Гюго Виктор - Король забавляется 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Тут выложена бесплатная электронная книга Тень быка автора, которого зовут Войцеховская Майя. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Тень быка в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Войцеховская Майя - Тень быка без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Тень быка = 443.55 KB

Войцеховская Майя - Тень быка => скачать бесплатно электронную книгу



Сканирование, распознавание, вычитка — Глюк Файнридера
«Войцеховская М. Тень быка»: Центр «Нарния»; М.; 2005
ISBN 5-901975-20-0
Оригинал: Maia Wojciechowska, “Shadow of a Bull”, 1964
Перевод: А. Лейцина
Аннотация
Маноло Оливара ожидает самая славная судьба, которая только может выпасть испанскому мальчишке. Ведь он — сын знаменитейшего тореро города Арканхело, а возможно, и всей Испании, и конечно же, повторит судьбу своего отца. Все вокруг только и ждут, когда мальчику исполнится 12 лет и он впервые выйдет на арену, к ожидающей его славе. Но чего хочет сам Маноло? О том, как Маноло Оливар нашел свою судьбу и как помогли ему в этом его друг Хуан Гарсия, старый доктор, знаменитый комментатор корриды Альфонсо Кастильо и портрет отца Маноло из графской усадьбы, и рассказывает эта книга.
Майя ВОЙЦЕХОВСКАЯ
ТЕНЬ БЫКА


Глава 1
В девять лет Маноло осознал три очень важные вещи. Во-первых, чем старше он становился, тем больше был похож на отца. Во-вторых, он, Маноло Оливар, оказался трусом. А в-третьих, весь город Арканхело ожидал, что он вырастет знаменитым тореро, как его отец.
Никому не пришлось объяснять ему, что всё это правда. О его сходстве с отцом и о всеобщем ожидании знал и он сам, и весь город Арканхело. То же, что он трус, понимал только сам Маноло.
Незадолго до того, как ему исполнилось девять, он вырос на целых три дюйма. Неожиданно, практически сразу, он как-то изменился. Сильно похудел, нос вытянулся, а руки и ноги стали странно длинными, как у мальчика вдвое старше.
Люди на улице начали оборачиваться и обсуждать, как же он похож на отца.
— Глаза! У него точно такой же взгляд!
— Те же печальные глаза.
— Не только в печали дело. Это что-то большее. Таких глаз, как у Хуана Оливара, я больше ни у кого и не видел.
— А теперь у мальчика такие же.
— И нос у него отцовский: тонкий и длинный. Ну в точности!
— У того был самый длинный нос в Испании.
— А почему бы и нет? Он был самым храбрым, а у тореро длинный нос — признак храбрости.
— Хуан Оливар и с коротким носом был бы самым храбрым.
— Ну уж нет! Никогда не бывало храбрых матадоров с короткими носами!
— Ерунду говоришь. Я бы мог назвать хоть дюжину…
Тут начинался громкий спор, и Маноло становилось скучно. Да, нос у него был длинный, а это, получается, должно было быть признаком смелости.
— Посмотрите на его лицо.
— Точно как у отца. Вечно задумчивое такое.
— Цыганское лицо.
— В Оливарах нет цыганской крови.
— А лицо все-таки цыганское. Длинное, тонкое и смуглое.
— Он, небось, станет даже выше и худее отца.
— Жаль, если так. Быки будут казаться слишком маленькими.
— Если он вырастет очень высоким, его пошлют сражаться с самыми крупными быками в Испании. Каждый раз публика будет требовать для него всё более и более крупного противника.
— Пока его не пошлют сражаться с быками ростом чуть не с собор.
— С семилетками, в две тонны весом.
— Нет сейчас таких коров в Испании, чтоб телились двухтонными быками.
— Я тебе назову хоть двадцать ферм, где есть семилетки весом в две тонны. Самое меньшее в две.
— Ты одну назови! Одну-единственную! Вот лет сто назад — да. Но не сейчас.
И опять начинался спор, который мог тянуться часами, если не сутками.
— Он быстро растёт. Сколько ему в этом году?
— Не беспокойся, ему вот-вот уже будет двенадцать.
— Не торопите его. Он всего лишь мальчик.
— Как и Хуан Оливар. В двенадцать никто не мужчина. Даже тот, кто уже матадор, — не мужчина.
Люди всё время говорили о Маноло на улицах. Причём не за глаза, а прямо вокруг него, спереди, сзади и рядом, совершенно не беспокоясь, что он услышит или даже как раз стоит и слушает. Такой уж это город, Арканхело.
И тому была причина. Всегда люди боялись пяти бед: войны, эпидемии, наводнения, голода и смерти. Но больше всего другого — именно смерти.
Как бы то ни было, в Испании люди нашли способ обманывать смерть. Они зовут её к назначенному часу на бычью арену и заставляют встать лицом к лицу с человеком. Смерть — сражающийся бык, вооруженный собственными рогами, — погибает от руки тореро. А люди смотрят, как смерть лишают её прав.
У Арканхело был свой собственный убийца смерти, Хуан Оливар. Для жителей города он был героем и волшебником. Хуан Оливар воплотил их мечту: победу человека над смертью. Старая пословица «нет ничего нового под солнцем» больше не подтверждалась.
Но однажды их убийца смерти встретил быка, который отказался уступить своё право. И люди Арканхело, у которых отняли их гордость, отняли волшебника, потеряли своего героя. А когда они его потеряли, каждый день сделался точно таким же, как предыдущий и последующий.
И теперь город Арканхело ждал, потому что герой оставил им сына, и тот рос, чтобы вновь встать с оружием против смерти. Они ждали, что сын будет похож на отца.

Глава 2
Как бы Маноло ни старался, он не мог вспомнить своего отца. Ему было только три, когда бык по имени Пататеро пронзил правым рогом его сердце. Ему было три, когда однажды две смерти произошли почти в один и тот же миг — смерть отца и смерть его убийцы, быка.
То, чего он не мог вспомнить, было единственным, о чём помнил город Арканхело. Город не просто помнил, он жил легендой о Хуане Оливаре. Казалось, само его существование зиждется на истории, славе и смерти одного человека. Больше Арканхело ничем не отличался от других испанских городков. При жизни, а особенно после смерти Хуан Оливар создал город, живший его именем.
Иногда Маноло казалось, что раньше города просто не было. Куда бы он ни взглянул, всюду что-то оказывалось посвящено памяти человека, которого он не помнил. В домах портреты его отца хранили вместе с изображениями святых. В каждом кафе отец присутствовал на сотнях фотографий и десятках плакатов — сражающийся, ожидающий нападения, стоящий над убитым им быком.
На главной площади Арканхело огромная, выше любого дома, статуя его отца с быком смотрела вниз на красные коньки крыш. Тонкие руки отца держали мулету, и казалось, вырезанная из камня ткань полощется на ветру. Печальные глаза взирали туда же, куда указывала шпага — на опущенную голову быка.
Другая, почти такая же большая статуя, стояла на кладбище, отмечая могилу отца. Тут быка не было, только один отец, очень прямой и тонкий, на фоне неба. Глаза его были подняты, и Маноло, стоя на земле, не видел, печальные ли они. В правой руке отец держал бычье копыто, хвост и два уха; в левой — букет цветов.
И еще был музей, здание, где обитало наследие легенды. Здесь были книги об отце и все статьи, которые о нём писали. Здесь была копия картины, висевшей у них дома, — огромный, в натуральную величину портрет отца в красно-золотом костюме света, том самом, который был на нем в день смерти. Здесь была афиша, которую наклеили перед бычьей ареной Арканхело, оповещая о первой новильяде отца, когда ему было двенадцать.
И там же, в конце здания, в самом дальнем его конце, была голова Пататеро. Набитая. Почти живая. Пугающая в своей мощи: очень сильная шея, очень острые и длинные рога, открытые злобные глаза.
Маноло помнил, как люди Арканхело построили музей. Он был выстроен кирпич за кирпичом, каждый житель по очереди приносил по одному, длинная процессия одетых в черное людей с печальными глазами. То ли просто мама, то ли горожане заставили его стоять, ждать и смотреть. Так продолжалось весь день, он очень устал и уснул, потому что было ему только четыре, и он не знал ещё, что такое гордость.
Все, всегда и бесконечно говорили о Хуане Оливаре. О дедушке Маноло тоже говорили, но очень редко: хоть тот и был матадором, считалось, что он не был особенно хорош. Дедушка не умер на арене; он погиб на пожаре, опустошившем город, — умер, спасая своего сына Хуана. Но при жизни он сражался с быками. Он сразился больше чем с тысячей быков, — даже больше, чем его сын, — но вспоминали его только как отца Хуана.
Отец, которого Маноло не помнил, сделался первым и единственным героем для жителей города. Они знали обо всём, что он делал и говорил. Они знали глубину и ширину его ран. Они даже знали или утверждали, что знают, о чём он думал.
Особенно точно они знали, что о предназначении Хуана Оливара как великого тореро было известно с самого начала, с рождения. Им никогда не надоедало говорить об этом. Они постоянно повторялись, но всё-таки с удовольствием слушали при этом друг друга. И каждый что-то добавлял или отнимал от повествования в соответствии со своим собственным видением.
— Ему было не больше двух лет, — вспоминал кто-нибудь, — когда сеньора Оливар послала за Марией Альвар…
— В то время Марии было примерно сто три…
— Да нет, больше, не меньше ста пятнадцати.
— Не важно, сколько лет было Марии Альвар. Хуан едва родился, когда величайшая из когда-либо живших цыганка-гадалка…
— Поговаривают, что её способность так ясно видеть будущее происходила прямиком от сатаны.
— Кто знает!
— В то время в Гранаде жила цыганка-гадалка ещё получше.
— Кто? Флора? Да ну, куда ей до старой Марии! Кроме того, это Мария её всему обучила.
— Мария Альвар могла посмотреть на новорождённого и без карт, без звёзд, без чего бы то ни было рассказать вам, когда малыш пойдёт, когда заговорит, будет ли болеть и сильно ли заболеет…
— Когда она увидела Хуана Оливара, то упала на колени.
— Я там был! Знаете, что я подумал, когда она так сделала? Что, небось, маленький Хуан, когда вырастет, будет Папой Римским.
— И что Мария сказала?
— Ну это я как сейчас помню! Всё ещё стоя на коленях, она посмотрела на кроху и перекрестилась. "В двенадцать, не прежде, но в двенадцать, мальчик принесет Арканхело великую славу. Это будет на бычьей арене. Там он будет сражаться с первым своим быком и убьёт его. И будет продолжать убивать быков, пока жив. Этот город обретёт лучшего матадора Испании!"
