- Без Автора - Али-Баба и сорок разбойников 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Рокотов Сергей

Тайны подмосковных лесов


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Тайны подмосковных лесов автора, которого зовут Рокотов Сергей. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Тайны подмосковных лесов в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Рокотов Сергей - Тайны подмосковных лесов без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Тайны подмосковных лесов = 325.9 KB

Рокотов Сергей - Тайны подмосковных лесов => скачать бесплатно электронную книгу



Рокотов Сергей
Тайны подмосковных лесов
СЕРГЕЙ РОКОТОВ
ТАЙНЫ ПОДМОСКОВНЫХ ЛЕСОВ
Роман
"С любимыми не расставайтесь!
С любимыми не расставайтесь!
С любимыми не расставайтесь!
Всей кровью прорастайте в них
И каждый раз навек прощайтесь!
И каждый раз навек прощайтесь!
И каждый раз навек прощайтесь,
Когда уходите на миг."
Александр Кочетков.
"Баллада о прокуренном вагоне"
Книга первая
СИЛУЭТЫ
"Внимание: розыск. Управлением Внутренних дел г. Москвы разыскивается Быстров Олег Николаевич, 1946 года рождения, ушедший из дома 8 октября 1973 года в 16 часов. Приметы: рост 180 сантиметров, волосы - русые, глаза голубые. Носит усы. Одет в бежевый плащ, серый костюм, серую водолазку. Особых примет нет. Всем, кто видел его или знает о месте его нахождения, просим сообщить в дежурную часть любого отделения милиции г. Москвы."
На вокзалах и аэровокзалах, около отделений милиции долго висел этот листок с фотографией молодого, мало чем примечательного человека, спокойно и безмятежно глядевшего со стенки на всех, читающих сообщение о его исчезновении. А каждый читающий реагировал на эту информацию по-разному. Многие читали объявление многократно, потому что часто бывали на вокзалах и аэровокзалах или просто любили читать подобные объявления. Читатели объявлений уже не помнили, когда, наконец, его сняли и на его место повесили какое-нибудь другое, и теперь уже оно красовалось со стен ярко освещенного аэровокзала или со стенда под тускло горящим и качающимся на холодном ветру фонарем, под которым вьются легкие снежинки в маленьком поселке у местного отделения милиции, и уже на другое объявление, поеживаясь от внезапно возникшего холода, глазели прохожие. Затерялось это объявление среди подобных ему, и не помнит случайный прохожий, какое именно сообщение о разыскиваемых страшных преступника или пропавших без вести людях вызывало у него больше ужаса, безотчетного, наполняющего сердце, ужаса, ибо ведь прохожий ничего не знает об этих людях. Больше, видимо, пугали сообщения о пропавших детях, о бродящих среди нас кровавых убийцах тут фантазии разгорались яркими красками. А здесь что особенного? Речь-то шла о двадцатипятилетнем мужчине. Тут-то всякое можно предположить, не обязательно самое худшее. Может, ещё и найдется...
1.
Начинало едва-едва светать, когда почти пустая электричка подъехала к нужной Аркадию маленькой станции по Киевской железной дороге. Поеживаясь от утренней свежести, позевывая, Аркадий вышел на перрон. Задвинулись двери, и умчалась в туманную мглу освещенная электричка, и Аркадий остался совершенно один на черном сыром перроне. Было зябко, его стала пробирать дрожь, однако, чувствовалось, что для этого времени года день будет сравнительно теплый. Стрелка часов на станции приближалась к половине седьмого. На перроне не было ни одного человека. На противоположной стороне платформы в окошечке кассы горел свет. Мелко-мелко моросил дождь...
Аркадий поставил сумку на черный мокрый асфальт, слегка размялся, похлопал себя по плечам. Попытался взбодриться. Он выехал из дома в несусветную рань, он к этому не привык. Конечно, лучше было бы выспаться, чтобы приехать сюда в более солидное время, но сегодня совершенно не спалось. Это теперь, на сыром перроне, в глуши и тишине хотелось спать, а тогда, в постели - ни в одном глазу. Аркадий теперь безумно жалел, что отказался приехать к н е й на дачу вечером, а вернее сказать, ночью. Он бы, конечно, попал сюда только в первом часу и идти в такое время по осеннему подмосковному лесу занятие чреватое большими неприятностями, но зато, там, внутри... в теплой даче... Там была о н а, была о д н а... А он, придурок, пропустил, выкинул из жизни такую ночь... Он эту ночь провалялся, именно провалялся, а не проспал в своей холодной квартире, ещё не отапливаемой, поскольку отопительный сезон ещё не начался, в холостяцкой постели, а мог ведь быть там... Какой же ночи он себя лишил... Ну ничего, скоро, совсем скоро он будет там... Она ждет его. Сейчас все начнется, сейчас все будет замечательно... Он представил себе Машу, теплую со сна, нежную, так замечательно пахнущую, не духами, не косметикой - самой собой, единственной на Земле. Аркадий зажмурился от предвкушения встречи, вдоль позвоночника пробежал радостный холодок. Предвкушение счастья окончательно взбодрило его. Он взял сумку и решительно зашагал по пустому перрону...
Вообще-то произошло фантастическое совпадение и, благодаря этому совпадению, чудесный, истинно медовый месяц ждет их с Машей... Вчера, практически в одно и то же время суток, мать Аркадия и родители Маши уехали в отпуск. Аркадий должен был проводить мать с Курского вокзала в Ессентуки. Поезд уходил поздно. А машина дача была по Киевской дороге, минут сорок на электричке. Если бы он сразу поехал к ней, проводив мать, то попал бы к ней на дачу не раньше часа ночи, идти пешком было довольно прилично. А шагать по лесной скользкой тропинке промозглой октябрьской ночью как-то не хотелось. Аркадий не любил темноты и ночных шорохов. Еще он очень не любил собак и боялся поскользнуться на осенней слякоти. А уж тем более не любил он ночных встреч с двуногими, да и вообще, всего того, что связано с путешествием по подмосковному лесу в час ночи. А посему он трусливо решил отправиться с вокзала домой, культурненько переночевать, а утречком, часов в восемь, рвануть в желанную сторону.
Вчера же вечером родители Маши тоже уезжали в отпуск. Их путь лежал в Гагру, они ехали наслаждаться бархатным сезоном, купаться в Черном море, кушать хурму, мандарины и фейхоа. А их единственная дочь, семнадцатилетняя Маша, должна была следить одновременно и за трехкомнатной квартирой на проспекте Вернадского и за двухэтажной дачей в ведомственном поселке по Киевской дороге. Разумеется, родители понимали, что это, мягко говоря, не самая лучшая кандидатура для охраны их жилищ, имущества, и, прежде всего, самой себя, но... другой попросту не было. И время было иное - спокойное, застойное, и мыслили люди спокойно и застойно... Должны же они были, наконец, отдохнуть. Отдохнуть после этого напряженного, кошмарнейшего лета, когда Маша, так блестяще начавшая сдавать экзамены в университет, неожиданно получила "четыре" по истории, "три" по устному русскому и литературе и в результате недобрала целых два балла и осталась за бортом филфака. Отец Маши, Ростислав Петрович Полевицкий, доктор наук, профессор и заместитель директора научно-исследовательского института, не ожидал, что его влияния окажется недостаточно. Это было для него страшным унижением. Он краснел и перед женой и перед дочерью, отдавая себе отчет в том, что, прежде всего, это его провал. Ощутимый удар по самолюбию. Он проклинал всеми известными ему бранными словами декана факультета, его бывшего однокашника, который пообещал ему на все сто, что уж Маша-то точно будет студенткой, но подвел в самый нужный момент, оправдываясь потом какими-то, видите ли, не зависящими от него обстоятельствами. Ростислав Петрович шагал из угла в угол, обзывал декана неучем и взяточником, но от этого ровным счетом ничего не менялось. Потом декан, чтобы хоть как-то оправдаться, предложил Маше учиться на вечернем, но тут уже уперлась она сама. Категорически нет! Все её одноклассники учатся на дневном, причем Людка поступила во ВГИК на актерский, Светка - в ИНЯЗ, а её приятель Сашка - на экономический факультет МГИМО, а она будет учиться на вечернем?! Нет, тогда уж вообще не надо никакого института, совсем! Решила отдохнуть годик. И родители поддались. "Ничего, в армию ей не идти", - буркнул Ростислав Петрович. Полина Ивановна, вздохнув, тоже согласилась.
И вот, Маша Полевицкая, уже не школьница, ещё не студентка, а просто семнадцатилетняя девушка, свободная от всех условностей. Квартира и дача, определенная сумма денег на расходы... А родители целый месяц на юге. Дело несколько портило то обстоятельство, что на дачу через неделю должен был прибыть Леонид Петрович, брат отца, дипломат, возвращающийся из Франции. Ему предстоял большой отпуск, и он хотел провести его с женой в Подмосковье. Но московская квартира-то оставалась совершенно свободна. И можно было делать, наконец, ЧТО ХОЧЕТСЯ!
А в её личной жизни к тому моменту намечались изменения. Еще летом она познакомилась со студентом пятого курса МГИМО Аркадием Корниловым. Познакомилась она на вечеринке, куда её привел одноклассник Сашка, без ума гордый от того, что он уже студент престижного института. Но до него быстро дошло, что он и пятикурсник Аркадий - это земля и небо, и напрасно он привел Машу в такую солидную компанию... Высокий худощавый Аркадий в безукоризненном сером костюме английской шерсти производил на девушек неизгладимое впечатление. Сначала он чувствовал себя несколько скованно, пытался казаться ироничным и холодным джентльменом, но, разговорившись с молоденькой Машей, румяной и стройной, с распущенными каштановыми волосами и точеными ножками, он стал любезен и разговорчив, искренне посочувствовал ей, что она не поступила в университет и сообщил ей, что в следующем году кончает институт и, видимо, на несколько лет поедет работать за границу. Они с Машей быстро нашли общий язык и весь вечер не отходили друг от друга...
