Гашек Ярослав - Повесть о портрете императора Франца-Иосифа 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Тут выложена бесплатная электронная книга Новосёлы автора, которого зовут Мисько Павел Андреевич. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Новосёлы в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Мисько Павел Андреевич - Новосёлы без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Новосёлы = 707.93 KB

Мисько Павел Андреевич - Новосёлы => скачать бесплатно электронную книгу



Zmiy (zmiy@inbox.ru), 22.03.2003
«П.Мисько. Новосёлы»: Мастацкая лiтаратура; Минск; 1979
Аннотация
Эта книга о детях и для детей. О том, как нелегко быть маленьким. На каждом шагу обязательно что-нибудь случается, и только для взрослых всё это мелочи, не стоящие внимания. И так вот попадаешь из истории в историю, а жизнь, как нарочно, подсовывает все новые испытания: расти, учись, умней. В будущем это ох как пригодится!
Герои этой повести и учатся познавать себя, познавать людей, учатся дружить и отвечать за свои поступки, учатся мужеству.
Эта книга также и для взрослых. Прочитают и задумаются о том, как ведут себя на глазах детей.
Дети всё видят, всё понимают. И каждого, кто понимает их, старается помочь им на нелёгкой дороге в жизнь, дети любят и уважают.
Автор
Павел Андреевич Мисько
Новосёлы,
или
правдивая, иногда весёлая,
а иногда страшноватая книга
о необыкновенном месяце
в жизни Жени Мурашки
Повесть



ТРЕНИРОВКА, КАКИХ СВЕТ НЕ ВИДЕЛ
Мы переехали в новый дом, на новую улицу, в новый микрорайон. Правда, наш квартал не совсем новый. В нём просто не было одной улицы, нашей, чтоб замкнуть четырёхугольник.
Перебрались мы сюда три дня назад. Тогда вокруг дома стояло много грузовиков, а в тех грузовиках чего только не было! Шкафы, стулья, столы, кровати, вазоны, узлы с подушками, кошки, собаки…
Самый первый, с кем я познакомился, был рыжий Вася. На него кричала из окна мать:
– Ты куда девался, негодник?
А я видел – куда: забрался в чужие вещи и рисовал чёртиков на спине чужого шкафа. Черкнёт – и выглянет воровато, черкнёт – и выглянет.
У Васи нос, как стручок перца – и красноватый, и острый. Подбородок маленький, как будто вдавили его в лицо.
У нашего дома два подъезда, так вот Вася – из нашего крайнего подъезда. А есть ещё не наш крайний подъезд. Там поселился Жора: плечи – во какие, лицо широченное, глаза узенькие, как у монгола. Люди еще наверх вещи тащили, а он – вниз. Снял с плеча низенький велосипед на толстых красных шинах, стал и жуёт булку. Вася сразу к, нему.
– Дай! – протянул руку.
Хотел прокатиться, а Жора ему огрызок булки сунул. Вася, конечно, взял, но тут же сказал:
– Жора – обжора, толстяк – залез на чердак!
Жора на это и бровью не повёл, закинул ногу на седло и стоит. А Вася пристроился сзади, смотрит ему невинно в затылок и прокалывает осколком стекла покрышку.
Правда, Жора скоро подобрел – дал и Васе прокатиться вокруг дома, и мне. Вася нарочно правил на самые большие ямы, на камни.
Горевал: «Эх, лужу бы сюда!»
В не нашем крайнем подъезде есть ещё Павлушка-подушка и Серёжка-кривоножка. Хотя Вася и обозвал так Павлушку, он никакая не подушка. Он выше меня, худющий и не умеет улыбаться. Я успел уже разузнать, что у него отца нет, есть только мать. Есть и маленький брат Генка, только я ещё не видел его. Он в круглосуточном садике.
А Серёжка и правда кривоножка! Вася сказал ему:
– Стань смирно, сдвинь ноги!