— И больше ничего? Не сказала, что Хуан и думать не будет про корриду, пока не встанет перед первым своим быком?
— Нет, ничего такого не было.
— А кто-то мне говорил, что было.
— Ничего она больше не сказала. Думаю, она увидела его смерть, но не сказала ничего. Только то, что я повторил. Не больше и не меньше.
— Граф де ла Каса первым поверил старой цыганке. Он всё время брал Хуана с собой на корриду. И не терял мужества, когда мальчик не хотел в корриду играть.
— А сколько коррид видел Хуан Оливар до двенадцати лет?
— Двадцать пять, а может — и тридцать.
— Меньше!
— Меньше быть не могло. Больше — да, но не меньше.
— Не важно. Граф брал мальчика посмотреть, как сражаются с быками, а мальчик сидит себе и смотрит, без малейшего интереса.
— Граф никогда не сомневался, что Мария была права. Он просто ждал, пока Хуану Оливару не исполнится двенадцать.
— А как старательно он растил для мальчика быка!
— Он знал, граф-то, что мальчик заслуживает самого лучшего, что могло быть на его ганадерии.
— Быка для мальчика назвали Касталон, и он был одним из самых лучших, выращенных когда-либо графом.
После такого разговора кто-нибудь почти всегда принимался читать отрывок из биографии Хуана Оливара, написанной самым знаменитым комментатором корриды, Альфонсо Кастильо:
"Там, на весенней тьенте графа де ла Каса, Хуан Оливар, двенадцати лет, сделал свой первый выпад с плащом. Он вышел на арену с трёхлетним быком, и бык был мёртв через четырнадцать минут после первого выпада Хуана Оливара. На протяжении этих четырнадцати минут мальчик сражался, выказав редкое изящество, тонкое искусство и большую отвагу. Бык умер от шпаги, вонзённой так же спокойно и прекрасно, как вонзается всякая шпага, достигающая сердца быка. В двенадцать никогда не упражнявшийся и даже совершенно не интересовавшийся виденными им корридами Хуан Оливар был матадором. Так исполнилось предсказание цыганки".
Для людей Арканхело не играло роли, что в отношении Маноло никаких подобных предсказаний не имелось.
— Твоя мать не желала впускать цыганок в дом, — сердито сообщил ему кто-то однажды. — Мария умерла до твоего рождения, но Флора была ещё жива. Она хотела приехать и предсказать твоё будущее, но твоя мать была категорически против.
— Может, нам бы и пригодилась предсказательница, — добавлял кто-нибудь другой, — будь Маноло меньше похож на отца. Но все мы знаем, что он вылитый отец. И все мы знаем, что он вырастет точно таким же. Никто в Арканхело не думает по-другому.
Когда Маноло впервые услышал, как говорят, насколько он похож на отца, он пошел домой и встал напротив большого портрета. Он взял зеркальце с маминого туалетного столика и посмотрел сперва на отца, а потом на себя. Люди говорили правду, особенно про нос. Но если у кого-то нос длинный, а сам он не храбрый, что тогда? Разве длинный нос как-то помогает быть храбрым?
Ему было девять, когда он точно узнал, что не храбр. Два происшествия в один и тот же день убедили его в этом.
Как-то он шёл из школы с другими ребятами, и они заметили запряженный мулом воз, доверху нагруженный сеном. Сломалось колесо, и погонщик пошел за подмогой.
Остальные мальчишки забрались на воз; затем, визжа от восторга, они попрыгали вниз на траву около дороги. Прыгать было высоко, и, глядя на них, Маноло знал, что никогда не сможет заставить себя спрыгнуть с такой высоты.
— Маноло! Твоя очередь!
— Маноло ещё не прыгал, пустите его!
— Чего ты ждёшь?
Он слышал, как его зовут, и видел, что ему машут руками, но не мог сдвинуться с места. Вершина воза, казалось, достигала небес.
Хайме, его лучший друг, чей брат Хуан мечтал стать матадором, подошел и взял Маноло за руку.
— Что с тобой? — спросил он, внимательно вглядываясь в него. — Ты такое пропускаешь, это же здорово! Почти как птицей быть, как летать. А ты еще не попробовал.
Маноло не мог ответить. Горло его сжалось и стало жутко сухим.
— Давай, — настаивал Хайме, смеясь и таща Маноло за собой.
— Не… не хочу я прыгать, — ухитрился сказать Маноло, не дойдя до телеги.
— Почему? — удивился Хайме. — Почему ты не хочешь прыгать?
Тут-то и появился хозяин телеги. Он и мальчишки заметили друг друга одновременно.
— Убирайтесь! — закричал погонщик, кидаясь к ним с кнутом в руке.
Но мальчики уже бросились врассыпную. Они неслись по дороге, смеясь и крича. Убежали все, кроме Маноло.
— Убийцы! Разбойники! — вопил погонщик, потрясая кнутом вслед исчезавшим.
Маноло почти не обращал на него внимания.
Если бы погонщик не вернулся, думал он, его друзья, конечно, заметили бы то, что знал теперь он сам: он испугался, он трус.
— Вы мне сено раскидали! — продолжал погонщик. Маноло чуть не подпрыгнул и наконец-то обернулся к кричавшему человеку. — Вы, мальчишки, мне всё сено по дороге раскидали! И мула моего напугали!
— Я сложу ваше сено обратно, — предложил Маноло, чувствуя себя более скверно, чем когда-либо в жизни.
— Убирайся, пока я кнутом по тебе не прошёлся! — закричал погонщик, наклоняясь и подбирая рассыпанное сено.
Маноло хотелось, чтоб его выпороли. Он заслуживал порки за то, что испугался.
— Пожалуйста, разрешите мне помочь! — настаивал он.
— Ну ладно, помогай уж, — нехотя согласился погонщик.
Подбирая сено и укладывая его на воз, Маноло подумал, что верхушка вовсе не такая уж высокая. Но даже будь она так высоко, как ему казалось, он, сын храбрейшего из мужчин, не имел права испугаться.
Потом, медленно идя домой, он пытался вспомнить, когда ещё он, сам того не понимая, боялся и показывал это. Например, прошлым летом. Все, кого он знал, плавали или хотя бы учились плавать. Кроме него. Он не учился, потому что боялся. Он притворялся, что просто не хочет купаться. На самом-то деле он смотрел, как другие плещутся, смеются и ныряют, и завидовал им; но сам так и не попытался научиться плавать. Теперь он знал, он был твердо уверен — это потому, что он трус.
Ещё была история с велосипедом. Наверное, только он один во всей школе не умел ездить на велосипеде. Правда, своего велосипеда у него не было. Но многие владельцы велосипедов охотно одалживали их приятелям. А ему никогда даже не хотелось попробовать. Это тоже показывало, что он трус.
«Как же я жил столько лет, — недоумевал Маноло, — не зная, что я — величайший трус на земле? Это я-то, сын храбрейшего из мужчин?» От этого осознания его затошнило.
Получалось, что боялся он всегда. Всю жизнь, постоянно, всего на свете. Но что же делать теперь, когда он знает? Надо будет приспособиться это скрывать, пока… пока он не научится быть храбрым. Он знал, что научиться придётся и что начать надо немедленно.
В тот же миг, когда он принял решение, случилось второе происшествие. Маноло как раз переходил площадь, и неожиданно огромная чёрная масса устремилась прямо на него, почти сбив его на всей своей рычащей скорости. Он отпрыгнул от машины и опрокинулся в канаву.
Было четыре часа пополудни, и площадь была та самая, со статуей его отца посередине.
Мужчины, которые обычно целыми днями сидели за столиками перед кафе, были там, как и всегда. Упав, он услышал их смех.
— Маноло! Стой крепко, мальчик!
— Никогда не отпрыгивай назад! Никогда, слышишь?
— Удерживай позицию!
— Как твой отец! Он в жизни назад не отпрыгивал.
— Как не стыдно! Пообещай никогда так больше не делать.
Он встал, мечтая убежать и спрятаться навсегда. Но они заставили его сесть рядом с ними. Они угостили его мороженым и всё говорили с ним и говорили.
Их было шестеро, для каждого главным содержанием жизни была коррида, и все следили когда-то за историей его отца. Шестеро мужчин в чёрных костюмах и белых рубашках, они были очень похожи, похоже думали и похоже говорили. Шестеро мужчин, знавших всё о корриде и о Хуане Оливаре. Шестеро мужчин, часть целого города, ожидающего от сына Хуана Оливара, что он вернёт Арканхело былую славу.
Хотя он знал их, сколько себя помнил, Маноло не отличал одного от другого. Он знал, что зовут их по-разному, что лица у них не совсем одинаковые и что живут они не вместе. Но видел он их вместе всегда — они говорили, сидели, пили, курили, прогуливались и ждали. Все шестеро. Шестеро, видевшие его испуганным; шестеро, которым сейчас было неудобно, потому что они видели, как он отступил.
— Мы слишком надолго оставили тебя одного, Маноло, — сказал один из них.
— Давно пора, чтоб ты сам увидел, как надо поступать, если что-то бежит на тебя.
— Давно пора тебе увидеть первую корриду.
— Посидишь с нами у заграждения, это и будет твой первый урок.
— Сегодня!

Глава 3
До начала корриды оставалось полчаса. За это время шестеро мужчин отчаянно пытались рассказать Маноло всё, что они знали о бое быков. Но чтобы пересказать то, что они знали, потребовался бы не один день.
— Евангелистов было четверо, — сказал один из них. — Но чтобы записать всё, что надо знать о бое быков, хватило одного человека.
— Ты должен прочитать пятитомный труд Альфонсо Кастильо «О быках и мужчинах, с ними сражавшихся».
— Мальчик чересчур мал, чтобы читать Кастильо.
— Я много читаю, — робко вставил Маноло, не желая, чтобы его сочли чересчур маленьким.
— Пока просто слушай нас. Слушай и учись.
— В древние времена, особенно на Крите, разводили сильных и храбрых быков. Известно, что с такими быками стравливали львов. Позже человек стал меряться ловкостью с бычьей силой. Но в античную эпоху не было ни таких свирепых, ни таких больших быков, как испанские.
— Вначале, сотни лет назад, когда в Испании начал развиваться бой быков, это было развлечение только для дворянства. В результате тщательного отбора в быках развилась та необычайная храбрость, которой совершенно нет у других бычьих пород — только у тех, что происходят с нашего полуострова. Их отбирали за отвагу, а выбраковывали за миролюбивый нрав и трусость. Сейчас боевой и ручной быки схожи не больше, чем волк и комнатная собачка.
— После мы расскажем тебе, как различаются быки. У каждого есть свои особые свойства. Когда-нибудь, увидев входящего на арену быка, ты сможешь сказать или хотя бы догадаться, как он будет вести себя на протяжении битвы.