Холодность и ироничность Аркадия, в целом, человека застенчивого и робкого, были лишь маскою. Аркадий рано потерял отца, жили они вдвоем с матерью, работавшей в научно-исследовательском институте. Аркадий думать не мог о том, что у его скромной матери могут быть какие-либо полезные связи, и что все жизненные трудности ему придется преодолевать самому. И комсорг школы, активист, он умудрился с первого же захода поступить на экономический факультет МГИМО. Он по наивности своей думал, что такое возможно путем способностей, упорства, трудолюбия и понятия не имел о том, какие люди вершили его судьбу. В принципе, и к пятому курсу он не избавился от своей наивности и был бы крайне удивлен, что в истоке его успехов в учебе лежала старая любовь его тихой и скромной матери с человеком, которому было суждено впоследствии стать секретарем ЦК КПСС, и все будущее Аркадия определил один лишь телефонный звонок, напомнивший Коле о существовании Наташи, об их прогулках по ночной послевоенной Москве и поцелуях в подъездах. Были, конечно, в этом разговоре и вздохи сожаления о том, что Наташа предпочла тогда, в сорок седьмом, остроумного историка Юрочку правильному и волевому парторгу завода Коле. Коля растрогался дорогими сердцу воспоминаниями и, плюнув на уязвлено двадцать с лишним лет назад самолюбие и произвел нужный звонок. Все. Аркадий стал студентом. А подробности своего чудесного поступления и дальнейшего продвижения Аркадию было не суждено узнать никогда. Иной раз близкие люди уносят с собой в могилу свои тайны, и никогда мы них не узнаем...
Близились к концу пять лет учебы, и Аркадий ещё не знал, куда попадет по распределению, опять же по простоте душевной считая, что все зависит от него самого, от его упорства и трудолюбия. В конце четвертого курса отличник и активист Аркадий Корнилов стал членом партии. Это, безусловно, сулило ему большие перспективы. Тем более, что мать телефон Коли не забывала, периодически напоминала ему о себе, и только исключительная занятость секретаря ЦК помешала их личной встрече. А, может быть, и не хотел мудрый секретарь портить себе воспоминания молодости. Зачем ему встреча с почти пятидесятилетней женщиной? А пара звонков ему ничего не стоят. Пусть парень растет...
И Аркадий рос и рос... Но вот среди своих однокурсников он чувствовал себя неуверенно. Например, он органически не выносил всевозможных пьянок и вечеринок, терялся в компании разбитных и циничных приятелей, в большинстве своем сынков влиятельных, а то и влиятельнейших родителей, обладателей собственных "Мерседесов" и "Шевроле", шикарных шмоток, бесчисленных наличных денег. Эти люди не имели никаких комплексов, никаких ограничений, никаких нравственных преград, шагали по жизни, как по маслу. Аркадий же всегда помнил одну мудрую пословицу - смеется тот, кто смеется последним. Сейчас их время - лет через десять-пятнадцать будет его...
По своей природе Аркадий был очень робок, стеснялся общества девушек, а его однокурсники вели разгульный образ жизни, меняя подруг как перчатки, причем подруги, как правило, были одна краше другой. Аркадий же до двадцати лет вообще не знал женщин, а, узнав, даже не то, что потерял к ним интерес, а чуть ли не отвращение стал испытывать, до того ему все это не понравилось. Его воротило от пошлости случайных встреч, от перегара изо рта, от потного женского тела. Видимо, он был какой-то ненормальный, так, по крайней мере, считали те, кто имел представление о его личной жизни. Впрочем, таких были считанные единицы. А ему хотелось любви, хотелось встретить единственную и преданную подругу жизни, которая принадлежала бы ему и душой и телом...
И вот... Он почувствовал, что понравился Маше. А сам, в свою очередь, с первого взгляда влюбился в нее...
В Машу трудно было не влюбиться. Это была стройная девушка, с каштановыми волосами, слегка раскосыми восточными глазами, опрятно и со вкусом одетая. Аркадий терпеть не мог девиц в драных джинсах, в грубых свитерах, перегар из девичьего рта мгновенно отбивал у него охоту общаться, а драные джинсы сразу переводили девушку в средний пол. Маша же была в юбке и изящной кофточке, в туфлях на каблуке, в темных чулках, в меру накрашенная, пила очень мало и то только легкое вино. Одновременно казалась и наивной и взрослой. Аркадий был потрясен этой встречей. Это было именно то, о чем он так долго мечтал. Он не мог спокойно глядеть на нее, сердце колотилось с бешеной силой и переполнялось нежностью. Через час знакомства с ней, Аркадий мог бы сказать, что безумно влюблен в нее.
Они стали встречаться. Им вдвоем было легко и весело. Про существование Маши Аркадий не говорил никому - ни матери, ни друзьям. Это было только его, больше это никого не касалось. И никто не имел права даже говорить о ней, даже произносить её имя.
Они ходили в кино, в театры, на концерты, просто бродили по осенней Москве. Ярко светило сентябрьское солнце, по густо-синему небу плыли одинокие облака, шуршала под ногами красная и желтая листва. Они любили гулять на Ленинских горах, мимо Университета, на смотровой площадке, это чудные места для влюбленных, может быть, лучшие места в Москве. Маша жила на проспекте Вернадского, и Аркадий часто провожал её домой. С каждым днем он все больше влюблялся в нее.
В конце сентября Аркадий побывал дома у Маши. Семья эта очаровала его, это придало их отношениям новые краски. Ростислав Петрович и Полина Ивановна Полевицкие были радушны и приветливы, а главное - совершенно просты и естественны в обращении. В их семье не было никакого намека на домострой - Маша делала, что хотела, родители доверяли ей, как взрослой. Аркадий сразу же почувствовал себя в этом доме лучше, чем в своем собственном. Он любил свою мать, сочувствовал ей, но ему порой с ней было трудновато - она была холодна и скрытна, редкие минуты откровенности сменялись у неё длительной полосой отчуждения, и тогда достучаться до её души было абсолютно бесполезно. Аркадий не знал, чем она живет, что у неё на сердце. Он знал лишь, что у неё больной желудок. Покойный же его отец был человеком очень крутого нрава, резким и вспыльчивым, хотя и очень остроумным, от некоторых его шуток, произнесенных с каменным выражением лица, можно было покатиться со смеху. Впрочем, хорошо его Аркадий так и не узнал - тот умер, когда ему было всего десять лет.
Выяснилось, что Ростислав Петрович был знаком с отцом Аркадия, и это сразу сделало их отношения более короткими, сразу нашлась тема для разговора. Ростислав Петрович был по специальности филолог, специалист по западноевропейской литературе восемнадцатого - девятнадцатого веков, отец же Аркадия был историк и изучал историю Франции восемнадцатого века. Аркадию на третьем курсе довелось быть на стажировке в Париже, там частенько бывал в командировках и Ростислав Петрович, и оба увлекались воспоминаниями о Лувре и Монмартре, о Дворце Инвалидов и Сакре-Кер, о мосте Александра Третьего, Латинском Квартале и Площади Вогезов, возбуждая интерес, не бывавших во Франции женщин...
Полина Ивановна, мать Маши, не была ни доктором, ни кандидатом, ни специалистом, она была женой, матерью и хозяйкой. Ее диплом филфака пылился в столе. Она прекрасно готовила, на столе всегда были и соленья, и варенья, и моченья, и домашние пельмени, и пироги, и печенья, и прочее, прочее...
Здесь Аркадий впервые почувствовал, что такое ДОМ.
Мать Аркадия варила сосиски, причем, не снимая с них пленки, и приходилось сдирать эту пленку с горячих сосисок, обжигая пальцы и ломая неаппетитные сосиски, варила пельмени из пачек, когда их удавалось купить, пельмени при этом разваривались, и фарш плавал отдельно от теста в мутной воде, даже картошку она толком почистить не умела. При жизни отца у них была домработница, которая, впрочем, тоже готовить не умела. После же смерти отца, питались они, чем Бог послал, все было одинаково невкусно. И Аркадию всегда казалось, что так и надо, что не в этом суть жизни. И только тут, в квартире у Маши, он понял, что его всегда подсознательно тянуло к домашнем уюту. Здесь он воочию увидел этот уют. Побывав однажды дома у Маши, он вдруг понял, что ему совершенно НЕВОЗМОЖНО УЙТИ ОТСЮДА. Маша должна стать его женой. Это просто необходимо. Иного и быть не может. К окончанию института он должен быть женат, кстати, это нужно и для его дальнейшей карьеры, за границу желательно ехать женатым. А жениться он должен именно на ней. И тогда жизнь его будет счастливой и полноценной.
У Маши была своя маленькая уютная комната с мягким ковром на полу и торшером с зеленоватым светом. В комнате стояли книжный шкафчик с любимыми с детства книгами, стереосистема и мягкий диван. Когда Аркадий сел рядом с Машей на этот диван, он почувствовал, что у него кружится от её близости голова, что едва владеет собой. Безумное желание парализовало его, даже легкий озноб пробежал по телу. От неё так чудесно пахло свежестью, теплотой, чем-то непонятным и загадочным. А эти распущенные каштановые волосы, а её одежда - бежевая кофточка, обтягивающая её тугие груди, черная короткая юбочка, точеные стройные ноги в чулках телесного цвета и тапочки на ногах... Как все это прекрасно... Маша посмотрела ему в глаза и слегка улыбнулась, она поняла его чувства... Он посерьезнел, почувствовал, как какой-то комок подступает к его горлу...
Побывал он у Маши и на даче. Там он до конца испил чашу хлебосольства этой семьи. Ростислав Петрович был домовитым человеком, прочно стоящим на этой земле. Он сажал на участке цветы, помидоры и клубнику, ухаживал за сливами и яблонями и, к тому же, прекрасно водил свою бежевую "Волгу", на которой они всей веселой компанией приехали на эту дачу - добротный, хорошо выкрашенный, двухэтажный деревянный дом. Но, однако, все это, хоть и приятные, но мелочи, всего лишь фон, на котором так прекрасно смотрелась Маша. Она была чудесным цветком среди всего этого уюта, среди всей этой невообразимой благости, веселая и простая в общении девушка с каштановыми волосами, распущенными по плечам и карими, слегка раскосыми глазами, с длинными черными ресницами...
Аркадий ощущал себя в настоящем земном раю... В протопленном доме готовился обед, обрабатывался к зиме сад. А они вдвоем собирали в лесу грибы. Было очень тепло для конца сентября. Под ногами весело и тревожно шуршали листья. Слегка поскрипывали деревья. Пахло сыростью и грибами. Тишина и спокойствие... И рядом ОНА... Еще пока далекая, и в то же время уже близкая, уже почти своя. Маша поглядывала на него и едва заметно улыбалась. Он взял её за теплую мягкую ладошку, погладил по пальцам. Маша была в нейлоновой красной курточке и джинсах. Аркадий притянул её к себе и жадно, неумело поцеловал в губы. Затем она легким движением отстранила его, опять улыбнулась, на сей раз как-то загадочно, и сообщила о предстоящем отъезде родителей. У Аркадия даже сердце замерло от её сообщения, от предвкушения счастья. Не сон ли все это? Да быть такого не может! Но когда же они, наконец, останутся вдвоем?! Оставалось чуть больше недели...