Тот, чудак, и стал. А Вася – р-раз! – пролез между его ног, как циркач в цирке через обруч. Мы – «Ха-ха-ха!», а Серёжа хлопает глазами. Чудак, сел бы Васе на спину, зажал ногами – пусть катает! А Серёжа потом только побежал за Васей, после нашего хохота. Да разве поймаешь его!
Меня Вася обозвал Жека-калека, хотя меня вовсе не Жека звать, а Женя.
Ух, как мы разозлились на Васю за эти прозвища! У меня просто кулаки чесались, так и хотелось пустить их в ход. Но не будешь же драться в первый день. Что тогда люди подумают?
Серёжа пошёл в первый класс, а я, Жора и Павлуша – во второй. Васю в первый класс не приняли – не хватило полтора месяца.
Школа наша новенькая, как и наш дом. Она через два квартала от нашего дома. И пол, и стены, и окна – всё сверкает и сияет в этой школе. «Ходить только в тапочках!» – приказали нам. И мы таскаем с собой в портфелях и ранцах, в специальных мешочках тапки…
Сегодня среда, вечер. Но взрослые всё перепутали. Назвали среду субботником и высыпали во двор – с вёдрами, носилками, лопатами, кирками. Стали подравнивать там, где бульдозер не подровнял, собирать камни, намечать будущие дорожки и клумбы. Всей работой руководил дядя Левон – артист-пенсионер. Левон Иванович…
– Ах, жалко – нету деревьев! Эх, кустики бы сюда! – вздыхали дяди и тёти.
Мы сначала помогали собирать камни и битый кирпич. Подцепили проволокой кусок жести – так интереснее! – и на нем таскали. Но бросили сразу, как только увидели, что взрослые поставили два столба – цеплять верёвки, сушить бельё.
– Ух ты! Какие ворота мировые! Давайте в футбол! – предложил Вася.
Я вынес свой мяч, Серёжа – такой же, как у меня, красно-синий, только немного поменьше, Жора – чёрный, волейбольный. А Павлуша и с места не сошёл, только стоял да в носу ковырял. И Вася ничего не принёс.
Всем хотелось забивать голы, и никто не хотел стоять в воротах. Упрашивали Серёжу и я, и Вася, и Павлуша. А он ни в какую. Тогда Жора пообещал дать ему прокатиться на велосипеде три раза вокруг дома. И Серёжа согласился.
Без вратаря нас четверо, мячей – три. Вася лез в любую щель, нахально выхватывал мяч из-под ног и бил по воротам.
Поругались, поспорили – решили бить по очереди: каждый три раза тремя мячами. Кто отбомбился – беги подавать мячи.
Ну и вратарь из Серёжи! Только два раза отбил мяч, а то все гол да гол! Даже играть неинтересно…
Вася нарочно бил не в какую-то «девятку», а просто по вратарю. Целился, чтоб мяч прошел между ног. И правда, один раз ему удалось пробить в эти ворота-»кривули». Серёжа вскипел и бросился на Васю.
– С полуоборота завёлся! – дразнил Вася, увёртываясь.
Не захотел больше Серёжа быть вратарём. А тут как раз позвала мать Павлушу на ужин.
– Давайте две команды организуем! – сказал Вася, вытирая рукавом пот со лба.
Разделились, один мяч отбросили. В каждой команде теперь свой вратарь, у каждой – мяч. Ничего что ворота одни! Вратари станут спинами друг к другу, и можно бить с двух сторон. Не надо бегать и за мячом: его подбирает другая команда и бьёт по воротам со своей стороны. Бьём по десять раз, тогда меняемся: кто нападал – становится вратарём.
И надо же такое придумать! Башковитый этот Вася…
И началось!
Мои мячи ловил Вася, Серёжины – Жора. Серёжу стало не узнать, откуда и ловкость взялась. Катится шариком на мяч – бац! Мимо, у самого столба пролетел… Я перехватываю мяч, гоню на ворота с другой стороны. Вася подпрыгивает, как обезьяна, пританцовывает… А-а-а, нервишки не выдерживают!