— Это займет время, но ты научишься.
— Ты научишься определять, чем быки отличаются и как надо обходиться с каждым, не только по правилам корриды, но и учитывая слабые и сильные стороны быка.
«Знал ли это мой отец?» — задумался Маноло. Знал ли его отец всё, чему он только должен научиться? Как будто прочитав его мысли, один из мужчин сказал:
— Когда твоему отцу было столько, сколько тебе сейчас, граф де ла Каса уже многому его научил. А чему он не научился от графа, его учил сам Альфонсо Кастильо.
— Вот бы Кастильо приехал в Арканхело и поговорил с мальчиком!
— Он не приедет. Он не ходит на корриды и ни с кем не говорит о быках. С самой смерти Хуана Оливара.
— Мы бы могли ему написать.
— Он не ответит.
— Мы теряем время. Мальчик всё ещё ничего не знает, он войдёт на бычью арену как турист.
— Будет жалеть зверя и вздрагивать при виде пикадора.
Они засмеялись, но потом посерьёзнели опять.
— Когда-то fiesta brava была дуэлью человека и зверя. Сейчас это неравный бой. Во-первых, быки гораздо мельче.
— Во-вторых, им часто подпиливают рога.
— Этого мальчику рассказывать не надо. Его быкам рогов не обточат.
— Что значит подпиливать рога? — спросил Маноло.
— Это преступление, на которое идут некоторые трусливые матадоры. Они заставляют служителей ганадерий укорачивать быкам рога, так что когда тот целится, то бьёт мимо. Храбрый бык сражается с другими быками на пастбище до того, как его пригонят на арену. Он умеет использовать рога, как боксёр — кулаки. Он целится и оценивает цель по длине своего оружия. А если оружие укоротить, он промажет точно на отнятую длину.
— Он всё ещё может боднуть тореро, но это будет куда менее опасно, чем если бы рога оставались нетронутыми.
— А заметно, когда рога подпилены? — спросил, передёрнувшись, Маноло.
— Туристы не замечают. Надо быть туристом, чтобы такого не заметить.
— Но тогда, — перебил Маноло, — что бывает матадорам, которые так делают?
— Штраф платят. Но те трусы, что дерутся с подпиленными быками, обычно прекрасно могут позволить себе эту трату.
— Довольно об этом. Как я говорил, сегодня в корриде меньше дуэли и больше искусства. У быка всё ещё есть сила, смелость и рога в качестве оружия. Человеку сила не нужна, но нужно немало храбрости, умение и изящество. Он подставляет тело под удар животного в тысячу фунтов весом и должен знать, как направить этот удар мимо своего тела. А в момент истины, когда он должен убить, он стоит один, открыв грудь рогам. И если эти рога дернутся вверх в этот самый миг — они вгонят в него смерть. Потому что рана в грудь почти всегда смертельна.
— Если он убивает честно, без обмана, то рискует, что удар придётся именно в грудь.
— Но некоторые обманывают. Когда так бывает, это видят все; даже туристам видно, что происходит обман.
— Не жди равной битвы. Бык должен умереть. Только иногда, очень редко, бык остаётся в живых. Если он вышел на арену и остался жить, причина может быть одна из двух: или он слишком труслив и, обесчещенный, встретит смерть вне арены, или же — так храбр, что и тореро, и зрители хотят сохранить эту необычайную храбрость в его потомках.
— Человек может жить и умереть по тем же причинам. Если он храбр — он, возможно, умрёт; если же он трус — то, может, и будет жить, но это жизнь в позоре. Или он может быть только ранен, как из-за храбрости своей, так и из-за ее недостатка.
— Ты должен помнить, что одной смелости мало. Тореро должен знать и понимать противостоящее ему животное. Каждое животное.
— Учиться придётся много, Маноло, но изучать ты будешь благороднейшее из всех животных. Нет прекраснее зрелища в животном царстве, чем взрослый бык в действии. По храбрости, гордости, величию и силе он не сравнится ни с кем другим.
Насколько видел Маноло, шестеро мужчин куда больше интересовались быками, чем людьми, которые сражались с ними. Что же до остального, у него кружилась голова от множества новых сведений. Голоса мужчин, казалось, сливались в один всё более настойчивый голос.
— Те, кто любит корриду, делятся на три группы. Есть туристы, которые не знают ничего или почти ничего. Это не обязательно иностранцы, они могут быть и испанцами, которые попадают на корриду раз или два в жизни. Ещё есть тореристы. Им интересен только тореро. Некоторые любят тех, кто красиво смотрится в костюме света; некоторые — тех, кто проделывает красивые и бессмысленные фасонные выпады, не выказывая ни умения, ни храбрости. И наконец, есть тористы, такие, как мы, — те, кто любит быков. Мы ценим только чистое искусство — способности быка и то, как его действия отражаются на умении тореро. С тех пор, как умер твой отец, нам почти не на что смотреть. Умирает коррида. Кто-то должен её воскресить.
Шесть пар глаз уставились на Маноло. Он почувствовал, что в каждой паре светилась та же надежда: что он, Маноло Оливар, однажды вернёт корриде искусство своего отца, — и опустил глаза в смятении и страхе, потому что чувствовал, что их надежды никогда не воплотятся в жизнь.

Глава 4
Когда они вошли, было пять часов дня и светило яркое солнце. Первое, что увидел Маноло, была не толпа, а большой песчаный круг, наполовину освещённый, наполовину тёмный. Пустой и тихий. Потом он увидел людей. Толпа была многоцветной и шумной. Люди ждали. «От них никуда не уйти, — подумал Маноло, — кроме как на спокойный и ровный песок». Ещё до того, как сесть, он уверился, что если отец когда-нибудь и боялся, то не сражения с быком, а этого кольца ждущих людей.
Маноло сел в окружении шестерых мужчин, гак что их было по двое с каждой стороны, а ещё двое позади. Он почувствовал, что в животе у него что-то сжимается, а горло пересыхает, и понадеялся, что на этот раз не боится, а просто волнуется. Он внимательно слушал мужчин, объяснявших ему, что именно он сейчас увидит, и надеялся, что они не узнают, насколько немыслимо для него, Маноло Оливара, стать хоть немного таким, как отец. По крайней мере, он надеялся, что они не узнают об этом прямо сейчас.
— Не вздумай жалеть быка.
— Он будет сражаться за свою жизнь и умрёт: в битве. Если бы ему дали выбор, он выбрал бы именно такую смерть: в страстном сражении, а не на какой-нибудь несчастной бойне, где он не сможет защищаться.
— И лошадей не жалей. Это неизбежное и уродливое зло.
— Бык должен боднуть что-то твёрдое, иначе не бросится на мулету. И еще он должен устать и опустить голову. Для этого и нужны лошадь с пикадором.
— Но помни: важнее всего бык. Следи за каждым его движением. Он — оркестр; тореро — только дирижер.
— Человек должен удерживать позицию. Ему нельзя убегать, как ты убежал от машины.
— Человеку отведены три задачи. Во-первых, управлять быком, овладевать его вниманием. Во-вторых, иметь чувство времени и ритма, завлекать быка плащом прямо перед самыми рогами, не давая ему до него дотянуться. В-третьих же, он должен удерживать позицию, не позволять себе отступить перед быком ни на шаг.
— Если всего этого не соблюдать, толку не будет.
— Бык атакует инстинктивно. Он бросается на плащ или мулету не из-за их цвета, а из-за движения. Человек должен так направлять ткань, чтобы быку хотелось снова и снова на неё бросаться.
Маноло услышал трубу, а потом — как заиграли пасодобль. Когда ему велели смотреть вперёд, всё началось. Толпа затихла, и только музыка играла, когда на арене появились люди и лошади. Сперва верховой.
— Альгвасил. Это представитель судьи на арене. Он подаст сигнал открыть ворота, через которые вбегает бык.
Потом вышли трое тореро, в плащах, — не тех, которыми работают с быком, а декоративных, тонких, — перекинутых через левое плечо и плотно обёрнутых вокруг талии.
Левую руку каждый их них приложил к груди, а правая свисала свободно.
— Старший, — не по возрасту, а по матадорскому опыту, — всегда идет справа. Младший — посередине.
— Все они прошли альтернативу, все — полноправные матадоры ; потому что коррида будет со взрослыми быками.
— Каждый сразится с двумя животными.
— Разве что быки решат иначе.
У матадоров был очень серьёзный вид. На мгновенье Маноло понадеялся, что они боятся. Но на их лицах не было страха, только какая-то серьёзная печаль.
— За каждым тореро идут его бандерильеро, а сзади — пикадоры.
— Те, кто работает для тореро, — это его квадрилья. Прямо под нами каждого ждёт свой оруженосец. Смотри!
Он увидел, как все трое высвобождаются из плащей и перекидывают их через окружающий арену деревянный барьер. Торжественная процессия всё приближалась, и в конце её шли тощие старики, и вид у них был такой, как будто они идут за гробом матадора.
— Это моносабиос, они чистят арену.
— А ещё часто спасают тореро жизнь.
Были и другие — ему объяснили, что это плотники, а за ними — погонщики мулов, которые утащат мертвого быка с арены.
— Бандерильеро могут одеваться только в чёрное с серебром. Так их отличают от тореро.
— Потом ты научишься отличать их ещё и по неловкости и страху.
— Не всегда. У иных тореро этого добра еще побольше, чем у их помощников.
Один из мужчин засмеялся, а вслед за ним — остальные. Тем временем процессия достигла барьера, прямо под ними, и разбилась о него, как волна.
— Каждый должен приветствовать судью.
Трое матадоров посмотрели наверх, на судейскую ложу, и вместо того, чтобы снять шляпы, в знак приветствия прижали их к головам.
Потом, не успел Маноло осознать происходящее, как старший тореро бросил ему свой плащ. Мужчины рядом с ним были в восторге. Они закричали, что этот тореро, Эмилио Хуарес, много раз сражался вместе с его отцом, а теперь узнал Маноло и оказал ему честь, подарив свой плащ. Маноло осторожно потрогал его. Шелковистый на ощупь, плащ был покрыт роскошной вышивкой. Рассмотреть его более внимательно Маноло не смог: сосед справа ткнул его локтем.
— Вот! Вот, начинается!
— Ворота, на ворота смотри!
Затрубил горн, и Маноло увидел, как медленно распахнулись ворота. За ними была только чёрная дыра. Вдруг что-то в ней зашевелилось и прыгнуло на арену; первый раз в жизни он видел быка! Чёрный и злобный, он бежал, легко неся по земле своё огромное тело и сверкая серебристо-чёрными мускулами. При виде его у Маноло захолонуло сердце.