Тогда он считал не только дни, чуть ли не часы стал считать. Он был просто фантастически счастлив. И ужасно возбужден. В эти дни предвкушения счастья и томительного ожидания они встречались с Машей довольно редко, он был очень занят в институте. Как-то вечером они нашли время встретиться и поехали на проспект Калинина. Горели ярким светом витрины магазинов, как это бывает часто, гулял по проспекту пронзительный ветер. Возникла идея куда-нибудь зайти посидеть. Как раз поблизости было кафе "Метелица", тогдашнее обиталище московских студентов, недалеко - кафе "Октябрь", вниз по проспекту "Печора", "Валдай", другие места Нового и Старого Арбата. В семидесятые годы Москва была гостеприимна для небогатой публики, все было дешево и доступно. Но Аркадий не любил злачных мест, поскольку в них постоянно проводили время его однокурсники со своими девицами. Самым любимым их местом был так называемый "гадючник" на Старом Арбате, неподалеку от ресторана "Прага." Там продавался баснословно дешевый "Портвейн", и вечно можно было встретить одни и те же рожи, которые Аркадий не переваривал органически. Но порой судьба забрасывала его и туда, общаться-то с людьми тоже надо было. А на рестораны денег не было, хотя, надо ради справедливости отметить, что тогда и на двадцать рублей в "Национале" можно было вдвоем прекрасно поужинать со спиртным. Спокойное хлебосольство застойного времени. Время дефицита и дешевизны, которое никогда больше не повторится...
Очень не хотелось Аркадию заходить с н е й в эти арбатские забегаловки. Он физически не мог представить е е там, в этих прокуренных вертепах среди наглой и пьяной братии. Однако, ей захотелось мороженого, она настояла, он побоялся показаться скупым, и они оказались в небезызвестной "Метелице", которая, разумеется, не имела ничего общего с тем, что происходит там в настоящее время, это была славная студенческая толкучка, куда каждый с пятеркой в кармане мог войти, выпить, встретить знакомых, поболтать...
Пробираясь сквозь табачный дым, густо нависший над залом, они дошли до свободного столика, сели, заказали бутылку вина, мороженое... От табачной мглы кружилась голова, в этой сизой мгле суетились и мелькали официанты, ловили кайф, балдели посетители... Возгласы, смех, лязг приборов, музыка...
... Так он и знал, что в этом злачном месте ждет его неприятная встреча. Не зря ему так не хотелось сюда заходить. Эх, будь у него лишние десять рублей, он бы повел её в хороши й ресторан, в ту же "Прагу", например... Да, но эта встреча была уже сверх всяких ожиданий...
.. Олега Быстрова Аркадий не выносил, что называется, на дух. Они были связаны старой общей компанией, от которой Аркадий давно отошел, ещё доинститутскими и первокурсными пивными походами. Олег был старше Аркадия года на три, он учился на пятом курсе одного из технических московских вузов, где именно, Аркадий не знал. Пока Аркадий заканчивал школу, Олег успел отслужить в армии. Так что в институты поступили в один год.
Олег Быстров был полной противоположностью стеснительному и робкому Аркадию. Аркадий страшно терялся в его присутствии, он к своему стыду просто избегал глядеть в его светло-голубые наглющие глаза и становился ещё более стеснительным и робким. Да и не только замкнутый Аркадий, но и ребята побойчее терялись в его обществе. Олег не обладал не высокопоставленными родителями, ни денежными средствами, но его уверенность в себе, непоколебимое спокойствие во всех ситуациях плюс незаурядные физическая сила и ловкость давали ему неоспоримые преимущества. Он пользовался неизменным успехом у девушек. Казалось, у него не могло быть непокоренных вершин. Это признавали все, и если кто-нибудь одерживал победу над Олегом в этом вопросе, то очень гордился этим. Но, надо сказать, что такое бывало крайне редко. Аркадий же проигрывал по всем статьям, и соперничать с Олегом даже не мечтал. Хотя порой это обстоятельство выводило его из себя. "Почему, собственно говоря? Почему так происходит?" - постоянно задавал себе вопрос Аркадий. Ведь он был гораздо красивее Олега, учился в прекрасном институте, у него было блестящее будущее... Однако, стоило Олегу появиться в любой компании, как девицы буквально вешались ему на шею. "Какое у него неприятное лицо!" - всегда думал при этом Аркадий. - "Как он туп и необразован! Что ни такого в нем находят?" Но эти нахальные глаза, эта вечная блуждающая улыбочка на тоненьких губах под густыми усами придавали его лицу какое-то странное обаяние, а его манера общаться хоть и шокировала, но в то же время и притягивала. Не признать это было невозможно...
Если бы сейчас Аркадия, сидящего с Машей в насквозь прокуренном зале кафе "Метелица" спросила, кого из знакомых, близких и далеких, он сейчас хотел бы встретить менее всего, он бы, не задумываясь, назвал Олега Быстрова. Как же все это было неудачно, неуместно... Но... Олег уже подходил к их столику...
Если бы только мог представить себе Аркадий, КАКИМИ последствиями обернется эта встреча, он бы схватил Машу на руки и убежал бы отсюда как можно дальше... Но... разве властны мы перед таким страшным понятием, как СУДЬБА...
Вежливо поздоровавшись, Быстров присел на свободное место, стряхнул пепел в их чистую пепельницу.
Начал он с необычного. Аркадию поначалу даже было приятно видеть, что он чем-то озадачен. Такого он раньше за ним не замечал. Порадовало Аркадия и то обстоятельство, что Олег был весьма небрежно одет и выглядел довольно неряшливо. Его серый, не первой новизны, отечественный костюм был ощутимо помят и потерт, а рубашка под съехавшим набок дешевым широченным галстуком несвежа. От него пахло дешевым "Портвейном", а курил он вонючую "Приму".
- Здравствуйте, друзья, - начал он. - Аркадий, ты меня обязан выручить, дружище. У меня, понимаешь, казус произошел. Перезаказ, усмехнулся он в усы. - Я сижу тут с одной приличной дамой, и нам нечем расплатиться за убогое угощение. Причем, сидим тут уже третий час и заказываем и заказываем мороженое. И курим, курим эту дрянь до остервенения, все ждем, что кто-нибудь из знакомых зайдет попить шампанского. Но закон подлости суров - как назло никого. Когда деньги есть, табунами ходят и норовят присоседиться... А тут... И вдруг ты! Мне-то нужно всего пятнадцать рублей. Я отдам, - уверил он и добавил: - Хоть завтра. Да хоть сегодня вечером.
Слышать от Олега такие речи и видеть его в столь жалком положении было весьма отрадно для Аркадия, ему было бы приятно небрежно протянуть ему пару мелких купюр, но, к сожалению, пятнадцати рублей для него у Аркадия не было чисто физически. На свой-то заказ кое-как хватало. Так что он был вынужден отказать с непроизвольно появившейся ехидной ухмылкой.
Ухмылку Олег заметил и усмехнулся в ответ ещё ехиднее. Шла борьба взглядов. Аркадий понял, что тот так просто не уйдет. Кстати, и в этой, унизительной для всякого нормального человека, ситуации, он держался довольно уверенно, без тени смущения.
Пока они молча смотрели в глаза друг другу, Маша вытащила из сумочки двадцатипятирублевую бумажку и протянула её Олегу.
- Возьмите, - тихо сказала она.
- Боже мой, какие деньги, какие люди! - воскликнул Олег. - Сейчас я принесу вам сдачу. Мне столько не надо. А, впрочем, если вы не возражает, я их все пропью за ваше здоровье. А завтра, максимум, послезавтра, я верну их господину Корнилову, чтобы он передал их вам, очаровательная незнакомка. Нет, лучше я запишу ваш номер телефона и отдам лично в руки, а то Аркаша зажилит деньги, и вы на всю жизнь возненавидите меня, бедного студента и будете безмерно неправы. Ибо долги я отдаю при всех обстоятельствах.
Аркадий пожал плечами и едва слышно хмыкнул. Он-то прекрасно знал, что Олег тем и известен, что долгов не отдает практически никогда. И все же он с удовольствием дал бы ему пятнадцать рублей, лишь бы не видеть его ненавистной физиономии с этой глумливой улыбкой на тоненьких губах. Олег уловил и это движение, и улыбочка его стала ещё более глумливой. Он слегка подмигнул Аркадию. Аркадий покраснел.
- Нет, нет, я доверяю Аркадию, - улыбнулась Маша. - Отдайте ему, кстати, можете не спешить. Я потерплю.
- Вы, вроде бы, намекаете на то, что можно и вовсе не отдавать, деланно оскорбился Олег. - Нет, нет, я вовсе не нищий, и хоть меня не ждут в будущем двери гостеприимного советского посольства где-нибудь в Вашингтоне, Лондоне или Париже, и не ждут меня также в стенах ТАСС и АПН, и в редакциях толстых престижных журналов, а ждет меня бешеная карьера инженера со стодвадцатирублевым окладом, деньги я все же отдам. Жди, Корнилыч, звоню!
Еще раз окинул Машу и Аркадия мутным взором и ретировался, слегка пошатываясь. Исчез в клубах табачного дыма.
- Какой неприятный тип, - сказала через некоторое время Маша, и это её замечание сразу же так подняло настроение Аркадию, что он был просто счастлив, что встретился с Олегом в этом злачном месте. И Олег видел, с какой девушкой он сидит, у него таких сроду не было...
Они посидели недолго и ушли. Уходя, Аркадий бросил взгляд в зал и заметил, что Олег со своей спутницей все ещё сидят за столиком. Олег тоже бросил быстрый взгляд на него и тут же отвернулся.
Утром Аркадия ждал неприятный сюрприз. Выяснилось, что мать уезжает в тот самый вечер, что и родители Маши. Она просила Аркадия проводить её, и отказать ей он, естественно, не мог, хотя, сопоставив время, закусил от досады губу. Ведь накануне они обо всем договорились с Машей. Она пригласила его к себе на дачу.
- Они уедут максимум в шесть вечера. А утром у них самолет. Так что, часикам к восьми - девяти приезжай. Когда стемнеет. Мы будем одни, шепнула она, целуя его в щеку.
Господи! Да ради этого момента стоило прожить двадцать два года на свете! Они будут одни! И ночью тоже одни! И следующим днем тоже одни! В теплой, протопленной уютной даче, стоящей в сосновом бору. С ней, лучшей девушкой в мире! И они будут делать все, что захотят. И никто им ничего не скажет...
А тут вот такая досада! Мать-то уезжает около двенадцати ночи. Не проводить её невозможно. А потерять такой вечер?! Разве это возможно?!
