не видела.
— А в то утро вы видели Фомичева?
— Да. Сразу после ухода Любы он выходил в туалет. Я была на кухне — видела его.
— Так. Ладно. Что потом происходило?
— Что потом? Потом этот брат вышел из комнаты и, видимо, пошел за водкой. Я опять ему открывала.
А потом они закрылись и пили, наверное. Что они могли еще делать?
— А потом?
— А потом хлопнула дверь. Входная дверь. Примерно через час. И все. Наверное, он ушел.
— А потом?
— А потом я ушла по своим делам. А вернулась уже, когда в доме была милиция.
— А вот капитану Гусеву вы сказали, что никто при вас к Фомичеву не приходил. И что вы ушли сразу же после Любови Фомичевой. Как же так?
— Я сейчас говорю так, как было. Мне очень не хочется разбираться во взаимоотношениях этой семьи.
А потом, этот Иван Фомичев угрожал мне на кухне, вам же говорила Люба. Я пожилой человек, я совершенно беззащитна, эти люди могут сделать со мной все, что угодно. — В голосе Веры Александровны появились агрессивные нотки. — Вот я и сказала, что не видела никого. Но я бы все равно сообщила вам об этом визите. Это мой долг.
— Понятно, Вера Александровна. Итак, вы не слышали за дверью Фомичевых никакого шума, возни, криков?
— Ничего не слышала. Когда выходила на кухню и в ванную, слышался негромкий разговор, звон стаканов. И все. Больше ничего.
— Ладно. С этим понятно. А теперь, что вы вообще можете сообщить о вашем убитом соседе Фомичеве Николае?
— Что я могу сообщить? — передернула головой старушка. — Соседство это было не из приятных.
Раньше у Любы был другой муж, отец Наташи, — так это совсем другой человек, вежливый, веселый. И Люба тогда совсем другая была. Они сначала в одной комнате жили, а потом соседи из маленькой комнаты выехали, так им дали вторую. А потом он погиб, разбился на грузовике. Наташе тогда лет семь-восемь было, она уже в школу ходила. Я помню, отмечали первое сентября вместе. Так было весело. Он такие песни хорошие пел и шутник был. С ними хорошо было жить, Павел Николаевич. У меня с сыном были неважные отношения, вернее, с его женой. Из-за этого и разменяли трехкомнатную квартиру, которую получал еще мой покойный муж, он был врач, фронтовик, в войну командовал санитарным поездом. Не поладили мы с женой сына, она меня возненавидела сразу же, неизвестно за что. Ну, ладно, это вам неинтересно. Так вот тогда я ни с сыном, ни с его женой не общалась, после этого размена. Ко мне уже позже стал внук Виталик приходить. А тогда я совершенно одна была, ну, я работала, понятно, приятельницы были, а родни — никого. И семья Павловых мне родной стала. Все праздники встречали вместе. Саша был замечательный человек, простой шофер, а многим ученым людям фору бы дал… И вот… такое несчастье. А потом этот появился… — В голосе Веры Александровны появились нотки ненависти. — Мясник… Жили они материально хорошо, мебель новую купили, оделись с ног до головы, а уж ели… лучше, чем в любом ресторане. Но мне стало с тех пор не по себе. Это был неприятный человек, угрюмый, злой, нетерпимый. Мы редко с ним разговаривали. Но с тех пор, как Люба вышла за него замуж, и она перестала со мной общаться. А я так нуждалась в общении. При Саше ко мне приятельницы приходили, а потом они перестали ко мне ходить.
Только вот внук стал захаживать, так это когда я на пенсию вышла. А два года назад мой сын умер. От инфаркта. Две подруги умерли, одна за другой. С сыном мы года за полтора до его смерти помирились, он ко мне стал приходить. И, слава богу, внук ходит. А так бы выла от тоски. У них только Наташа хорошая девушка, Сашина дочь. Добрая, приветливая, вся в отца.
А Люба очень переменилась. Этот… Фомичев имел на нее большое влияние. От него, знаете, какая-то аура исходила, где он, там было плохо, отвратительно. Он как будто бы все живое вокруг себя уничтожал.
— Понятно. Значит, отношения у вас с Фомичевым были плохие?
— Неважные. Да, скорее, никакие. Он меня в упор не видел, мышь бы пробежала, он бы большее внимание обратил. А я старалась его не замечать, хотя трудно не заметить эту тушу… Извините меня за грубость.
— Так. Понятно. А кто бывал в доме Фомичевых?
— В последнее время заходили два алкаша, один длинный, другой маленький, круглый. Фомичев много стал пить. А до того заезжали его мать и два брата, ночевали. Вообще-то, у Фомичева было мало друзей, он был очень замкнут, угрюм. Но по дому умел все делать. Руки золотые.
— А какие отношения были в семье Фомичевых?