«Телёнок!» — сосед Маноло, с лицом, искажённым от разочарования, сплюнул и принялся возмущённо свистеть вместе с остальными.
«Если это телёнок, — подумал Маноло, — хотел бы я посмотреть на его мамочку». Он тихонько улыбнулся собственной шутке.
Пробежав поларены, бык заметил растянутый перед ним лилово-жёлтый плащ.
— Это один из бандерильеро Хуареса. А вот и второй.
Бык бросился прямо на плащ, лежавший на песке; человек отдёрнул его прежде, чем в него вонзились рога.
— Хорошо бросается. Прямо и честно. Но ещё рано судить, есть ли у него пороки. Редкий бык бежит как по рельсам. Некоторые всегда бросаются прямо, но большинство виляет и сворачивает, вдруг останавливается или наклоняется, или предпочитает один рог другому.
Бык снова бросился прямо вперёд.
— Хорошо смотрится. Смелость и ловкость у него, видать, от матери. Но красота — от отца. Тот крупным быком не был.
Теперь из-за барьера вышел старший тореро, Эмилио Хуарес. Маноло смотрел, как он медленно идёт на быка, который уже заметил его и сорвался с места. Чёрная масса приближалась, бежала прямо на него, а человек, казалось, не осознавал присутствия рогатой смерти. Он стоял очень прямо, гордо и независимо, спокойно держа плащ обеими руками.
— Он очень близко его подпустит.
Как только бык поровнялся с плащом, человек не спеша отвёл его в сторону. Бычьи рога, казалось, задели бёдра человека, а его туша прижалась к человеческой груди. На мгновение двое слились в одно, и народ громко закричал «Оле!» , так же громко, как у Маноло стучало сердце. Снова и снова человек, бык и плащ проплывали мимо. Пена со сжатых бычьих губ разносилась ветром, а посеревшие вены на человеческой шее были с палец толщиной. При виде вен Маноло понимал и без объяснений: то, что выглядит таким лёгким, — невероятно трудно. А после пятого выпада человек собрал плащ вокруг себя в складки и заставил быка резко остановиться за своей спиной.
— Чем легче это выглядит, тем на самом деле труднее для исполнения.
— То, что ты сейчас видел, — это серия вероник с изящной завершающей полувероникой.
Глаза Маноло были прикованы к прекрасному животному перед ним. Чёрная масса его тела блестела и вздымалась. Бока у него были мокрые, а изогнутое оружие рогов заканчивалось грозными иглами.
— Видел бы ты, как проделывал вероники твой отец!
Пока они говорили, Эмилио Хуарес снова позвал быка, на этот раз торжествующим ! Ehe, toro! Слегка передохнувший зверь ринулся вперед, и снова человек и бык слились во второй серии вероник. Их танец был пронизан ужасом и храбростью: ужас олицетворяли крики «оле» из публики, а храбрость — движения человека и зверя. Этот танец восхитил Маноло. Забыв дышать, он наблюдал за разворачивавшимся перед ним волшебством; когда же оно прекратилось, когда бык и человек застыли, он вдруг понял, что хотел бы тоже так уметь, быть рыцарем в сияющем одеянии славы, и чтобы люди кричали от восхищения и страха. Впервые за этот день он был счастлив быть собой, счастлив, что так пугавшее его будущее вместит столько красоты.
— Он был очень-очень хорош, правда ведь? — спросил Маноло.
— Да, Маноло, тебе повезло. Ты видел первого своего быка и первые вероники, и что тот, что другие были очень хороши.
— Но вы же сказали, что это не бык, а телёнок!
— Он маленький, и поэтому менее опасен, чем крупный зверь, но в сражении он всё-таки прекрасен.
Когда он снова поднял глаза, от увиденного ему сделалось плохо. Бык боднул одну из лошадей, а пикадор вонзил в него пику. Кровь струилась по бычьему боку. Но он не издал ни звука, а продолжал налегать на лошадь и на оружие, уносившее его силы. Маноло опустил глаза, — казалось, ему самому больно.
— Быку от этого скорее даже лучше, чем хуже. Наконец-то он бодает что-то твёрдое.
«Но ему же ужасно больно!» — хотел закричать Маноло. Как же бык это терпит?
— Боли от раны он так и не почувствует. К тому времени, как она начала бы болеть, он уже не сможет ощущать чего бы то ни было.
Он увидел, как быка отгоняют от лошади. Тореро искусно вёл его медленными пассами плаща; человек заворачивался в ткань, а зверь уверенно следовал за ним, и оба были практически вплотную друг к другу.
— Смотришь на чикуэлины? — Маноло ткнули под рёбра.
Да, он смотрел, и танец смерти был тих и прекрасен. Но тут сверкнула на солнце кровь, бьющая струёй из глубокой раны, и снова ему захотелось кричать о том, что быку больно.
Бык снова бросился под удар пики, прямо вперёд, безразличный к боли. И Маноло понял, что учиться храбрости он должен у быков. Больше у них, чем у матадоров, потому что бычья храбрость границ не знает.
Трижды бык кидался под пику, и теперь уже публика зверю кричала «оле!»
— Un toro de bandera. Действительно, храбрый бычок.
Когда бык перешёл в тень, кровь уже казалась не красной, а просто влажной. Бык был постоянно прикован к парусящему плащу. «Он знает, что умрёт, — думал Маноло, — и готовится умереть так благородно и храбро, как этого ждут от него люди». Мальчику хотелось подбежать к быку, обхватить кровоточащую шею руками и защитить животное от новой боли.
— Эмилио сам воткнёт бандерильи, — сказал один из мужчин.
Когда человек позвал, бык побежал навстречу новой боли, на зазубренные палки. Но сейчас Маноло уже боялся за обоих: человек стоял, ожидая нападения, один в середине арены — ноги в густой тени, голова на солнце — вооружённый всего-то двумя палками. «Это его смерть!» — подумал Маноло. Бык ринулся вперед и, казалось, наконец ударил человека. Но он промахнулся, и человек медленно отошёл от зверя, который на несколько мгновений перестал замечать что бы то ни было, кроме вонзившихся в него крюков.
— В работе с бандерильями важны четыре вещи: выпрямился ли человек, как он их втыкает, насколько он в это время близко к рогам и высоко ли он поднял руки.
«Они что, ждут, что я всё это запомню?» — удивился Маноло. Хоть бы спрашивать потом не стали, чтобы проверить, чему он научился.
Теперь Эмилио Хуарес вернулся в кальехон — проход между сиденьями и ареной. Он как раз вынимал шпагу из ящика, который держал его оруженосец, и поднимал красную мулету.
— Сейчас он посвятит быка.
Эмилио Хуарес вышел на арену, держа шляпу в руках. Он поклонился судье, а потом посмотрел прямо на Маноло, протягивая к нему шляпу.
— Этого благородного зверя я посвящаю тебе, сын Хуана Оливара. Пусть его отвага научит тебя тому, чему не может научить человеческая храбрость.
— Лови, — шепнул один из мужчин.
Тореро повернулся и бросил шляпу назад, к Маноло. Он поймал её; вся публика смотрела, как он покраснел.
— Это большая честь, — сказал один из мужчин.
— Что мне надо делать? — прошептал Маноло.
— Если бы ты был постарше, должен был бы что-то подарить матадору.
— Просто держи её до конца сражения и надейся, что посвящение не окажется напрасным.
Маноло вцепился в бархатистую ткань шляпы, молясь за обоих, человека и быка, прося, чтобы их общая храбрость научила его гордости и отваге.
Мужчины рассказывали ему о том, как важна фаэна, заключительная часть корриды. Человек на арене один; есть только он, да бык, да красная мулета, да спрятанная под ней шпага. Решается судьба обоих, быка и человека.
— Мулета — это только полмишени, она вдвое меньше плаща.
— А если её в левой руке держать, то ещё меньше.
— Вот сейчас-то человек и будет смотреть прямо в лицо смерти.
Задержав дыхание, он следил, как Эмилио Хуарес подставил себя быку, давая ему выбор между собственным телом и клочком ткани. И всё-таки человек оказался так искусен, что бык выбрал ткань.
Маноло отчаянно хотел понять, как же возможно играть с быком, который теперь не просто принимал от человека смерть, а бросался смерти навстречу, выставив рога. С каждым выпадом тореро становился всё смелее, и тишина прерывалась криками «оле!» Сам того не замечая, Маноло тоже кричал в лихорадочном восторге.
И вот это случилось: человек зашёл слишком далеко на территорию быка — и оказался у него на рогах, а потом в воздухе; его конечности безвольно свисали, как у тряпичной куклы. Маноло завопил от ужаса в тот миг, когда рога настигли тореро. Однако человек удивительным образом приземлился на ноги.
— Повезло ему.
— Но он должен был обратить внимание, что у быка здесь кверенсия.
— Мы тебе расскажем про территории быка и человека…
Но Маноло их больше не слушал. Ему представлялось невероятным, чтобы человек продолжил выпады после того, что чуть не закончилось его смертью. Ему ринулись на помощь, но он заставил себя выпрямиться, гордым жестом отсылая помощников и снова предлагая себя быку для атаки.
— Момент истины!
— Закалывание!
Маноло увидел, как бык стоит, опустив усталую голову, на слегка пошатывающихся ногах, тоненьких, словно палки, а кровь всё еще сочится у него из холки. Эмилио Хуарес прицелился, поднял шпагу к глазам и двинулся вперёд, на склонённые рога. Казалось, он между ними; а потом шпаги не стало, только её красный эфес торчал из сильной бычьей шеи. Рука человека медленно направила быка в сторону, — и прежде чем она дошла до бычьей спины, зверь осел на землю — сперва на колени, потом на бок. Смерть наступила очень быстро, быстрее, чем до него добежали другие люди, один из которых вонзил ему в нервный центр короткий нож.
То, что показалось Маноло длиной в жизнь, продолжалось всего двадцать минут.
Потом всё закончилось; лишённого ушей и хвоста быка утащили под крики публики, махавшей белыми платками. Маноло едва слушал шестерых мужчин, разбиравших великолепное закалывание. Он снова пришёл в ужас от мыслей о будущем — о других быках, других матадорах и самом себе.
И в этот момент, посреди его ужаса, мигнула фотовспышка. В одном из кафе висела фотография отца, сделанная на трибуне, когда тому было лет восемь-девять. Но отцовские глаза были серьёзны и печальны, страха в них не было.

Глава 5
С этого всё и началось. Теперь самое меньшее дважды в месяц его водили на бои быков. По воскресеньям — в Кордову или иногда в Севилью; а по четвергам, если в Арканхело была коррида, он возвращался на прежнюю деревянную лавку, всегда ту же самую, где он сидел в самый первый раз. И мужчины постоянно были рядом.