Они встретились на Ленинских горах после его занятий. Он сообщил ей, что вынужден провожать мать на вокзал. Маша очевидно расстроилась, глаза погрустнели, слегка надулись губы. "Я же не могу там ночевать одна, я боюсь там. Значит, мне придется ехать с ними в Москву". Аркадий не знал, что и делать, но отказаться проводить мать он никак не мог, тем более, что ей в последнее время было так плохо с желудком. Она бы очень обиделась.
Если бы Аркадий знал, к КАКИМ последствиям ЭТО приведет, он бы не только не поехал провожать мать, но немедленно пешком бы пошел на Машину дачу. Но мы бессильны перед СУДЬБОЙ.
Маша быстро поняла ситуацию, успокоилась сами и стала успокаивать его. "Ладно, Аркадий, не переживай, я переночую у соседей по даче. Кстати, и родители охотней меня одну там оставят, если я при них договорюсь с соседями. А то, между прочим, они вряд ли разрешили бы мне остаться там одной. Мы с тобой как-то об этом не подумали. А ты приезжай на следующий день. Когда захочешь. Лучше, конечно, вечером. Сам понимаешь, поселок маленький, все на виду, все друг друга знают. Кругом глаза. А в темноте надежнее". - Сказав это, уже безо всякой обиды, Маша засмеялась и прижалась к Аркадию. И у него отлегло от сердца.
Последний день перед проводами Аркадий провел как на иголках. Ему казалось, что время остановилось, так безумно долго, по-черепашьи ползли стрелки часов. Он сидел на занятиях, пропуская мимо ушей все лекции, односложно отвечая на вопросы ребят. Маша, её лицо, её фигура постоянно стояла перед его глазами, словно наваждение. Изнывая от тоски на занятиях, он решил, что не станет дожидаться следующего дня и поедет к ней сегодня же ночью, сразу после того, как проводит мать. Подумаешь, ночь, темнота, скользкая дорога, собаки... Он же мужчина, в конце концов... Он пожалел, что они не договорились с Машей проще - провести эту ночь в её городской квартире на проспекте Вернадского. Ну почему это не пришло в голову ни ему, ни ей? Конечно, на даче куда романтичнее, но раз уж так получилось... Но теперь уже было поздно, на Машиной даче телефона не было... А жаль...
В середине дня, с больной головой, вернувшись домой из института, он почувствовал, что не испытывает уже никакого счастья, напротив, постоянно нарастает чувство какой-то странной тревоги, страха перед чем-то непонятным... Чего ему было бояться? Он и сам не мог ответить себе на этот вопрос. Но в эти минуты тревоги он был бы готов согласиться вообще никогда не быть знакомым с Машей. Как ему было хорошо и спокойно без нее, зачем он только её встретил? Порой им даже овладевало некое предчувствие беды, неведомой, грозной... Но как только он представлял себе, как он входит в протопленную дачу и видит её, теплую, нежную, податливую, любящую его, как счастье на короткое время вновь овладевало им, а потом вновь на смену этому ощущению счастья и предвкушению блаженства приходили страх и тревога. И сомнения, сомнения - когда же ему все же лучше туда поехать?!
С трудом Аркадий дождался вечера, стрелки часов теперь уже почти совсем не двигались, мать собирала чемодан, а он еле скрывал все нарастающее раздражение. Почему произошла такая накладка? Ну почему именно сегодня?! Нервно постукивая пальцами о стол, смотрел он телевизор, совершенно не воспринимая информацию о нараставших достижениях и огромном личном вкладе Генерального Секретаря, ещё не превратившихся в окончательный фарс, но уже вполне созревших. Шла эпоха пустословия и пустоглазия. Жить потихоньку становилось все скучнее и скучнее...
Наконец, все же настала пора ехать. Пришло заказанное такси, и Аркадий с матерью поехали на Курский вокзал. Как раз в это время заморосил мелкий дождичек. Мелкий, но совершенно мерзейший. Блестели под фонарями лужи, ритмично двигались дворники машины, дождь все усиливался. А когда они подъехали к Курскому вокзалу и смешались с многочисленной мокрой толпой, текущей единым потоком к поездам, дождь превратился в ливень. Аркадий нес чемодан и сумку, мать раскрыла над ними зонтик... Аркадий мрачно молчал. Все было против него. Закон подлости действовал безошибочно. "Бывает все на свете х...", - крутилось в мозгу. Какого черта льет этот окаянный дождь? Какого черта вообще бывают такие мерзкие нудные дожди?!
Аркадий выслушал на прощание несколько пожеланий, поцеловал мать в щеку, а когда поезд, наконец, тронулся, почувствовал, что страшно устал неизвестно от чего и хочет спать. Как-то весь перегорел от этого нервного тряса. И перспектива ехать в глубокую ночь, идти по скользкой тропке, а идти от станции до дачи Маши было около двадцати-тридцати минут, не манила Аркадия. К тому же, он один единственный раз в жизни шел по этой тропке и, хотя дорога была несложная, а ориентировался он неплохо, но все же перспектива заблудиться была. И он твердо решил отложить поездку на завтра, досадуя, что им обоим не пришла в голову мысль назначить свидание в московской квартире...
Усталый Аркадий думал, что только нырнет дома под одеяло, так сразу и заснет. Ан нет, не спалось дома, и усталость куда-то мгновенно улетучилась. В квартире было холодно и неуютно, как всегда, в начале октября, батареи отопления совершенно холодные, в квартире было пятнадцать градусов, не более. Аркадий кутался в одеяла, свертывался клубком, ворочался, но никак не мог ни согреться, ни заснуть. Он почти физически ощущал свое одиночество. Мысли не давали ему покоя. И сомнения, сомнения в правильности принятого решения... Правильно ли он поступил, что побоялся ехать ночью к Маше? А ведь он именно побоялся, струсил. Постоянно перед глазами дача в темном осеннем лесу, дождь, стучащий по крыше. И там, внутри, одна Маша. Хотя нет, она же сказала, что пойдет ночевать к соседям. А они могли бы быть сейчас вместе...
Проворочавшись в холостяцкой постели, измаявшись изнурительной бессонной ночью, уже совершенно не раздумывая, встал он в пять утра, поймал на темной улице такси и поехал на Киевский вокзал. Дождя уже не было, предвиделся довольно теплый день...
... В воздухе было очень сыро. Мелко-мелко моросило. Пелена тумана стояла над долиной, было ещё совсем темно. Кругом ни души... Слабое чириканье птичек. Под ногами шуршали, прилипали к ботинкам скользкие палые листья. После шумного города с его огнями, шумом автомобилей, расплескивающих брызги воды, гомонящей и шелестящей толпой, это утро с его туманом и пронзительной тишиной казалось чем-то сказочным, нереальным, фантастическим. Аркадий кутался в куртку, поминутно зевал, по телу пробегала легкая дрожь. Он прошел овраг и вышел к мосту над рекой. Ему бросилось в глаза, что перила моста были повреждены, и на одном месте зияла большая дыра. Проходя мимо этого места, Аркадий взглянул вниз, и у него закружилась голова. Стало как-то не по себе. "Вот, поскользнешься на слякоти и листьях этих, сорвешься и рухнешь туда, и все - никто никогда не узнает", - почему-то мелькнула в голове странная мысль. - "Заделать не могут, сволочи", - вслух ободрил он себя более прозаическим, земным. Очень ему было неуютно, тревожно на этой утренней скользкой дорожке среди черных деревьев, на мосту с зияющей дырой на месте перил. Ему страшно хотелось куда-нибудь внутрь, в тепло, в дом, к горячему чайнику. А где-то совсем недалеко уныло скулили собаки.
Аркадий прошел мост, непроизвольно оглянулся на реку, она была тиха и черна. Он вошел в небольшой лесок, откуда уж рукой оставалось подать до Машиной дачи. "И все же Маша вряд ли с вечера пошла к соседям", - вдруг подумал Аркадий. - "Она ждет меня, я уверен в этом. Еще максимум минут пять, и мы с ней..."
Калитка дачи тихо жалобно заскрипела. Поеживаясь, Аркадий прошел по небольшой березовой аллее. Только теперь он заметил, что в даче горел свет. Ему стало одновременно и тепло и тревожно на душе. Так тревожно, что душа буквально уходила в пятки. А почему ему было так тревожно? Он и сам этого не понимал. Бывают, наверное, в жизни человека такие минуты, от которых зависит вся дальнейшая жизнь, которая, как известно, может быть и безмерно счастливой, и безмерно несчастной, и порой человек ощущает всей душой, осознает с внутренним трепетом ответственность этих мгновений... Легкий ветерок шуршал последней листвой на полуголых деревьях. Деревья слегка скрипели. Аркадия и раньше тревожил этот скрип деревьев, в эти минуты он ощущал, что деревья живые, что у них какая-то своя, непонятная для людей жизнь, а все непонятное, как правило, тревожит...
... И вот он стоит у застекленной терраски дачи. А свет, приглушенный, слабый, льется из окна, справа от входа. Аркадий решил подойти к этому окну и заглянуть в него. Не стучать, конечно, в окно, так как он мог напугать Машу, ещё ведь почти совсем темно. Нет, просто подойти и заглянуть. Зачем? Он и сам этого не понимал. Но подошел. Ноги сами его туда подвели...
... Ч т о э т о?!!!
... Его слегка качнуло в сторону. За занавеской он увидел д в а с и л у э т а. Мужской и женский. Они были повернуты друг к другу. Женский был её, Маши, с распущенными волосами. Мужской - неизвестно чей. Короткая стрижка. Маша, видимо, стояла, мужчина сидел. Оба в профиль к окну. Губы открывались, слышался невнятный шепот. Кто это?! О чем они говорят?
А, может быть, все это сон? Не страшная ли это сказка? Ночной кошмар, и стоит только проснуться, как все это сгинет... Полумрак темного леса, скрип деревьев, похожий на стон, скрип калитки, тягучий и жалобный, тревожный шелест листьев, мокрые скользкие листья под ногами, почти весомый туман над землей и два силуэта в едва освещенном окне - что все это значит? Это о н должен быть там, в доме, его е г о силуэт должен быть там, внутри. Он не должен быть здесь, в темноте, сырости и тумане, в голом одиночестве среди скрипящих деревьев под моросящей мглой. Кто же это все-таки рядом с Машей? Кто?!
Мужской силуэт оставался на месте. Женский то приближался к мужскому, то отдалялся. Губы постоянно что-то произносили. Но вот... мужской силуэт приподнялся, вплотную приблизился к женскому... Они целовались...