Вера Александровна помолчала. Что-то блеснуло в ее глазах, а потом она словно замкнулась в себе.
— Обычные отношения. Холодный, злой человек.
И очень грубый. Такие люди никого любить не могут.
— Как вы полагаете, Иван Фомичев мог убить Николая?
— Мог ли? — вдруг еле заметно усмехнулась Вера Александровна. — Кто его знает? Наверное, мог. — Потом подумала еще, внимательно поглядела в глаза Николаеву и произнесла:
— Только он не убивал.
— Почему вы так думаете?
— Вы меня спрашиваете, я отвечаю. Это мое мнение, Павел Николаевич.
— Но вы заявляете так категорично.
— Извините. Я не так выразилась. Только я полагаю, он не убивал. Я была дома, никакого шума, возни, неужели во сне зарезал? Нет, не думаю.
Николаеву казалось, что Вера Александровна как-то переменилась за время разговора с ним. Вошла в кабинет она запуганной, готовой рассказать абсолютно все, что знает и видела. А теперь она воспрянула духом и решила не рассказывать что-то очень важное.
Он был человек опытный, ему было нетрудно следить за переменами в поведении свидетельницы. Что же она могла такое скрывать?
— Ладно, Вера Александровна. Давайте ваш пропуск, я отмечу. Если надумаете, вот вам мой телефон, рабочий и домашний. Звоните в любое время.
— Всего доброго, Павел Николаевич. — Вера Александровна встала со стула и пошла к выходу, расправив узенькие плечи, гордой, уверенной походкой. Николаев внимательно глядел ей вслед.
Он поднял трубку, набрал местный номер.
— Давайте сюда Фомичева Ивана.
Через некоторое время в кабинет Николаева ввели опухшего и похмельного Ивана Фомичева Маленький кабинет сразу наполнился могучим ароматом перегара, исходившим из его рта. Заплывшие глазки мрачно смотрели на Николаева.
— Садитесь, Фомичев, — тихо сказал Николаев, Тот тяжело опустился на стул.
— Так, Фомичев. Расскажите мне все, что происходило девятого апреля в квартире вашего брата Николая Фомичева. Только желательно поподробнее.
— А чего мне рассказывать?! — фыркнул Фомичев. — Не было меня там, и все. Я дома был, в Сызрани, вы представляете, где это?! Я что, каждый день туда-сюда мотаюсь, по-вашему?
— А кто может это подтвердить?
— Да кто угодно! Мать, брат, жена, дети, на работе, соседи, кто угодно! Вы послушали эту сучку Любку и сунули меня сюда! Никаких доказательств у вас нет!
— Мы вызовем вашу мать, брата, пошлем запрос в Сызрань, не беспокойтесь. Только долго все это и нудно, Иван Николаевич. Только что здесь была соседка Фомичевых Вера Александровна Поваляева, она вас видела в квартире девятого апреля. Вам что, очную ставку устроить?
— Давайте, устраивайте! Один свидетель — не свидетель! Я ей сто раз в лицо скажу, что врет И все! И не докажете никак!
— Любовь Фомичева утверждает, что у вас в кармане ручка Николая.
— Я эти ручки купил на барахолке. Три штуки — каждому по ручке. Что она несет?! Слушайте ее больше! Чтобы я родного брата из-за каких-то паршивых шести тысяч?
— Это кому как! — усмехнулся Николаев. — Для меня, например, это большие деньги.
— А для меня нет! Я на стройке раньше не такие деньги зарабатывал. Сейчас только застой — заказов нет, зарплаты нет. И все равно — на преступление ради денег не пошел бы. И кого, Коляку! Это брат мой единоутробный, поймите! Зверь я, что ли, лютый?
— Вы судимость имеете?
— Ну, имею, и что с того? Не за то же ведь.
— А за что?
— Ну… — замялся Иван. — По сто семнадцатой.
— А ваш покойный брат Николай?
— Да что вы спрашиваете?! — обозлился Иван. — Сами знаете, что мы за одно дело с ним сидели.
— Конечно, знаю. Вы с вашим братом Николаем в 1974 году изнасиловали несовершеннолетнюю девочку и были осуждены по сто семнадцатой статье. Он получил шесть лет, вы — пять. Вам тогда только исполнилось восемнадцать.
— Да, не повезло, — вздохнул Иван.
— Так что, Иван Николаевич, человек вы опытный в наших делах. Неужели вы думаете, будто мы не сможем доказать, что вы были в тот день в квартире вашего брата?
— Может быть, и докажете с вашими приемчиками, как тогда, в семьдесят четвертом, нас Колякой подставили под изнасилование, хоть все было по доброму согласию, шлюха была, проб негде ставить, хоть и шестнадцать ей было. Только не был я в их квартире.
Дома я был, в Сызрани, понятно?
— Понятно, понятно, — усмехнулся Николаев.