Иногда, очень редко, их было только двое; но чаще всего — шестеро, и на каждом был чёрный костюм и белая рубашка с пятнами пота.
— Сегодня смотри только на ноги матадора. Смотри, как крепко они упираются в землю. Видишь? Он не переносит вес с ноги на ногу. Так что если бык его заденет слегка, равновесия он не потеряет.
В другой раз:
— Ни на что больше не обращай внимания, — только на то, как бросается бык. Как только откроют ворота, следи, выбежит бык прямо или в сторону вильнёт. А когда в центр бросят плащ, посмотри, который рог у него рабочий.
И снова:
— Всё, что ты должен увидеть с этим быком — как он нападает на плащ. Наблюдай за человеком, быком и плащом — за всеми тремя одновременно. Следи за руками человека. Видишь, как он держит плащ, видишь эту хватку?
— Сегодня главное — самый последний момент. Смотри внимательно. Смотри, как высоко тореро поднимаются на цыпочки и как они глядят вниз, вдоль шпаги. Мишень очень маленькая. Нужно старательно целиться, чтобы хорошо убить.
Он учился. Учился потому, что знал: однажды сама жизнь его будет зависеть от этих знаний. Он заучивал выпады и запоминал сотни примеров и дюжины правил. Его учили отличать глупость от смелости и вычурность от искусства. Он был хорошим учеником; мужчины знали это и были рады. Но случались и споры.
— Завтра я принесу ему плащ.
— Не надо! Пусть он и не касается плаща. Чтобы всё было, как с отцом.
— Но плащ-то! Пусть мальчик поиграет, потренируется, пока учится. Я же не мулету ему дам, а просто плащ. Что за беда, если ребёнок попробует?
— В двенадцать. С быком. В первый раз.
— Как отец. Всё должно быть, как у его отца.
— Но о нём-то не было предсказаний! Мы должны всё возможное сделать, чтобы помочь мальчику!
— Нет!
Это был привычный спор. Он и раньше его слышал; чуть ли не с тех пор, как он вообще что-либо помнил, спорили всегда об одном. В четыре ему пытались дать носовой платок, потом скатерть, после — пиджак со взрослого плеча, и всегда разгорался тот же спор. Пусть всё будет, как у отца. Чтобы первый раз был с быком. Не раньше, чем ему будет двенадцать. Ни он, ни они не узнают заранее, есть ли у него хоть какие-то способности, предназначены ли его руки, как отцовские, для искусства корриды.
Снова и снова ему напоминали:
— Тореро должен работать мужественно, умело и красиво. Но главное — мужественно.
— Трусливые тореро встречаются редко. Вот разве что Зараза и Петух. У них дерзость была вместо мужества. Когда они хотели, и были в настроении, их дерзость можно было и за мужество принять. Оба умели работать, и работать красиво; храбрыми они были, но без той гордости, которая храбрость превращает в мужество. Они оба были цыгане и сражались как цыгане, когда замечательно, а когда вообще никак.
— Помни, Маноло: без мужества никто хорошо сражаться не может. Хотя сражаться мужественно и плохо — это возможно, и ещё как!
— Трусость всегда увидят. Нет такого места, чтоб её в себе спрятать.
Так оно и было. Много раз он очень ясно видел страх на лицах тех, кто выходил драться с быком, — и был освистан. Стыд пригибал их к земле, в глазах было отчаяние; и Маноло вновь и вновь давал себе слово лучше умереть, чем показать, что боится.
Но чем больше коррид он видел, тем твёрже убеждался, что сам никогда не сможет встать с быком лицом к лицу, проделать с ним все, что подобает и убить его. Особенно убить.
Сперва, только начав ходить на корриды, он надеялся, что мама не разрешит ему становиться тореро. Но вскоре надежда испарилась. Как-то он подслушал разовор мамы с тётей:
— Судьба его такая. У меня сердце разбито с тех самых пор, как он мальчиком родился.
— Мы все молились, чтобы ты родила девочку.
— Бог судил иначе. И ничего тут не поделаешь. Маноло со временем придётся выйти и противостоять этому животному.
С тех пор, как его отвели на первую корриду, мамино лицо сделалось особенно печальным. Она стала дольше прижимать его к груди перед сном, а ночью он слышал, как она вздыхает, а иногда и плачет.
— Ты должен быть благодарен, — говорила она ему, — что эти люди столько для тебя делают. Они учат тебя всему, что знают сами, а о нашей испанской корриде они знают больше всех в целой Испании. Они всегда были очень добры к нам. Когда погиб твой отец, они пришли и сказали, чтоб я никогда не беспокоилась о деньгах, пока мы с тобой живы. У отца твоего, как и у любого тореро, деньги в руках не задерживались, хоть и было их очень много. Этого ждут от матадоров — щедрости и глупости. Но друзей он оставил, и они постоянно помогали нам. Каждый год эти шестеро мне что-то давали. А теперь они отдают тебе своё время. Ты должен быть благодарен.
Он и был благодарен. Они даже стали нравиться ему, несмотря на то, что были так нетерпеливы, и всегда сердито кричали, и постоянно курили. Люди они были хорошие, и всё, что они хотели от него, — это воплотить их мечты. Но он был уверен, что именно этого-то для них сделать и не сможет.
Поэтому он начал тренироваться. Маноло знал, что никак не сумеет запомнить всего, что они ему говорили, но чувствовал, что нельзя их полностью разочаровывать. Пусть он может умереть от ужаса, но должен уметь двигаться, уметь подманить быка, хотя бы притвориться, что в свои двенадцать лет хоть немного похож на отца.
Он нашел плащ и мулету. Не отцовские, те были в музее, а дедушкины. Они были сложены в ящике в шкафу. С ними лежали несколько фотографий с маленьких бычьих арен и средство от моли. Маноло стало грустно, потому что на дедушкиных фотографиях было очень мало публики. Ещё там лежало несколько афиш с его коррид, — и только это и осталось от дедушкиной матадорской жизни.
Маноло упражнялся по ночам, когда мама засыпала и не слышала, чем он занят. Приходилось настежь открывать окна, чтобы выветрился запах средства от моли. Он не решался даже свечу зажечь, и работал со слишком тяжёлым для него плащом при свете луны. Он пытался добиться того, чтобы плащ легко скользил перед воображаемым быком. Он старался двигаться медленно и контролировать каждое движение. Сперва он знал, что всё делает не так; и когда через несколько недель у него вроде бы вышла правильная вероника, он с трудом сдержал торжествующий, радостный вопль.
По утрам Маноло было не по себе. Глаза у него были красные, и спать хотелось так, что в школе он едва не падал головой на парту. Он боялся, что всё откроется.
В ту ночь, когда он решил попробовать фасонные выпады с плащом и убедился, что они гораздо легче, чем вероники, он впервые улыбнулся. Он решил тренировать все выпады, которыми тореро отвлекают быка от лошадей, — а ещё пытаются превзойти в них друг друга, — гаонеры, реболеры и марипосы.
Ему нравилось смотреть, как весело вздувается плащ. На протяжении недель он был всерьёз доволен своим искусством в таких выпадах. Но потом, однажды, когда он на корриде похвалил тореро, у которого они хорошо получались, один из мужчин сказал:
— Фасонным выпадам тебе учиться ни к чему. Толку с них никакого, и тебе они не понадобятся. Серией вероник быка тоже можно от лошади отвлечь. Твой отец всегда именно так и делал. С плащом — вероники и полувероники, а с мулетой — натуралес, то есть собственно приёмы, и те, которыми их завершают. Всего четыре. Всего четыре, — и он был велик. А убивал! О, как он убивал! Лучше, чем кто бы то ни было до или после.
Теперь Маноло больше не улыбался по ночам. Он старательно упражнялся в самых трудных выпадах, тех самых, в которых так хорош был его отец. Уже вероники и полувероники были достаточно трудными, потому что требовали точности в движениях. Но вот мулета ! Он отчаялся когда-нибудь справиться с этой красной тряпкой. С плащом-то, думал он, каждый может убедить всех, что всё делает как надо, но как же заставить мулету выглядеть как положено? Она казалась совершенно бесформенной и безжизненно висела у него в руках. Она тоже сражалась с ним, и не подчинялась, как плащ, а вынуждала его почувствовать себя нелепым. Как же он может хоть чего-то стоить, если не умеет хорошо владеть мулетой? В конце концов, это ведь и есть фаэна, последний и самый важный этап сражения. Фаэна и, конечно, закалывание.
Заколоть быка. Он всё ещё не мог понять, как даже бесстрашные люди могут дойти до такой степени храбрости. Он не верил, что когда-нибудь сможет сам убить быка, — ведь даже когда на его глазах прихлопнут муху, он чувствует, что ей больно. Но он нашёл палку, длинную и прямую, как шпага, и придумал способ упражняться в закалывании. Он высовывал краешек носка из приоткрытого ящика комода и целил в него своей палкой, держа её так, как тореро держат шпагу, пока не стал в этот носок попадать. Мишень не должна была быть больше квадратного дюйма. Он старался красиво приподниматься на носках и целиться прямо и уверенно, ничего не видя вокруг, кроме носка, белеющего в лунном свете или почти неразличимого в тёмные ночи.
Время пролетало очень быстро. И Маноло начал обретать уверенность в собственных силах. Он даже стал думать, что те мужчины не совсем напрасно мечтали, что он станет таким же великим тореро, как отец. Так он думал в те дни, когда всё было хорошо. Но бывали мгновения, когда он во всём сомневался, и тогда начинал упражняться с новой силой. Он пытался учиться и другими способами, например, подходил близко к проезжающим машинам; но всегда слишком боялся оказаться так близко, как ему представлялось нужным, хоть и научился не отпрыгивать. Он купил маленький резиновый мячик и почти постоянно держал его в правой руке.
— Мой брат Хуан в правой руке всегда держит мячик, — рассказал ему Хайме. — Он узнал, что это самый лучший способ разрабатывать руку, которой держат шпагу. Если всё время его сжимать, рука со шпагой будет сильной и крепкой.
Маноло больше не ходил, а только бегал, причём чаще задом наперёд, чем просто так, потому что этим способом брат Хайме укреплял себе мускулы ног. Еще Маноло нашёл дерево, чьи ветви нависали над рекой, и заставил себя спрыгнуть. Плавать он по-прежнему не умел, но научился дотягивать до берега, бросившись с высоты в воду.
Всё это он делал один, тайком, боясь, что его за этим застанут. Он всё ещё знал, что он трус, но и не забывал, что пытается преодолеть свою трусость.