Дальше Аркадий не стал наблюдать за силуэтами. Его вновь качнуло в сторону. И что-то словно загудело в мозгу. Он зашаркал ногами, и потревоженная куча листьев порхнула в сторону. Аркадий не видел того, что после его движения женский силуэт приблизился к окну. Он не мог этого видеть, он был уже у калитки, он уходил. Врываться в дом ему не захотелось, он не имел на это права. К тому же это было бы пошло, ещё пошлее и грязнее, чем то, чему он стал свидетелем.
Потихоньку светало... Аркадий брел по пустынной улочке дачного поселка. На душе была сплошная пустота, может быть, и души-то самой не было. Страшно хотелось спать, слипались веки. Происходящее казалось бредом. Он озирался по сторонам, бессмысленно смотрел на заборы дач, там был уют, за этими заборами, ставнями, калитками, воротами, замками... Там был теплый оранжевый или зеленоватый свет, а здесь только туман, мгла и лютое одиночество. Почему все так все нелепо и неприятно в этом мире? Почему так зыбко и призрачно человеческое счастье? Почему так ничтожен человек? Ведь ещё совсем недавно он был счастлив, полон сил и мечтаний, ещё полчаса назад он был полон самых радужных надежд, и вот... Кто-то нарушил его покой, кто-то грубыми руками влез в его жизнь. Маша, Маша... Она молода и неопытна. Ее отняли у него. Но кто, кто это сделал, какая сволочь, какая мразь? Гнев пробудил Аркадия ото сна, от забытья, у него перестали слипаться веки, он пожалел, что не курит, хорошо бы сейчас закурить, сосредоточиться, взбодриться.... Он почувствовал, что к ярости начало примешиваться любопытство, обычное здоровое любопытство. Подойдя к реке, Аркадий, непроизвольно оглядывая местность, заметил здесь укромное местечко в кустах, и тут ему в голову пришла вполне уже сознательная мысль понаблюдать на дорожкой. Какое-то шестое чувство подсказывало Аркадию, что неизвестный сейчас должен уйти, сейчас, пока ещё полутьма, что он не будет оставаться здесь до вечера. Все это, разумеется, было лишь предчувствием, хотя известная доля логики здесь тоже присутствовала. Конечно, неизвестный мог ещё надолго остаться, он, наконец, мог быть и обитателем поселка и тогда вообще бы не пошел этой дорогой, но Аркадий почему-то был уверен, что он сейчас здесь пройдет. Он спрятался в кустах. Там оказался пенек, он присел на него.
Ждать пришлось довольно долго, так, по крайней мере, показалось ему. Он окончательно замерз, дрожал от холода и волнения, кутаясь в курточку, он согревал дыханьем руки, то вставал и прыгал, то опять присаживался на сырой пенек. Почему-то совершенно перестало светлеть. Небо было густо покрыто серыми мрачными облаками, туман не собирался рассеиваться, он сплошной пеленой лег над черной рекой. Было по-прежнему тихо и безлюдно, словно все вымерло вокруг... Как же долго тянется время... Но ничего, он дождется, сколько бы не понадобилось тут сидеть, в этом мраке, в этой промозглой сырости...
... Тихо! Вдали послышались шаги... Кто-то приближался. Аркадий почувствовал, что начинает задыхаться. Почему-то, неизвестно по какой причине, он был совершенно уверен, что это идет не случайный прохожий, что это именно тот, кого он ждет. Эта уверенность в том, что сейчас он кого-то увидит, парализовала его. Сердце было готово выпрыгнуть из груди, так оно яростно стучало. Вот он... Ближе, ближе, ближе... Мужская мощная фигура в светлом плаще, с непокрытой головой. Твердая уверенная поступь, руки в карманах плаща. Чеканный шаг. Так... Так... Ближе, ближе... Не может быть! Боже мой! Боже мой! Боже мой!...
2.
... Аркадий открыл глаза. В комнате было уже совершенно темно. За окном весело горели огоньки. Он почувствовал, что в комнате стало теплее. Видимо, открыли отопительный сезон. Он чувствовал себя совершенно выспавшимся, отдохнувшим. Как же долго он спал! Давно уже не приходилось Аркадию так сладко, так по-детски спать, и, проснувшись, он почувствовал себя совершенным ребенком. Он ни о чем дурном не думал, он видел перед собой освещенные окна вечерней Москвы. Точно так же он просыпался в детстве, когда все было просто и ясно, тепло и уютно, когда рядом были мама и папа когда сегодня ожидался вкусный завтрак или ужин, а завтра ожидался новый прекрасный, полный ярких впечатлений, день, и ничего больше, кроме этого.
Прошло несколько минут, и он начал ощущать, что там, позади, за этим крепким сном было нечто невнятное, туманное. Зябкое, сырое утро, свет в даче, силуэты в окне, утренняя мгла, хаос и нелепица. Что-то не то, что-то не то... Там Маша, предавшая его Маша... Такая красивая, очаровательная Маша... Где она? Неужели осталась там, во вчерашнем или позавчерашнем дне? И никогда они не будут вместе?
Аркадий не вставал с постели, он лежал на спине и смотрел вверх, в потолок, в одну точку. Огоньки за окном напоминали о реальности, о живой, шумной жизни за окном его квартиры, но теперь он был неразделим и с туманным утром, с силуэтами... И все это отныне будет с ним всегда... Не думать! Ни о чем не думать! Не обо всем позволено думать даже наедине с самим собой! И ничего не произошло! И почему это, кстати, они не будут с Машей вместе? Обязательно будут! Он не из тех, кто останавливается на полпути. Что произошло? Ничего не произошло. Маша - это его судьба. Из-за неё он испытал такое ужасное утро. Но вот вечер на сей раз будет мудренее утра. Он молод и силен. Он сейчас же, немедленно встанет и поедет к ней, он будет с ней спать, он сделает ей предложение. И спокойно, уверенно пройдет через мостик со сломанными перилами. Он человек сильный и умеет добиваться своего. В жизни каждого человека бывают ситуации, требующие мгновенного верного решения. Пришел и его черед...
Аркадий встал, вытащил из тумбочки пачку "Кента" и закурил. По комнате струился ароматный дымок, голова слегка кружилась, и на душе у Аркадия снова стало спокойно... Не было никакого туманного утра, никаких силуэтов, только о н один знает про это утро, и больше никто. Никто и понятия не имеет, что он вообще выходил утром из квартиры в этот воскресный пасмурный день все спали долго, первые звонки от приятелей раздались уже часиков в одиннадцать, когда он уже был дома. Так что никто ничего не знает. А, кстати, с а м-т о о н ч т о-н и б у д ь з н а е т?!!! Да ничего он не знает, не было ничего, спал он с вечера.
Аркадий всю жизнь честно признавался себе самому, что он слегка трусоват, робок и, в общем-то, не стыдился этого. Не всем же быть героями и храбрецами. А вот теперь он почувствовал, что он достаточно смел и силен и способен в этой жизни перешагнуть через многое. Лиха беда - начало! Только думать обо всем надо правильно, логично, не уклоняться в сторону, не искать дороги в тумане, не вздрагивать от неясных силуэтов в окне... Все! Хватит валяться! Сейчас он встанет, оденется и спокойно поедет к ней на дачу.
Когда Аркадий стал одеваться, он обнаружил, что и куртка его, и джинсы, все в засохшей грязи и прилипших к грязи листьях. Он не стал все это чистить, надел брюки, вельветовый пиджак, плащ. И вышел.
По пути купил две бутылки шампанского, торт, букет гладиолусов. И отправился навстречу своему счастью. Он был спокоен, сердце билось ровно. И на окружающих людей смотрел как-то по иному, глазами сильного человека...
Спокойно перешел он через мостик со сломанными перилами. Шел девятый час вечера, прогуливались одинокие дачники, горели фонарики. Пейзаж был не таким, как утром, не зловещим и туманным, а мирным и радующим глаз. Создавалось ощущение, что это совершенно другое место. Было тепло, дул легкий осенний ветерок. Проходя через мостик, Аркадий не озирался по сторонам, не глядел ни вниз, в черную реку, ни в сторону кустов, даже на скользкие листья под ногами он не обращал внимания. Просто вперед, и все... К н е й!
... Когда Аркадий постучал в дверь Машиной дачи, было около девяти вечера. Дом был теперь не таким, как в этом туманном сне, он был теплым и ласковым, уютным и гостеприимным. И теперь е г о силуэт будет в окне с внутренней стороны для того, кто окажется снаружи. Но и снаружи никого не будет! Он и она, теплый дом и любовь... Дверь открылась, и на пороге стояла красавица Маша в коротком бежевом кримпленовом платьице, туфлях на платформе, с распущенными каштановыми волосами, тонким запахом "Шанели" и нежной улыбкой.
- Здравствуй, - тихо произнес он.
- Здравствуй, - шепнула она и обняла его за шею. - Я так соскучилась. Заждалась уже.
Аркадий, не снимая плаща, крепко обнял Машу за талию. "Какая она вся теплая и мягкая", - подумал он.
- Маша, Машенька, дорогая моя, как я люблю тебя, - бормотал Аркадий, все крепче и крепче сжимая её.
- Тихо, что ты? Раздавишь, - нежно шептала она. - Погоди, разденься. У тебя плащ весь мокрый...
Она нежным движением отняла его руки от своей талии и стала расстегивать на нем пуговицы плаща.
Аркадий достал из сумки две бутылки шампанского, положил на стол торт, цветы, пачку "Кента".
Маша принесла из холодильника бутерброды с ветчиной и яблоки. Аркадий вдруг почувствовал, что дико хочет есть, только сейчас до него дошло, что у него за сегодняшний день не было во рту ни хлебной крошки.
Аркадий умело открыл бутылку шампанского, разлил по красивым хрустальным бокалам. Перед тем, как выпить, Аркадий, держа бокал в руках, долго смотрел на Машу, и она отвечала ему нежным взглядом. В её глазах он не видел ни тени раскаяния. И это почему-то очень нравилось Аркадию. А нравилось ему это потому что в его глазах тоже не было ни тени раскаяния. Она смотрела на него влюбленными, полными желания глазами. И он ничему не удивлялся, ни ей, ни себе. Он безумно устал от сегодняшнего дня, та много в себя вместившего. И хотелось ему только одного - отдыха души, тепла, любви...
- За наше счастье, - еле слышно проговорил Аркадий.
- За нас с тобой, - так же тихо ответила Маша.
Звякнули бокалы. Аркадий выпил шампанское залпом. Маша пила потихоньку, не отрывая взгляда от него.