Пробить я не успел: трах ему Серёжа сзади пониже спины! А Вася кувырк носом в пыль…
У меня от смеха ноги стали как ватные. Постоял, отдышался – бух по мячу! Смотрю – и Жора на земле… Под коленки ему попал!
Вратари отряхиваются, занимают оборону. Вася зло сопит, отплёвывается.
Опять мчимся с Серёжей в атаку с обеих сторон. Дыр-р-р! Дор-р-р! Подпрыгнули ловить мячи Вася и Жора – и стукнулись лбами. Повалились, как кегли, лежат, щупают шишки. А в воротах – два гола!
Ещё по восемь ударов осталось.
Свистит ветер в ушах, вьётся пыль из-под копыт, мчат два богатыря на соловьёв-разбойников! Трах-тарарах!!! Вратарь Жора сидит почему-то на вратаре Васе. Но чудо – мячи отбиты!
Вася кряхтит, вылезает из-под Жоры и наскакивает на него:
– Ты нарочно?! Нарочно, пузач, лезешь на меня?
– Ну-ка повтори! Повтори, что ты сказал, – и я тебя по самую шляпку в землю вгоню! Как гвоздь! – суёт ему Жора под нос толстый кулак.
Развели их, разняли. Уложил бы Жора Васю одной левой.
Опять отбегаем с Серёжей подальше от ворот.
На четвёртом ударе вратари толкнули плечом друг друга, словно хотели погреться, упали на четвереньки. Ещё два гола!
На пятом Вася присел позади Жоры, и тот кувырк через него вверх ногами!
На шестом они схватили не свои мячи…
На седьмом Вася ринулся на столб, будто хотел снести его лбом, а Жора проехал на животе больше метра.
На восьмом «поцеловался» со столбом Жора…
На девятом вратари подпрыгнули и схватили друг друга за головы…
Вася посинел от злости.
А грязные оба! А вывалянные! Как будто их нарочно таскали и волочили по земле…
На десятом ударе оба распластались в воротах – один в одну сторону головой, другой – в другую. И не захотели вставать…
Серёжа подбежал к Васе и начал считать:
– Раз!.. Два!.. Три!..
Как судья на ринге над поверженным боксёром.
Потом Жора медленно поднялся, немного стряхнул с себя пыль и грязь и сказал:
– А теперь вы!
Но только мы стали с Серёжей в ворота, как послышались из окон голоса наших мам. Как нарочно!
– Домой! Быстренько домой – ужинать!
И мы пошли домой. Дово-о-ольные!
А Вася тащился сзади и скрипел зубами:
– Завтра – ваша очередь! Слышите?! Не выкрутитесь!..

ПУТЬ ДАЛЕКИЙ ДО КВАРТИРЫ…
Если кто думает, что со двора до дома, до своей квартиры можно дойти быстро, тот ошибается. Он просто не жил в новом доме.
Серёжа, правда, помчался так, будто его хватала за пятки белая лохматая собачонка – есть такая, оказывается, у Галки-девятиклассницы из не нашего подъезда. Они только вчера вселились. А смелая у Галки эта собачонка! Выставит волосатую морду меж прутьев балкона и тявкает на каждого.
– Когда мы жили на старой квартире, я когда хотел, тогда и приходил домой, – похвастался Жора. – У меня был свой ключ… Вот здесь носил, на шнурке, – показал он на шею.
– Ври больше! – сказал Вася. – Кто тебе доверит ключ?
– Вру-у?! – Жора набрал полную грудь воздуха. – Провалиться на этом месте!
Вася не стал его слушать. Сунул голову в подвальное окошко и замер. Потом ещё глубже залез – одни ноги в сандалетах торчат.
– О-о, здесь какие-то глиняные трубы… – выполз он.