В свои десять лет, как и все в Арканхело, Маноло Оливар ожидал того дня, когда, через два года, встанет перед первым быком. Как отец.

Глава 6
Без малого весь год граф де ла Каса проводил во Франции. Он приезжал в Испанию только ранней весной, на ежегодную тьенту. Граф был старик, почти семидесяти лет. Высокий, с очень прямой осанкой, он всегда исключительно осторожно нёс своё тело, словно бы чувствуя, что это вещь очень и очень хрупкая. У него были близко посаженные чёрные глаза с каплями огня в самом центре.
Каждый год, приехав в Арканхело, за несколько дней до тьенты, он звал к себе Маноло. Они встречались в кафе — скорее мемориале Хуана Оливара, чем ресторане или баре. Пока Маноло был маленьким, его водила мама. Сейчас, в десять, он пошёл один. В этот раз ему не пришлось напоминать, чтобы он надел чистую рубашку и пригладил волосы. Ему почти что не терпелось увидеться со стариком. Он хотел позадавать ему вопросов, особенно — о том, как пробуют животных. И ещё он хотел выяснить, чего именно от него ждут. Он знал, что крайне необычно сражаться с быком и убить его во время тьенты, потому что пешим положено пробовать только коров, в то время как быками занимаются конные. Из-за предсказания цыганки у графа был специальный бык для его отца. Но может быть для него, Маноло, у него будет только корова, поиграть. Если от него не ждут, что он убьёт быка, с надеждой думал мальчик, может быть, в конце концов он их не разочарует. Получится почти не хуже, чем у отца в тот, первый раз.
Встреча проходила по давно установленному ритуалу. Сперва они пожали друг другу руки.
— ?Que tal, Маноло? Как поживаешь?
Голос у графа не изменился: он всё ещё был резким и исходил из самой глубины тела. Руки были, как тонкая бумага, так что собственные казались Маноло большими и липкими.
— Пошли, — сказал граф, взяв Маноло за руку и подводя к бару. — Что будешь пить, манзанилью?
Маноло покачал головой.
— Ах да, забыл! — смеясь, воскликнул граф. — Содовой воды для молодого человека, — попросил он бармена.
Пока они ждали, граф, держа Маноло за руку, спрашивал, сколько лет ему исполнилось в этом году. Подали напитки.
— За всех храбрых быков! — провозгласил граф, поднимая бокал и чокаясь с Маноло.
Всегда было так. Каждое слово, каждый жест повторялись год за годом.
— Так как ты сказал, сколько тебе теперь?
Маноло было жарко и неуютно. Он проглотил сладкую жидкость и ответил, глядя вниз. Ему нравилось смотреть на пол, где лежали розовые панцири креветок вперемешку с опилками.
— Как дела в школе?
— Замечательно, — ответил Маноло, начиная ногой сгребать панцири креветок в кучку.
— А мама твоя как поживает?
— Очень хорошо, спасибо.
Другой ногой Маноло принялся сгребать опилки во вторую кучку. Раз ноги были заняты, он мог и глаза отвести от графа, и смущение как-то уменьшалось.
Ежегодная проверка быков была в апреле, а день рожденья Маноло — только в августе. Он был уверен, что они подождут, пока ему не будет по-настоящему двенадцать и не пойдёт тринадцатый, прежде чем послать его на графскую тьенту. Так что когда граф снова спросил его, сколько ему лет, он ответил, глядя на две аккуратные кучки панцирей и опилок:
— Мне только через год в августе будет двенадцать.
— О!
Граф был удивлён. Он сделал большой глоток вина, и Маноло, подняв голову, увидел на лице старика разочарование. «Нечему тут удивляться, — сердито подумал Маноло. — Он прекрасно знает, когда я родился. Он знает, что мне ещё полтора года до двенадцати. Все они знают. Уж конечно, они не заставят меня сражаться, пока мне по-настоящему не исполнится двенадцать». Эта мысль пришла, как кошмар. «Они же твердо решили, — в отчаянии думал он, — что он всё сделает, как отец. Отцу было двенадцать, а не одиннадцать. Может, к двенадцати он тоже будет готов».
— Мальчик очень вырос за этот год. В воскресенье он был на двадцать пятой своей корриде.
Это сказал один из шести мужчин, которые всегда присутствовали на таких ежегодных встречах. Повернулся к графу и сказал.
— И как они тебе? — спросил у Маноло граф. — Нравятся тебе корриды, которые ты видел?
— Очень нравятся. Почти всегда.
Он был рад, что сменилась тема. Они не заставят его делать всё иначе, чем отец. У него ещё будет время, полтора года, а на самом деле — два.
— А если не нравятся, то почему? — спросил старик.
— Мне не очень нравится, — тихо ответил Маноло, чтобы шестеро мужчин не услышали, — если быки трусят или бьют исподтишка, и если матадоры плохие.
Граф засмеялся неожиданным коротким старческим смешком.
— Раз он должен стать таким же великим, как его отец, пусть начнёт пораньше. На следующий год.
Это снова вмешался один из шести мужчин (Маноло не видел, кто именно), громко и ясно, прерывая тишину в кафе, последовавшую за графским смехом.
— А ты как думаешь? — граф обнял Маноло за плечи, когда тот с отвращением пнул горку опилок. — Как ты думаешь, ты будешь таким же великим, как твой отец?
Маноло облегчённо вздохнул. Граф не обратил внимания на этого выскочку. Всё будет хорошо.
— Ты будешь таким же великим, как твой отец? — повторил граф.
— Если кто-то говорит, что он не хуже моего отца, он врёт, — ответил Маноло в надежде, что ответ понравится графу.
— Значит, ты не думаешь, что на следующий год будешь готов сражаться?
— Да ничего это не значит! — очень сердито закричал он.
Всё бесполезно. Бесполезно улещивать графа, бесполезно не обращать внимания на то, что все они решили без его ведома украсть у него год жизни.
— Это значит, — тихо продолжил он, ненавидя их теперь, раздавливая панцирь креветки каблуком и понимая, что крушит собственную надежду, — что ни я, ни кто-то другой не будет таким великим, как мой отец.
— Мальчик может даже в этом году сражаться.
— Он готов.
— Он ростом такой же, как Хуан был в двенадцать.
— Он знает столько же, а может, и больше, чем его отец в те же годы.
— Мы учили его. Почти каждый день, уже больше года.
— Нет, — сказал наконец граф. — Нет, на следующий год — это достаточно рано. Возможно, даже слишком рано. Но это случится на следующий год.
— Вы ведь уже выбрали быка, сеньор?
— Да, быка я выбрал. Весной ему стукнет три года.
Как же он их ненавидел! И шестерых мужчин, и графа; а больше всех — быка, которого для него выбрали. Всего несколько минут назад казалось, что всё замечательно. Он был готов принять свою судьбу, а теперь они всё убили. Убили всё хорошее и доброе своей хитростью и бесчестностью.
Выйдя из кафе, он был уверен, что весь мир решил от него избавиться. Город, шестеро мужчин, граф, даже собственная мама — все хотели, чтобы он умер, не дожив и до двенадцати лет. Уже не оставалось надежды, что со зверем будет можно просто поиграть. Его придётся убить. И все они это знали с самого начала. Только он глупо надеялся, что его не заставят всё делать в точности как отец.
В самый первый раз в жизни он пожалел, что родился сыном Хуана Оливара. Пожалел, что родился испанцем. Вообще пожалел, что родился.

Глава 7
У города Арканхело есть душа и сердце. Душа — это бычья арена, а сердце — рыночная площадь. Как почти все андалузские городишки, Арканхело с трёх сторон окружён оливковыми рощами, а с четвёртой ограничен Гвадалквивиром. Рощи принадлежат графу де ла Каса, а река — всем.
В Арканхело нет профессиональных рыбаков, но мужчины и мальчики в хорошие дни ловят столько рыбы, что хватает на весь город. В такие дни рынок недалеко от главной площади становится ещё шумнее, чем всегда. Люди смеются и торгуются, их голоса эхом разносятся по узким улочкам, от дома к дому. Шквал звуков распространяется от лавочек до балконов и дальше, выше, к самому синему небу.
Андалузская земля, на которой стоит Арканхело, — часть здешних людей, которые живут не просто на ней, а с ней вместе, почти в неё вливаются, делят беду и радость, борьбу и удачу.
Человеческую жизнь в Арканхело отмеряют сельскохозяйственные работы. За оливковыми рощами разбегаются поля. Многие поколения андалусийцев обрабатывали их, пахали, сеяли, убирали хлеб и овощи, которые едва растут в этой усталой земле.
Там, где кончаются поля, меньше чем в миле от города, начинаются холмы. Использовать их нельзя — земля рождает только камни, и разве что случайное деревце или куст способны выстоять под палящим солнцем.
Солнце остаётся таким почти весь год. Оно бичует людей и землю пять месяцев подряд, с мая по сентябрь. Людям оно и в радость, и в несчастье. Солнце губит их посевы, в то же время согревая их самих, — а без тепла им не выжить. Если же начинается дождь, он тоже то ли благословение, то ли проклятие. Порой разливается река, и люди теряют посевы, скотину и даже дома. Но порой дождь поливает только что появившиеся растеньица — и люди благодарят за него.
Как почти вся Андалузия, Арканхело — город бедный. Но люди там слишком горды, чтобы роптать на судьбу. Вместо этого они борются с грустью песней и танцем, смеются и радуются просто тому, что живы. Раз в год радость извергается вулканом — это трёхдневная фиеста.
Фиеста швыряет Арканхело в водоворот красок и музыки. Три дня подряд никто не работает и не спит. Вместо этого все играют, поют, танцуют и смеются. Фиеста начинается с Мессы, а завершается мусорными кучами на улицах, изнеможением и умирающей музыкой.
Ах, что за праздник войдёт в наш дом,
И что за голод наступит потом!
Так поётся в старой песне, и это правда об испанских фиестах. Люди копят на неё деньги и ждут, а когда она проходит, снова принимаются ждать и копить.
Двадцать пятого марта, в праздник, когда архангел Гавриил, покровитель города, возвестил Деве Марии, что Она станет Матерью Спасителя, Арканхело на три дня сходил с ума. С графом де ла Каса Маноло встречался как раз накануне фиесты. В прошлом году он провёл эти дни с шестью мужчинами, шум же фиесты оставался где-то на заднем плане. Они вместе видели три корриды, где сражались лучшие и самые дорогие матадоры Испании. Они вместе видели, как матадоры одеваются, едят, ждут и сражаются, говорили с ними о быках и о других матадорах. Мальчика взбудоражил их романтический ореол, к которому его подпустили так близко. Они одевались в лучшие костюмы, ездили на новых великолепных машинах, на их лицах светилась гордость, а жесты были почти королевскими. Но он удивлялся, какие у них странные глаза, отстранённые, почти пустые взгляды. Из-за страха ли это так или из-за того, что они видели столько смертей на арене? Страх витал рядом с ними — в шёпоте квадрильи, утащившей с арены быка, в незаконченных фразах, в стремительных взглядах. Это предчувствие опасности — по крайней мере, так казалось Маноло — затуманивало романтический ореол и заглушало грохот аплодисментов, окружающий тех, кто сражается с быками.