Аркадий сам удивлялся себе, удивлялся тому, что после такого гнусного, темного, расплывчатого, как амеба, утра, у него хватает душевных сил на такой прекрасный светлый вечер, на спокойный разговор за бокалом шампанского, на нежную улыбку, на любовь... Ему просто хорошо, хорошо, и все...
- Я люблю тебя, Аркадий, - шепнула ему на ухо Маша и погасила верхний свет. Остался гореть лишь торшер, теплым оранжевым светом. - Я хочу быть твоей сегодня, сейчас, немедленно, - шепнула она ещё тише и села к нему на колени. Он положил ей руку на коленку и почувствовал, что робеет, боится пошевельнуть рукой. Пальцы словно оцепенели.
- Не бойся ничего, Аркадий, дорогой мой. Я твоя, только твоя и больше ничья, - шептала ему на ухо Маша и обнимала его, крепко прижимая его к себе. Ее распущенные каштановые волосы щекотали ему лицо, тугие груди прижимались к его телу. - Чего ты боишься? Ничего не надо бояться. Здесь никого нет, только мы одни. Мы можем делать все, что хотим...
Аркадий свободной рукой налил себе в бокал шампанского и залпом выпил, словно хотел этим решительным жестом стряхнуть с себя всю робость. И та рука, которая лежала на колене Маши, стала тихо двигаться вверх. Она дошла до конца платья, потом поползла выше. Когда пальцы почувствовали голую ногу выше чулка, Аркадий вздрогнул. Дрожь эту, внезапно возникшую, унять ему никак не удавалось, щеки его горели как в огне. Он стал пытаться снять с неё трусики, это ему никак не удавалось, руки дрожали, сердце стучало словно маятник. Маша сбросила с ног туфли, Аркадий снял с нее, наконец, трусики, взял на руки и понес к дивану. Положил нежно на диван и быстро стал раздеваться сам. Лег рядом с ней.
Горел оранжевым светом торшер. Маша во всей прелести была ему видна горящие румянцем щеки, распущенные каштановые волосы, задранное вверх платье, голубенькие резиночки от пояса, рыжеватые волосики между ног... Он гладил это место рукой, целовал неумело в губы, наконец, не в силах более терпеть, попытался войти в неё - она закричала, ей стало больно. Она оказалась девственницей, это было очевидно. Это даже озадачило его, ведь где-то, в глубине души он ей не верил, он же видел поцелуи силуэтов в окне. А вот оно как...
И все же сомнения оставались - разные есть способы для любви. Но по-настоящему первым мужчиной у неё стал он, Аркадий Корнилов, а не кто-то другой. При мысли о ком-то другом у Аркадия одновременно и мороз по коже пробежал и кривая улыбка бешеного презрения по лицу. Странное, неведомое доселе ощущение. Но все это было так - мельком, мимоходом. Главное - это было ощущение бешеного всепоглощающего счастья, которое он испытал, слившись с ней в одно целое. Маша была в постели наивна и очаровательна. Как же ему было с ней хорошо! Да и ей с ним тоже, такое подделать невозможно. Какая разница, в конце концов, что там было у неё прошлой ночью? Вот оно - настоящее. И смеется тот, кто смеется последним.
Первый любовный опыт был закончен. Красная от смущения Маша встала с дивана, одернула платье и пошла в ванную. А вышла она оттуда уже переодетая, в халатике. Как нежно она улыбалась ему!
Он привел себя в порядок, потом они пили шампанское, болтали, смеялись, а затем снова бросались в объятия друг другу, сплетаясь в единый бешеный клубок счастья и страсти. Он чувствовал себя опытным, он учил её премудростям любви. Ей было стыдно принимать те положения, которые он заставлял её принимать, но тем не менее, она подчинялась ему и вся отдавалась без оглядки. Они ни спали ни секунды где-то до пяти утра. Аркадий был сам себе поражен - насколько неуемным любовником он оказался, да ещё после насыщенного такими странными событиями дня... А, кстати, не благодаря ли этим пертурбациям в жизни вся его нервная система пришла в такую боевую готовность, что ничто не могло остановить его в его бешеной страсти?
Совершенно обессиленный, Аркадий, наконец, задремал. Заснула и она, положив голову ему на плечо. Мягкие каштановые волосы щекотали ему грудь. Было тихо и тепло. "Вот она - жизнь, вот оно - счастье", - думал он сквозь сон. Как он оказался прав, что приехал к ней, наплевав на туманное утро, на мостик со сломанными перилами, на грязь под ногами, на СИЛУЭТЫ...
...Чудесным было и наступившее утро. Маша проснулась первой, и пока Аркадий ещё спал, приготовила завтрак. Когда Аркадий открыл глаза, он почувствовал, что в комнате так вкусно пахнет. Он лежал и вспоминал вчерашний вечер, вчерашнюю ночь... Вдруг как ножом резануло воспоминание и о вчерашнем утре, но, словно назойливую муху, Аркадий отогнал от себя это воспоминание. В дверь вошла Маша с подносом в руках. Яичница с ветчиной, кофе, фрукты... Маша была во вчерашнем голубом халатике, свежая, румяная, так чудесно улыбающаяся своими белыми зубами...
- Доброе утро...
- Доброе утро...
Действительно, доброе. Как все замечательно! Они вдвоем, они фактически уже муж и жена. Позади у них такая великолепная ночь, впереди долгая счастливая жизнь...
Аркадий и Маша позавтракали, а потом вновь, как ни в чем не бывало, бросились в объятия друг другу. И утром, при дневном свете, все прелести любви казались ещё слаще, ещё прекраснее... Это был лучший день в их жизни, и дорого бы дал Аркадий за то, чтобы этот день повторился еще... Но жизнь дается человеку не только для наслаждения счастьем и любовью, а, в основном, для разрешения бесконечных больших и малых проблем, и лишь порой, как островки в океане, среди моря зла мелькают эти островки счастья, и полностью оцениваем мы их прелесть лишь после, плывя и плывя по этому бесконечному морю до той поры, пока волны времени не поглотят нас совсем...
3.
Весной 1974 года, когда начался ледоход, в Москве-реке был выловлен труп мужчины, чудовищно разложившийся. Он пробыл под водой несколько месяцев. Утонул человек осенью, труп поначалу зацепился за плот, а потом, когда река замерзла, перезимовал подо льдом. Весной выплыл. Погибший был в плаще, в кармане которого была обнаружена зажигалка с гравировкой: "Олегу Быстрову на память от его котика."
Олег Николаевич Быстров считался пропавшим без вести, на него ещё с осени был объявлен розыск. Опознать его было практически невозможно, но по плащу и зажигалке с гравировкой мать опознала его.
Олег был у неё единственным сыном, единственным близким человеком на Земле. Муж её вернулся с войны в сорок пятом, они пожили вместе несколько месяцев, а затем дали себя знать тяжелейшие военные раны, и он умер. Остался Олежек, появившийся на свет уже после смерти отца, в конце сорок шестого. Мать, разумеется, души в нем не чаяла и не могла надышаться на него. Он был естественным продолжением её мужа, единственной радостью в её безрадостной, горькой жизни. Рос Олег мальчиком сильным, крепким, но очень уж отчаянным. Дитя двора, дитя улицы - мать с утра до вечера отсутствовала - она работала на фабрике. Олег роз заводилой и драчуном. А лицом был до мельчайших деталей похож на Колю, её покойного мужа. Много она с ним намаялась, молила Бога, чтобы он хоть школу-то закончил, сколько раз Олег висел на волоске от исключения, то изобьет кого-нибудь, то окно разобьет, то учителю нагрубит. Но нет - вроде бы все обошлось, кончил школу, работал, получил водительские права, занимался спортом - боксом, борьбой, потом отслужил в армии. После армии поступил в институт. Дома он, конечно, бывал редко, гулял где-то, много выпивал, ему постоянно звонили разные женщины. Но это же все - мальчишество, думала мать, пройдет с годами - вот женится и остепенится.
Конечно, главным образом её тревожило другое - она своим материнским сердцем чувствовала, что с годами Олег стал все больше и больше отдаляться от нее, она понимала, что у него какая-то своя, непонятная ей, простой, трудовой женщине, жизнь, в которую он её никогда не пускал. Там была каменная стена. Она гордилась своим сыном - сильным, крепким человеком, но ей было очень больно, она со слезами на глазах вспоминала то время, когда он был маленьким и делился с ней всеми своими бедами и радостями.
Когда в октябре 1973 года он исчез без всякого предупреждения, мать долго не обращалась в милицию. Она считала это неудобным, неприличным, ведь Олег частенько не ночевал дома, иногда по два-три дня кряду. Она не спала ночами, каждую минуту поджидая сына, вздрагивала от любого шороха и стука, у неё сердце было готово выпрыгнуть из груди от каждого телефонного звонка. Она обзвонила всех известных ей друзей и подруг, но никто понятия не имел о том, куда уехал Олег в тот роковой вечер. Он был очень скрытен, не любил делиться с друзьями своими похождениями, победами над женскими сердцами, он был человеком не слова, а дела. Мать каждый вечер готовила ему ужин, по нескольку раз кипятила воду в чайнике, думала вот-вот придет к ней и все ей расскажет, и все будет хорошо. Но он все не шел и не шел. Она продолжала звонить его друзьям, она наизусть дрожащими пальцами набирала эти номера, и на том конце провода поначалу было волнение, потом недоумение, а потом кое-где и плохо скрываемое раздражение. Никто всерьез не верил, что с Олегом могло что-то случиться, а и тот, кто допускал это, вряд ли сильно это переживал. Олег был не тем человеком, о ком кто-то мог всерьез пожалеть - он был одиночка и никого к себе близко не подпускал.
Потом мать стала рыться в его вещах, в его тумбочке, в ящиках письменного стола, в книгах. То, что она обнаружила, совершенно потрясло её - в собрании сочинений Вальтера Скотта между страницами лежали многочисленные двадцатипятирублевые купюры. Она посчитала деньги - там было около восьми тысяч рублей, для неё немыслимая сумма. Она получала около ста пятидесяти рублей, во всем себе отказывала, чтобы купить Олегу новый костюм, ботинки, пальто. А тут... До неё со всей отчетливостью дошло, каким чужим для неё человеком был Олег, какая у него происходила своя жизнь непонятная ей, странная и, видимо, опасная. Деньги она припрятала, не тратя из них ни одной копейки. И продолжала ждать.