Раздался телефонный звонок. Николаев поднял трубку и долго разговаривал. Вернее, говорили на том конце провода, а Николаев только повторял: «Так, так, понятно, понятно, очень хорошо», при этом хитро поглядывал на Ивана Фомичева.
Наконец он положил трубку и, помолчав немного, произнес:
— Так, Иван Николаевич. На купюрах, которые изъяты из вашего пиджака, и шариковой авторучке обнаружены отпечатки пальцев вашего покойного брата Николая. Такие вот дела. — С этими словами он сунул себе в рот сигарету, щелкнул зажигалкой и с наслаждением закурил.
Иван, набычившись, мрачно глядел на курившего Николаева.
— Дайте мне тоже закурить, — попросил он.
— Берите.
Иван трясущимися пальцами взял сигарету, закурил. Руки ходили у него ходуном.
— Н-не убивал я, понимаете, не убивал! — бормотал он, затягиваясь сигаретой. — Я был там, был, мне Коляка дал эти деньги, взаймы дал. Мы выпили с ним, и я ушел. И все. Я больше ничего не знаю. И понятия не имею, кто его убил!
— А ручку шариковую он вам тоже дал взаймы? — поинтересовался Николаев. — И вообще, насколько я знаю, Николай Фомичев никогда никому взаймы не давал ни копейки, а уж тем более такую сумму. На что они вам понадобились?
— Я… — замялся Иван. — Я машину хотел купить, мне предложили по дешевке. Работы нет, вот и решил подрабатывать на машине, ну, бомбить, понимаете?
— Понимаю. Дело хлопотное. Вряд ли Николай вам на такое мероприятие отдал бы последние деньги, тем более сам остался фактически без работы. Так что придумайте что-нибудь поинтереснее, Фомичев.
— Мне больше нечего вам сказать, — при этих словах Иван стал яростно тушить сигарету пальцем в пепельнице. — Я был там, взял у него шесть тысяч рублей взаймы, выпил с ним и ушел. И в тот же день уехал. А приехал домой, сразу же понадобилось на похороны лететь. — Он чуть-чуть подумал и сказал:
— Я проценты ему обещал. Большие! Иначе он точно не дал бы! — Его очень воодушевила эта версия, но Николаев только улыбался ему в ответ.
— Вы, Фомичев, видимо, не понимаете тяжести вашего положения. Вы были там практически во время убийства, у вас его деньги и ручка. Вам светит сто пятая статья. Умышленное убийство. А вы тут мне лапшу на уши вешаете. Да все против вас, Фомичев.
Это вы мне должны доказать, что не убивали его, а то, что вы убили, я в пять минут докажу, и вас в суде признают виновным. Получите вы десять лет, не меньше.
Понятно вам? Десять лет строгача! Вы попали в хреновую ситуацию. Я все это говорю, разумеется, на тот случай, если вы действительно его не убивали, в чем я, Честно говоря, здорово сомневаюсь, Иван Николаевич Фомичев, 1956 года рождения, ранее судимый по 117-й статье, проживающий в г. Сызрани, по улице Горького, 7, квартира 8. Поймите это, в хреновую!
Детей-то сколько у вас?
— Двое, — буркнул Иван. — Сын школу кончает, дочери — тринадцать.
— Вот именно. Тринадцать. Школу кончает. Подумайте о них, о матери своей.
— А чего думать? Не убивал я, и все! Чего мне еще думать?
— Ладно. — Николаев нажал кнопку. — Уведите его!
Только увели Фомичева, в комнату вошел Константин Гусев.
— Привет, Павел, — улыбнулся он. — Ну, что этот Фомичев?
— Признал, что был в квартире, убийство отрицает. Говорит, взял у брата деньги взаймы.
— Так. Вот результат экспертизы. На бутылке отпечатки пальцев Ивана Фомичева, на дверной ручке тоже, ну, это понятно. Но вот что интересно. Около двери след от кроссовки тридцать седьмого размера.
Женской кроссовки. Кровавый след.
— Значит, эта женщина прошла туда уже после убийства?
— Конечно. Она одной ногой наступила в лужу крови и оставила след. Больше того, она это заметила и чем-то, видимо, носовым платком, вытерла подошву и попыталась стереть и след, но это ей не удалось.
А дальше этим заниматься не было времени.
— А больше ничего?
— Абсолютно. Никаких посторонних отпечатков пальцев, кроме отпечатков Ивана Фомичева. Только отпечатки домашних.
— Интересно, Костя, интересно, — загадочно улыбнулся Николаев.

Рокотов Сергей - Слепая кара => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Слепая кара автора Рокотов Сергей дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Слепая кара своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Рокотов Сергей - Слепая кара.
Ключевые слова страницы: Слепая кара; Рокотов Сергей, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Маргарита И Мастер