В этом году Маноло был зол на всех и хотел избежать чего бы то ни было, хоть как-то связанного с корридой. Почти всё время фиесты он провел с Хайме Гарсией. Они вместе отправились на Мессу, потом шли в процессии, змеившейся по узким улицам Арканхело. Они торжественно шагали за длинной тенью, которую отбрасывала на утреннем солнце статуя архангела Гавриила, покачиваясь на плечах самых сильных мужчин города. Свечи горели тускло, но всё-таки горели, как всегда в процессиях — испанцы сжигают в год четыре тысячи тонн свечей. Как будто в первый раз увидел Маноло лица людей, освещённые пламенем и солнцем. Все еще серьёзные — смех начнётся только через час, когда окончатся торжества в честь святого покровителя, — они были отмечены грубой красотой андалузской природы.
Когда процессия вернулась к церкви, из которой вышла, какая-то женщина запела саэту — скорее жалобу, чем песню, прекрасную и печальную. С этой-то печальной красоты и началась фиеста. Неожиданно весь город взорвался песней — так бьёт источник из-под скалы. Заспорили между собой гитары, к ним присоединились цыганские барабаны, кастаньеты влились в общий хор цокотом миллионов копыт. Где-то пели фламенко, в других местах — канте хондо. Теперь музыка не умолкнет до самого конца — до третьей, измождённой фиестой ночи.
Маноло и Хайме бродили вдоль палаток, разбитых на берегу. Они поиграли во все игры, заглянули в тир и туда, где бросали кольца. Каждый выиграл по коробке леденцов. Они бегали по украшенным цветной бумагой и воздушными шарами улицам, лавируя между заполнившими их нарядными людьми. Они останавливались, чтобы перевести дух, а потом принимались петь или присоединялись к танцующим и, не то в шутку, не то всерьёз танцевали фламенко, притопывая ногами и подпевая, хлопали в ладоши, смеялись и бежали дальше.
Они потратили все деньги на мороженое и сахарную вату, а потом поспешили домой за новыми. Пока продолжается фиеста, бедных в Арканхело нет. Они заново открывали город, находили в нём улицы, о которых даже не знали, и решили использовать их для тайных встреч. До них доносились ссоры, которые вспыхивали, как лесной пожар и столь же внезапно прекращались. Они стянули пару яблок у лотошника, и он с криком погнался за ними. Они смеялись до слез, до головокружения, и в конце концов оба в изнеможении рухнули на землю. Они два раза пошли на один и тот же фильм, хихикали, когда ковбой поцеловал девицу, и одобрительно завопили при появлении индейцев. Они залезли на какую-то крышу, выпустили голубей из клеток, и, испуганные собственной дерзостью, надеялись, что белые крапинки, мелькавшие теперь в небе, вернутся раньше, чем владелец заметит пропажу.
Три ночи и три дня Маноло не слышал ни слова о корриде. Он сумел увильнуть от шестерых мужчин, хотя видел их несколько раз и думал, что они на него смотрят. Когда толпа хлынула на бычью арену, мальчики пробили себе дорогу назад, заметив же машины матадоров — ринулись в другую сторону, даже не взглянув, кто в них сидит.
После фиесты Маноло две недели играл после школы в футбол и снова начал учиться всерьёз — из-за корриды, недосыпания и отчаяния он отстал в школе. Больше двух недель он не думал о будущем и не тренировался по ночам.
А потом во время рыбалки о корриде заговорил Хайме.
— Мой брат Хуан опять пойдёт на пастбища к быкам.
Хайме гордо посмотрел на Маноло, и тот выплюнул травинку, которую жевал. Всю фиесту и после неё он боялся, что в любой момент кто-нибудь напомнит ему о том, что он мечтал бы забыть, но не мог.
— Мой ненормальный братец собирается стать вторым Бельмонте. Знаешь, он читал мне про него, какой он был тощий да весь какой-то перекошенный и голодный и как он по ночам переплывал Гвадалквивир, чтобы сражаться с быками на пастбищах. Стоял там голый в лунном свете, уродец, и чувствовал себя богом. Хуан говорит, с ним всё точно так же.
Течение едва шевелило лески. Рыба не клевала. Маноло стал жевать вторую травинку, надеясь, что Хайме перестанет рассказывать про брата.
— Боюсь я за него, — сказал Хайме со вздохом. — Глупо, конечно, — сделать-то я ничего не могу, не запрещать же мне ему шляться по пастбищам. Но ты же знаешь, там злые сторожа, у них приказ стрелять в любого. Они и спрашивать не будут, просто выпалят и все. Хуже нет, если брата застрелят, прежде чем он хоть раз при всех одолеет быка. Хоть бы он меня с собой брал, что ли! Я бы посторожил тогда.
— А ты его просил?
— Ещё бы! Сколько раз!
— А отец ему запретить не может?
— Нет. Я думаю, он и не стал бы. Он и сам так делал, когда был мальчишкой, так что знает, скорее всего.
— Я и не знал, что твой папа был матадором.
— Был.
Видимо, Хайме не хотелось продолжать. Маноло знал о сеньоре Гарсия только то, о чем судачили в городе. Он-де терпеть никого не может и почти не выходит из дома. Мать работает на фабрике по упаковке оливок, она-то и содержит семью. И всё. Маноло не знал, почему отец его друга ненавидит людей и почему не работает. Хайме он не спрашивал, домой тот его никогда не звал, а с Хуаном, который хотел стать матадором, он и не разговаривал никогда. Они встречались пару раз, но только кивали друг другу.
— Почему сторожа стреляют в мальчишек, которые хотят поиграть на пастбище с быками? — спросил он у Хайме. Почему-то ему вдруг захотелось узнать побольше об этой запретной забаве.
— Если с быком уже сражались, он скорее кинется на человека, чем на тряпку. А ещё скотовладельцы вроде бы должны клясться, когда продают быков для корриды, что с ними никогда не сражался пеший.
— Очень трудно, наверное, играть с быком ночью в открытом поле, — сказал Маноло, подёргивая удочку. На самом деле он хотел спросить, боится ли этого Хуан.
— Трудно, конечно. Сперва надо отогнать быка от стада, чтобы он вообще бросился на тряпку. В стаде быки просто стоят. Они вроде как ручные, пока вместе. Но как отделишь — звереют и бодаются.
— Твой брат правда хочет стать матадором ?
— Да он больше ничего не хочет! Только об этом говорит и мечтает только об этом.
Хайме никогда не говорил с Маноло о будущем, которое приготовил ему город. Он чувствовал, что Хайме прекрасно помнит о наступающей тьенте. Он был уверен, что со времени его встречи с графом весь город знает, что она будет на следующий год, что для него выбрали быка. Маноло был благодарен другу за молчание. Иногда ему самому хотелось поговорить, но он знал, что в своих страхах признаться не сможет.
В эту ночь он не спал, думая о будущем, а ещё о Хуане, в темноте, окружённом быками, о сторожах, которые ищут его, чтобы застрелить. Вот бы только ему самому хватало храбрости на что-нибудь подобное! Вот бы быть там с Хуаном и тренировать выпады. Но он не был Бельмонте, братом Хайме тоже не был, да и просто не был храбрым, как любой мальчишка, который хочет стать матадором.
Он лежал и плакал в подушку от стыда за собственную трусость. Он долго плакал, а когда больше не смог, решил попросить Хуана в следующий раз взять его с собой на пастбище. Он должен был знать, хватит ли у него храбрости встать перед быком, и знать это до начала тьенты. Он больше не мог жить, не представляя, сумеет ли перебороть страх. Надо попытаться. Неважно, чем все закончится, но хотя бы спать он после этого сможет. Он узнает.
Приняв такое решение, он встал, взял плащ и принялся проделывать вероники, лучше чем когда-либо в жизни, так, как даже не мечтал их делать. Когда солнце взошло и осветило комнату, он всё ещё продолжал, наслаждаясь собственным искусством, ощущая в себе неведомую силу и уверенность.

Глава 8
Было воскресенье. Маноло пошел на Мессу один, а после церкви отправился к Хайме домой. Пришлось спрашивать дорогу, и люди, как всегда, узнавали его. Семья Гарсия жила в самой бедной части Арканхело, в покосившемся домике, навалившемся на соседний. Новость о приходе Маноло опередила его самого, и Хайме уже ждал на пороге.
— Маноло! Ты по делу пришел?
— Твой брат дома?
— Зачем он тебе?
— Извини, не скажу. Можно мне с ним поговорить?
— Ну заходи. Он дома, вот только папа тоже дома, а он тебя не любит.
— Почему? Я и не видел его никогда.
— Ты сын Хуана Оливара.
— И что?
Не успел Хайме ответить, как на пороге появился его отец. Он был довольно маленького роста, ему явно не мешало бы подстричься, а особенно побриться. Глазки у него были маленькие, но очень блестящие.
— Вот это да! — насмешливо протянул он. — Великий сын великого отца! Чем же мы обязаны чести такого посещения?
— Сеньор Гарсия, — сказал Маноло, слегка наклонив голову.
— О большем счастье и мечтать нельзя, — воскликнул тот, всплескивая руками в притворной радости. — Входите же, входите, великий сын великого отца.
— Он издевается? — шёпотом спросил Маноло, которому было очень не по себе от того, что взрослый так себя ведёт.
— Просто немного ревнует, — прошептал в ответ Хайме.
— Великий сын великого Хуана Оливара, не соизволите ли присесть? — хозяин кивнул на деревянный стул посреди почти пустой комнаты.
— Нет, спасибо. Я только зашёл к вашему сыну Хуану.
— Зачем это тебе понадобился мой бестолковый сын?
— У меня к нему личное дело; можно с ним поговорить прямо сейчас?
— Он всё ещё спит. В Севилью мотался. С быками играл на чьём-то пастбище, — Гарсия горько усмехнулся, — и вроде немного задело его. Что ж делать, Хуана на тьенты не приглашают. Но хватит о нём! Ты в точности похож на своего отца в твои годы. Тоже собираешься быть величайшим испанским тореро ?
Маноло не нравилось, что над ним смеются, но как отвечать, он не знал.