Ожидание это, пожалуй, было даже более страшным, нежели ожидание мужа с войны. Как это ни странно, но там было больше надежды. Там - народное горе, кровь, смерть, похоронки, но ведь не только это, были и взятые города, и победы, и огромная радость. А тут - какое-то сплошное ничего. Был человек, и нет его. Та же квартира, те же вещи, его аккуратно, по армейской привычке прибранная кровать, нераспечатанная пачка сигарет "Ява" на тумбочке, пепельница, раскрытая на середине книга Ницше "Так говорил Заратустра", которую, кстати, один из приятелей Олега попросил её при случае вернуть.
Да и потом годы уже не те. Тогда она была молода, было больше сил, и сколько она уже их отдала, работая, страдая, ожидая и дождавшись-таки мужа с войны. И для чего было это все? Для э т о г о ?!!! Пустота... Зловещая пустота... Можно поесть, попить чаю, включить телевизор, а его нет. Вместо него гнетущая тишина, изредка - визиты сердобольных соседей, жалкие слова утешения, которы тоже стали раздражать, помочь-то ведь никто ничем не мог, кроме слов. В милицию она таки обратилась, там её холодно упрекнули, что поздно, мол, обращается, так не положено. Один майор, правда, нашел и слова утешения: "Загулял, мать, молодой парень - найдется, жди... Может быть, на БАМ поехал за длинным рублем..."
Она ждала... Через месяц ожидания практически поседела полностью, дергаясь от каждого телефонного звонка, насильно впихивая в себя пищу, чтобы поддерживать силы. Для неё не было ни дня, ни ночи, она спала тревожным сном, когда придется... Тишина,четыре стены, капающий кран в ванной и огромное, всеобъемлющее ощущение тревоги и ужаса, пустоты и одиночества.
А потом на вокзалах и у отделений милиции опявились фотографии пропавшего без вести Олега Быстрова. Она панически боялась этих фотографий с казенным и очень страшным текстом. И фотография была на этих бумажках какая-то страшная, черная, он был там совершенно чужим, непохожим на себя, и в то же время она ясно осознавала, что это был он, её единственный сынок. Надежды на то, что Олег куда-то уехал, были призрачны и иллюзорны, она прекрасно отдавала себе в этом отчет, какой там длинный рубль, когда дома восемь тысяч лежат... Он мог только погибнуть. "Его больше нет на свете", подсказывало ей материнское чувство. Разрывая на куски свою душу, она смотрела его детские фотографии, где он был изображен голеньким в кроватке, на детском трехколесном велосипедике, побритый наголо в школьной форме. На них невозможно было смотреть, но и не смотреть было невозможно - это было все, что от него осталось.
Потом ей стало хотеться только одного - ясности, определенности, похоронила же она мужа через несколько месяцев после четырехлетнего ожидания, она бы и это выдержала, так ей казалось. Только бы найти его тело, похоронить по-человечески, чтобы можно было прийти хотя бы на его могилу, поплакать, помянуть.
Так и прошла эта ужасная зима, одним бесконечным черным днем одной мгновенной черной вечностью, одной черной зияющей раной...
К весне рана потихоньку стала затягиваться. Чего только не может вынести человек, сколько у него жизненных запасов? Она стала привыкать к этому ужасному состоянию вечного ожидания. И тут... раздался звонок. И это были вести об Олеге. Ее пригласили на опознание трупа. И вот это оказалось выше её сил...
То, что она увидела, видеть ей было нельзя. Поначалу она не узнала своего сына Олежку в этом разложившемся, позеленевшем и разбухшем трупе. Да это не он, это не мог быть он. Она вздрогнула, прикрыла глаз рукой и отвернулась. Но перед этим её взгляд упал на плащ покойного. Она убрала от лица руки... Да, это его плащ, вот в этом месте она своими руками ставила заплатку, когда он где-то упал и пропорол плащ. Выходит, э т о он, её единственный сынок, которого она одна, без мужа выходила, вырастила, у постели которого проводила бессонные ночи, когда он болел, которого за ручку привела в первый класс, которого так любила, так любила, так любила... Э т о о н!!! Это страшное месиво - о н!!! Это все, что от него осталось!!! Его убили, утопили!!! Гады!!! Сволочи!!! Убийцы!!!
Она больше не хотела и не могла ничего видеть. Подтвердила опознание трупа, и её увезли.
Она потеряла рассудок. Ее поместили в буйное отделение психиатрической больницы, она кричала, кусалась, царапалась, бросалась на всех, кто бы к ней ни подходил. "Это ты, ты убил его!!!" - кричала она каждому и пыталась вцепиться пальцами в его или её лицо. Из больницы ей не суждено было выйти, впереди были долгие годы дикого кошмарного существования. Так семья Быстровых перестала существовать.
Погибший был признан Олегом Николаевичем Быстровым, его похоронили за государственный счет, а через несколько дней после похорон из Монголии приехал племянник несчастной женщины, сын её покойной сестры. Он ни о чем не имел понятия и просто приехал навестить тетушку. Соседи ему все рассказали, он побывал в милиции, заехал и в психбольницу, где находилась она. Но ей уже ничего не было нужно...
... Во второй половине октября 1973 года счастливые влюбленные Аркадий Корнилов и Маша Полевицкая сидели в одной веселой компании. И вдруг кто-то заговорил об исчезновении Быстрова.
- Загулял, наверное, где-то Быстров, - предположил некто в кожаном. Он это дело здорово любит.
Несмотря на полумрак в комнате, Аркадий заметил, как побледнела Маша, как закусила она нижнюю губу и сжала кисть в кулак. Никто, кроме него, разумеется, не обратил на это никакого внимания. Потом она долго сидела, опустив глаза и, наконец, поглядела на Аркадия. Он находился в темной части комнаты, слегка освещенной зеленоватым светом торшера, Маша видела лишь его силуэт и размытые контуры лица Аркадия, глаз его не было видно, выражение этих глаз было ей неясно, так как они не сверкали ненавистью в этой веселой и оживленной комнате и н и ч е г о Маше не напоминали... Аркадий что-то говорил своему собеседнику, что-то легкое, шутливое. Слегка размахивал правой рукой с тонкими длинными пальцами. Обыденность ситуации, равнодушие присутствующих к сообщению об исчезновении Быстрова, спокойствие Аркадия все это казалось Маше противоестественным, так это не вязалось с важностью сообщения. Она понимала, что это известие имело огромное значение для и х жизни, для и х создававшейся семьи. Ей стало страшно. Захотелось домой.
Они шли по освещенному проспекту. Было довольно холодно. Чувствовалось приближение зимы, Маша была в пальто и сапогах, хотя и с непокрытой головой, Аркадий - в теплой куртке и кепке. Молчали. И молчание становилось напряженным...
- Куда это Быстров мог запропаститься? - как-то невпопад сказал Аркадий. - Не иголка, вроде...
Маша постаралась не глядеть Аркадию в глаза. Ей не понравилась эта фраза, слишком уж фальшиво прозвучала эта бравада. Лучше уж вообще бы ничего не говорил. Он её понял, понял её молчание в ответ на его фразу. Больше на эту тему разговоров не возникало. Об этом не говорили, об этом старались не думать. И потихоньку забывали, как о незначительной занозе в пальце, тем не менее, не рассасывающей занозе...
А затем приятные хлопоты захлестнули Машу и Аркадия. Под Новый Год Аркадий в черном костюме при галстуке явился с цветами в квартиру Полевицких на проспекте Вернадского, подошел к сидящим за столом и торжественно глядящим перед собой Ростиславу Петровичу и Полине Ивановне и объявил:
- Ростислав Петрович, Полина Ивановна. Я... мы... Мы с Машей любим друг друга. Мы с Машей решили пожениться. Просим, как говорится, вашего согласия и благословения.
Родители, разумеется, были готовы к подобному заявлению, и все же тревожно переглянулись. Ей же и восемнадцати лет нет.
- Мне через месяц восемнадцать, - словно в унисон их мыслям произнесла Маша. - А Аркадию почти двадцать два. Он через полгода кончает институт. Вы же все знаете.
- Но ты же ещё даже в институт не поступила, - сказала мать. - Пойдут дети. Как же ты...?
- Мама! Что сейчас об этом говорить? Мы любим друг друга и хотим пожениться. А там видно будет... Вы что, против?
- Да нет, дочка, что ты? - перебил Ростислав Петрович. - Разумеется, мы не против. Разве мы можем быть против твоего счастья? Мы Аркашу полюбили как родного сына. И очень уважаем его. Просто мама беспокоится, как же будет у тебя с учебой, это совершенно естественно... А вообще-то, мы за, конечно, за...
- Ну и слава Богу! - засмеялась Маша и поцеловала в щеку мать, потом отца. - Значит, все нормально!
Начались приятные хлопоты - все было впереди, все шло прекрасно. Возникли сомнения, где жить молодым. Аркадий постоянно бывал у Полевицких, так что, вроде бы, сам Бог велел им поселиться в этой уютной трехкомнатной квартире в отдельной Машиной комнате. Но тут неожиданно воспротивился Аркадий. Он считал, что, как настоящий мужчина он должен взять Машу к себе домой. У них с матерью двухкомнатная квартира на Профсоюзной, там надо все привести в порядок и поселиться там. Маша несколько раз был дома у Аркадия и познакомилась с его матерью Натальей Андреевной. Нельзя сказать, что они понравились друг другу. "Слишком красивая", - высказала она потом свое мнение Аркадию. Маша ничего не сказала, но и запущенная квартира Корниловых со снующими рыжими тараканами на кухне, и напряженное молчание матери Аркадия вряд ли могли произвести на неё приятное впечатление.
Однако, Маша ни единым словом не возразила Аркадию на его решение жить у него, а не у нее. Она, засучив рукава, взялась за квартиру Корниловых ещё до свадьбы. Они с Аркадием купили кое-какую мебель, новую посуду, Маша по-хозяйски вымыла и вычистила всю квартиру и даже под руководством будущей свекрови, и её комнату. С кухни непонятно куда бесследно исчезли её постоянные обитатели тараканы, зато появился уют, ощущение домашнего очага. И Наталья Андреевна поначалу решившая, что Маша слишком уж хороша собой, полюбила веселую приветливую девушку, они подружились, несмотря на полнейшее несходство во всем и ладили вплоть до самой смерти свекрови.
Свадьба состоялась в ресторане "Спутник" на Ленинском проспект, веселая, многолюдная, хлебосольная. Шла мягкая зима, февраль, падал пушистый снежок, а на дорогах была слякоть. На душе у жениха и невесты было тогда светло и тепло, и не знали они, какие испытания ждут их впереди. А разве кто-нибудь из нас думает о плохом, когда идет к свадебному столу в белом платье или черном костюме, разве не надеется на счастье и безоблачное будущее? Никогда! Только любовь, только счастье впереди...