— Папа, пусти его к Хуану, — попросил Хайме.
— Не сейчас! Сперва мы немного поговорим, — ответил тот, оборачиваясь к Маноло и снова кивая на стул. — Сядь, я кое-что тебе расскажу.
Маноло послушался, в основном чтобы успокоить собеседника. Ему было жутко. Если бы не Хайме, он убежал бы.
— Ты ведь не знал, что мы были знакомы с твоим отцом? — Гарсия ухмыльнулся, а Маноло покачал головой. — Я видел, как он убил первого быка на знаменитой тьенте графа де ла Каса. Никто меня не приглашал посмотреть на юное дарование. Я сам туда пробрался, — тут он снова ухмыльнулся, — и спрятался на дереве. Так и сидел, — он ткнул пальцем в потолок, — на ветке, как птица какая-нибудь.
— Зачем ты ему это рассказываешь? — тихо спросил Хайме.
— Пожалуйста, продолжайте, — подал голос Маноло. Ему хотелось знать, как этот человек был связан с его отцом.
— Вот видишь, Хайме, твоему приятелю интересно, — сказал тот, вновь ухмыляясь. — Там я, значит, и сидел, вроде птицы, а папочка твой сражался со своим первым быком. Он в жизни не хотел стать тореро, или, скажем, никто кроме той цыганки, которая нагадала ему столько славы, не подумал бы, что он хочет сражаться с быками. А вот я, который там на дереве сидел, уже с дюжиной быков на пастбищах поиграл, и на арены прыгал, и в тюрьму попадал за это. Но меня никто не позвал, хоть я обе руки бы отдал, с ногами вместе, чтоб только быть там, где твой отец, — на арене, с собственным быком, и творить историю.
Потом у нас с ним всё по-разному сложилось. Я всегда пытался — и не добился ничего; а он вроде ничего не делал — и стал первым во всей Испании. С быками-то я сражался, как же! Обычно с теми, с кем уже сразились пару раз, — это которые только на людей бросаются, потому что их уже с толку сбили мальчишки вроде меня или моего сына Хуана. За это самоубийство мне сроду не платили, но я надеялся, дурак, что чем больше ран я соберу, тем скорее меня кто-то заметит и возьмёт на настоящую арену.
Он снова рассмеялся, и Маноло в смущении опустил глаза.
— Вот так вот оно и шло. У меня восемнадцать ран, одна аж от колена по бедру и дальше на спину. Это меня так покалечило через две недели после другого случая, когда рог угодил почти что в правый глаз, — он наклонился к Маноло и показал на глаз. — Он слепой, но со стороны незаметно. В общем, встретились мы с твоим папочкой опять. Он тогда уже очень знаменитым тореро был. После тех двух ранений я решил попроситься к нему в бандерильеры. У него как раз одного бык убил, так что новый был нужен. Пошёл, значит, я к нему наниматься. Он меня взял. Почти что целый месяц я с ним проработал. А потом, — продолжил он с ещё более горькой усмешкой, — он меня выгнал. Потому что я правым глазом чего-то там не заметил. И твой папаша решил, что я пьян и не могу как следует работать.
— Но он же не знал! — торопливо сказал Маноло. — Он понятия не имел, что у вас что-то с глазом!
— Правильно, не знал. И никто про это не знал. Иначе он и нанимать меня не стал бы. В общем, выгнали меня, и деваться мне было некуда, — я ведь только и разбирался, что в быках, а кому нужен полуслепой бандерильеро? А сейчас мой Хуан ни о чём, кроме быков, и слышать не хочет. Но разве он станет матадором? Да никогда! В жизни ему матадором не стать. И если б я даже мог, пальцем для него не пошевелил бы. А знаешь, почему? Потому что все против нас. Мы, Гарсии, невезучие. И цыганки никакой не надо, как и тебе не надо предсказывать, что ты везучим родился и что станешь матадором.
Он встал. «У него не только тело, но и дух покалечен…» — подумал Маноло, и ему стало жалко его. Слишком беспомощно свисали его руки, слишком неустойчивыми казались ноги. Калекой он не был, но двигался, как калека.
— Сын Хуана Оливара, а не Мигеля Гарсии станет матадором! — закричал он. Горечь уродовала его лицо. — И что же ты знаешь, великий сын великого отца, о нашей великой корриде ?
Он стоял над Маноло, ожидая ответа, и впервые тот ощутил на себе груз вины. «Я ведь в чём-то отвечаю за его разбитые мечты!» — подумал он. Но он и сам не знал, что это может быть за ответственность.
— Я слышал, — сказал сеньор Гарсия, на этот раз спокойно, смягчённый его молчанием и тем, как он опустил глаза, — что граф выбрал для тебя быка, и что ты с ним сразишься следующей весной.
— Да.
— Всё будет точно как с твоим отцом. Великий Кастильо небось тоже приедет?
— Вряд ли.
— Обязательно приедет.
— Однажды Кастильо папу видел, на маленькой арене, — быстро перебил Хайме, боясь, видимо, что отец его остановит, — и написал, что он прекрасно закалывает быков. Как там точно было, папа?
— Не помню, — мрачно ответил тот. — Ты хочешь быть тореро, как твой отец? — он внимательно смотрел на Маноло.
— Не знаю, — ответил несчастный Маноло.
— Ах вот как, не знаешь? Ты даже не любишь корриду той особенной испанской любовью, которая вроде отравы, которая проникает в кровь и калечит самых сильных мужчин? Ты не знаешь, что такое просыпаться утром с одной только мыслью — сразиться с быком, встать лицом к лицу со зверем, несущим смерть на рогах? Ты не знаешь, как забывают о семье, о здоровье и даже о Боге? Я встретил как-то парнишку, который убил женщину. И знаешь, почему? Чтобы получить возможность сразиться с быком. Её муж, который всё устроил, оказался дешёвкой и подсунул мальчишке быка, с которым уже кто-то дрался. Так что он тоже погиб, — но думаю, ему было всё равно. Пойми, никто другой не подпустил бы его к быку. Раз ты не знаешь, что может сделать с человеком любовь к корриде, к чему она принуждает, ты и правда везучий парень.
— Да люблю я корриду ! — крикнул Маноло.
— Но ты же только что сказал, что не знаешь, хочешь ли быть матадором. Эй, Хайме, он ведь так и сказал?
— Папа, оставь его в покое.
Маноло хотел убежать, но вдруг у него возникла мысль. Он может чем-то помочь этому человеку, хоть немного возместить ему то, что у него было, а у Гарсии нет.
— Сеньор Гарсия! Я как раз из-за любви к корриде и хочу поговорить с вашим Хуаном.
— Ну?
— Я хотел, — продолжал Маноло с улыбкой, — позвать его пойти со мной на тьенту. — Он не врал. Пришёл он не для того, чтобы позвать Хуана, но теперь-то он позаботится о том, чтобы ему позволили прийти. Он был уверен, что граф против не будет.
Гарсия с сомнением посмотрел на него.
— Я попрошу графа, чтобы ему разрешили, — добавил Маноло. — И ещё попрошу, чтобы Хуану дали сделать несколько выпадов.
Бывший матадор протянул к Маноло дрожащую руку.
— Ты что, правда это сделаешь? — переспросил он, стараясь скрыть слезы. — Ты такое сделаешь… для моего сына?
— Маноло, как же здорово! — воскликнул Хайме.
— Ему только надо, — на этот раз совсем тихо сказал отец, — ему только и надо, что разок себя показать. Чтобы увидел кто. Я знаю, он будет молодцом. Точно знаю.
— Можно я сейчас зайду к Хуану? — попросил Маноло. Он дал себе слово, что не просто позовёт Хуана Гарсию на тьенту, а будет настаивать, пока тот не согласится.
Хайме отвёл его в комнату брата. Когда они вошли, Хуан всё ещё спал. На его правой щеке и под глазом чернел большой синяк.
— Бык сильно ударил его вчера, — сказал Хайме, стаскивая с брата одеяло. — Хуан, проснись!
Тот открыл глаза.
— Сильно болит? — спросил Маноло. — Глаз тебе не повредило?
Хуан поморгал, откинул волосы и улыбнулся гостю.
— Ясное дело, всё в порядке. Уж я не ослепну, как старик мой. А что ты здесь делаешь?
— Он хочет попросить графа, чтоб ты пришел на тьенту.
Хуан сел на кровати.
— Ты не шутишь?
— Я постараюсь достать тебе приглашение, — теперь Маноло был уже уверен в успехе. — Обещаю, что ты там будешь!
— А знаешь, — сказал, улыбаясь, Хуан, — я ведь собирался пробраться на то самое дерево и смотреть оттуда.
— Я с тобой ещё кое о чем хочу поговорить, — добавил Маноло. — Только Хайме, можно мы сами…
— Ну раз ты мне не доверяешь…
— Да нет же, просто дело такое… — улыбнулся Маноло.
— Хорошо, секретничайте на здоровье, — Хайме притворился обиженным.
Как только он вышел из комнаты, Хуан выжидательно посмотрел на своего гостя.
— Я думал… То есть, я хотел… — забормотал Маноло.
— Может, ты хочешь, чтобы я поучил тебя делать выпады?
— Да нет. Я думал, если ты ещё соберёшься на пастбище, то мог бы взять и меня.
— Не нужно тебе такое, — ответил Хуан, потирая бок. — Слишком это опасно. Если бык тебя не боднёт, остаются сторожа. Тебе-то незачем рисковать.
Он сбросил одеяло и резко встал. На его ноге Маноло заметил длинный шрам.
— Ты сын Хуана Оливара. Стоит только захотеть — и тебе предоставят сколько угодно быков.
— Но… я ведь не знаю…
— Не знаешь, так ли ты хорош, как твой отец с первым своим быком? Раз не тренировался с животным?
— Ну да.
— Не волнуйся: таких, как твой отец, наверное, и нет на свете. Да кроме того, никто не ждёт, что ты вообще умеешь пользоваться плащом. Ты тренировался когда-нибудь?
— Да.
Хуан прищёлкнул языком и погрозил Маноло пальцем перед самым его носом.
— Стыдись! — улыбнулся он.
— Никому не расскажешь?
— Ну что ты?! За кого ты меня принимаешь?!
— Просто не хочу совсем уж всё испортить, — объяснил Маноло; ему было легко с этим мальчишкой, который всё понимал. — Я знаю, что не могу быть как отец, но не хочу всех так разочаровать, чтобы им даже стыдно за меня стало.

Войцеховская Майя - Тень быка => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Тень быка автора Войцеховская Майя дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Тень быка своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Войцеховская Майя - Тень быка.
Ключевые слова страницы: Тень быка; Войцеховская Майя, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Орест