А зачем, собственно говоря, думать о плохом в такие минуты, когда плохого в жизни и так хоть отбавляй?! Наоборот, не умеем мы ценить момент, счастливый момент, в котором находимся в данную минуту и который может так скоро пройти. И только потом, через годы, со слезами на глазах и с блаженной улыбкой на губах вспоминаем мы то немногое, истинное, радостное, которое нам довелось испытать, ведь только череда бесконечных горестей и страданий заставляет нас правильно оценить те чудесные волшебные мгновения счастья...
... Им никуда не довелось поехать на медовый месяц. Куда там, у Аркадия впереди была защита диплома, окончание института, распределение... Ничего, они в своей жизни ещё немало поездят по миру... Но и медовый месяц, тем не менее, они провели великолепно. Ведь, когда Аркадий возвращался усталый из института, там, дома была о н а, в домашнем халатике, в тапочках, уже приготовившая ему вкусный ужин. Он не ехал, а на крыльях летел домой после окончания занятий, ведь весь мир для него теперь - это только она и ничего больше...
Налаживался их быт, крепла их любовь, но Аркадий вдруг стал чувствовать, что всевозможные сомнения начинают все сильнее одолевать его. Что же все-таки было тогда, той ночью, с 8-го на 9-е октября прошлого года между Машей и тем, кто был с ней? Аркадий безумно любил её, он чувствовал, что и она любит его, видел, какая она преданная жена, какая она пылкая и страстная любовница, какой она верный друг. Эта вера позволяла ему быть вполне счастливым, потом он сам удивлялся себе, как это он умудрялся тогда быть таким счастливым, несмотря ни на что, несмотря на эту тайну, как черная кошка, пробежавшую между ними в самый пик их интимных отношений. Он боялся задать ей вопрос хотя бы полунамеком, потому что не хотел ответного вопроса. Ведь на этот вопрос он ответить не мог. Не только ей, но и самому себе. И единственным средством было не только об этом не говорить, но и не думать. СОВСЕМ НЕ ДУМАТЬ...
Как-то весной Полина Ивановна на даче сообщила, что в их поселке появился следователь. Как раз тогда Быстров из пропавшего без вести превратился в погибшего. Следователь расспрашивал обитателей поселка, показывал им фотографии Быстрова, не знает ли кто-нибудь этого человека.
- Наверное, и к нам зайдут, - сказала она. Маша вздрогнула, глядя на мертвенно-бледное лицо Аркадия, на его искривившийся рот, на расширившиеся зрачки. Правда, он быстро взял себя в руки. Когда они остались одни, он, глядя куда-то в сторону странным блуждающим взглядом, сказал ей:
- Машенька, если к нам придет следователь, тебе не надо говорить, что ты была знакома с Быстровым.
- Да? - переспросила она.
- Да, - подтвердил он таким голосом, что ей почему-то стало очень страшно. У неё мурашки пошли по телу. Голос Аркадия был какой-то тонкий, монотонный. - Да, не надо, - повторил он, продолжая глядеть в сторону.
Ей снова что-то вспомнилось, какой-то силуэт за окном, когда она глядела из окна дачи в предутренний темный сад. Мгновение, встреча взглядами, и словно молния сверкнула сквозь тонкие занавески...
- Хлопот будет меньше, - тихо добавил Аркадий уже своим голосом. Ведь не наше все это дело. - И вышел. А вернулся к ней через минут двадцать опять самим собой, бодрым и веселым.
На следующий день, в воскресенье, небольшого роста невзрачный человечек действительно зашел к ним. Это и был следователь. Поспрошал, показал фотографии.
- Первый раз вижу, - сказала Маша.
- Так..., - нахмурил брови Аркадий, держа в руках фотографию. Господи, да это же кажется Олег Быстров, - бодро произнес Аркадий. - Да, я его немного знал. Да, его вся Москва знала... Ну надо же...
И все.
Некоторое время после этого Аркадию и Маше стало как-то трудно находиться наедине друг с другом. Маша боялась глядеть в бессмысленные, какие-то пустые глаза Аркадия. Раньше такого выражения лица у него не было. Он словно очки надевал на глаза это выражения пустоты, чтобы люди, а самое главное, она не увидели в этих глазах нечто иное. Как же ей порой хотелось подойти к нему, обнять, рассказать ему обо всем, что тогда произошло, но она боялась. Ей совсем не хотелось, чтобы и он в свою очередь ей в с е рассказал. Даже эта неясность, эта неопределенность казались ей лучше, чем короткий и страшный ответ, как приговор, который обжалованию не подлежит. Ведь то, что было, вернуть невозможно. Ошибалась Маша, как же она ошибалась, что тогда, сразу же не рассказала Аркадию все, как бы она облегчила жизнь и себе и ему...
Сколько раз в её мозгу прокручивались события тех роковых дней...
... Когда Аркадий и Маша покидали кафе "Метелица", Аркадий зашел в туалет, а она в вестибюле охорашивалась перед зеркалом. Вдруг сзади она увидела подходившего к ней Олега. Он сунул ей в ладошку клочок бумаги. "Там мой телефон, позвони, коли скучно станет. Поговорим", - шепнул он ей и мгновенно исчез. Маша же подошла к урне и, не читая, бросила туда клочок бумаги...
... За день до отъезда родителей в Гагру, Маша сидела дома одна. Раздался телефонный звонок. Она взяла трубку.
- Добрый день, прекрасная незнакомка, - приветствовал её незнакомый мужской голос на том конце провода.
- Здравствуйте. А это кто?
- А вы угадайте.
- Не томите, мне некогда...
- Придется раскалываться. Вас беспокоит ваш несчастный должник, пленник злачного кафе "Метелица". Вы мне так и не позвонили, в чем я, кстати, ничуть и не сомневался, но, если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе.
- А откуда же вы узнали мой телефон? - удивилась Маша.
- Вы полагаете, это так сложно?
- Мне было бы сложно.
- Ну, вам-то ничего не сложно. Любой нормальный человек и сам бы вам дал свой номер телефона. Что я, кстати, и сделал.
- Но вы же сами говорите, что были уверены в бесполезности этого действия.
- Надежда умирает последней. Пришлось, однако, проявлять инициативу и вести следствие. Поспрошал общих знакомых, узнал вашу звучную фамилию, остальное, как говорится, дело техники.
- Это-то и впрямь проще пареной репы, а вот жить на свете, зная, что красивейшая девушка Москвы и области принадлежит не тебе, это совсем непросто. Вы меня-то поймите, - перешел он с баритона на интимный шепот. Как жить-то с таким грузом?
- Ну вы даете! - рассмеялась она. Поначалу его манера говорить забавляла её.
- Да шучу я. Просто я бы хотел встретиться с вами и вернуть долг. Я нынче платежеспособен. Грузил ночью вагоны с репчатым луком и гнилой капустой, и вот - я сказочно богат. И первым делом хочу рассчитаться с вами.
- Я же вам сказала - отдайте Аркадию.
- Но разве же вы не понимаете, - тяжело вздохнул Олег, - что это же только повод, чтобы ещё хоть раз в жизни поглядеть в ваши потрясающие карие глаза. Вы верите в любовь с первого взгляда? Так вот, это именно она...
- Я верю в любовь с первого взгляда. Но вот вас я с первого взгляда не полюбила. Так что вы позвоните кому-нибудь другому, где вас ждет взаимность.
- Не могу, - зашептал Олег. - Честное слово, не могу. Вы поглядите прямо сейчас на себя в зеркало, я уверен, оно где-то поблизости и честно скажите, может ли настоящий мужчина, увидев ваши глаза, ваши волосы, ваши... другие прелести, позвонить после этого кому-нибудь другому, например, своему двоюродному дедушке, рассчитывая там на какую-то взаимность? Ну? Посмотрите... А... Вот так-то...
Маша расхохоталась.
- Да шучу я все. Просто решил вас немного повеселить. Давайте, я просто подъеду и верну долг. Вы через полчасика дома будете? Я ведь и адрес ваш знаю и нахожусь не так уж далеко от вас.
- Нет, меня не будет дома, - опять нахмурилась Маша, раздражаясь его назойливостью. - Я через час уезжаю в...
... Как же она потом проклинала, стократ проклинала себя за то, чтобы в эту минуту вместо того, чтобы просто сказать "на дачу", произнесла название места. Человеку порой так дорого обходится глупость, что он и предположить бы такого не смог даже в самых мрачных прогнозах. На то она и глупость, чтобы совершать её, ни о чем не думая...
- А, знаю, - совершенно спокойно сказал всеведущий Олег. - Это по Киевской дороге. Да я там бывал неоднократно у своего приятеля. У вас там река, такой клев. Я там, помнится, щуку поймал, вот такую... Хороши места, сосновый бор, воздух... Вы там от моста справа или слева?
- Слева, - как завороженная, произнесла Маша. Да разве могла она подумать о том, что он и в самом деле приедет к ней на дачу?
- Ну а раз слева, то Эдика-то Заславского, должно быть, знаете?
Эту фамилию она не могла не слышать. Их дача была почти рядом с домиком Заславских. Правда, самого Эдика уже почти год как не было на свете, почила в бозе эта, не дожившая до тридцати полулегендарная личность, автомобилист, мотоциклист и драчун, наводивший ужас на весь поселок своим экзотическим образом жизни и обилием самых одиознейших знакомых. И после того, как Эдик умер от последствий очередной пьянки, в поселке стало гораздо спокойнее, лишь тринадцатилетний младший братишка Эдика лазал на их дачу воровать яблоки...
- А как же? Конечно, наслышана о нем. Только ведь он умер.
- Знаю, слышал, - голос Олега на том конце провода зазвучал серьезно. - Какой был парень! Только вот меры не знал! Мы ведь с ним как братья были. Так вы, что, рядом с ним живете? - равнодушным голосом спросил Олег.
- Через два дома, - сказала Маша, и это стало её окончательным промахом. На том конце провода воцарилось молчание. Абонент понял, что все, что нужно, он узнал. Поняла и Маша, что сказала лишнее. Но было поздно, слово не воробей, и тот, кто надо, поймает его на лету...
- Ладно, извините за звонок, Машенька, - спешил ретироваться Олег. Действительно, вы правы, отдам-ка я деньги господину Корнилову, раз уж вы решительно не желаете со мной встречаться.

Рокотов Сергей - Тайны подмосковных лесов => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Тайны подмосковных лесов автора Рокотов Сергей дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Тайны подмосковных лесов своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Рокотов Сергей - Тайны подмосковных лесов.
Ключевые слова страницы: Тайны подмосковных лесов; Рокотов Сергей, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Ночь даров