Поднял кирпич – и туда. Бух!
И я, и Жора сунули головы по обе стороны Васи. Темно, ничего не видно.
– Сам ты врёшь! – сказал Жора, вставая. – Глиняных не бывает.
– Чтоб и я провалился! – поклялся, как Жора, Вася.
Мы снова залезли в окно. Тьма, хоть за нос хватай!
Жора поднялся, схватил Васю за ноги – дёрг! В подвале сразу посветлело.
И правда: в самом низу у подвальной стены две серые трубы. Толстые, как Жора. И не гладкие, а такие, как будто их наспех лепили руками. Где ударил Васин кирпич, глина отпала, видно что-то лохматое… Или нет – деревянное…
– Трубы не из глины, а из войлока! – заспорил я.
– Ты что, слепой? Глиняные! – Вася хватался то за мои ноги, то за Жорины.
Мы отбрыкивались, не подпуская его к окошку.
Тогда Вася – раз! – сорвал с моих ног босоножки и щекотнул мне пятки.
– А-а-а! – задёргал я ногами, рванулся вперёд и… кувырк в подвал!
Ойкнул с перепугу Жора… «Ха-ха-ха!» – долетел уже откуда-то издалека довольный Васин смех.
Я грохнулся головой о трубу, в глазах сверкнули зелено-красные круги… Меня швырнуло через голову – пятками в какие-то доски.
В окошке не видно Жоры, в подвале светло. Ноги мои задраны не на доски, а на дощатую дверь. На ней синей краской выписано «34». На метр влево ещё одна дверь – «33», направо – «35».
«А-а… – понял я. – Это сарайчики, наверное, кладовки…»
В подвале снова потемнело, в окне – шорох. Послышался испуганный, таинственный шёпот Жоры:
– Женя, ты здесь? Эй!.. Я хотел Васю поймать – не догнал…
«Ну да! Поймаешь ты эту ящерицу!» – мелькнуло у меня.
Я молчал и не шевелился. Мне было неплохо лежать. Затылок – на прохладной глиняной трубе, ноги кверху… Красота! Хоть сто лет лежи, лишь бы еду на верёвочке спускали.
В окошке стало совсем темно. Я поднял глаза и увидел над собой испуганное Жоркино лицо. Быстренько зажмурился, затаил дыхание.
– Женька, ты живой? – Голос у Жоры слезливый. Бормочет: – Убился, наверное, не шевелится…
И тогда я жутко застонал:
– О-о-у-ым-м!!!
И пятками в дверь – грох!
– А-яй! – заверещал Жора.
С подоконника посыпался на меня мусор. Я поднялся, протёр глаза. Жоркино «А-яй!» замирало: побежал, наверно, в дом, на четвёртый этаж, в нашу квартиру.
Ну, теперь поднимется тарарам! Примчатся мама, папа, бабушка…
Потрогал шишку на макушке, посмотрел на трубу – от неё отвалилось еще несколько глиняных черепков. Видны не только войлок и лучины, но и проволока, которой всё это привязано к трубе.
А может, я вылезу?
Стал на трубу, подпрыгнул – не достать до подоконника! Положил ещё Васин кирпич, стал на него, снова подпрыгнул… Кирпич вывернулся из-под ноги, больно стукнул по лодыжке.
У меня, видно, в голове всё перевернулось. Иначе зачем мне было бежать не к выходу, а в обратную сторону?
Серая бетонная стена, темень… Левая рука проваливается в пустоту. Ага! Проход между наружной стеной и сарайчиками заворачивает влево… И трубы туда ведут… Бр-р, как здесь страшно!..
Выставил руки перед лицом – и вперёд, вперёд! Справа что-то схватило за рубашку.
– Мам!.. – голос сразу осип от страха, я рванулся – тр-р-р! Живот щекотнул холодок: здоровенный, видно, вырвал кус из рубашки…
Бежать отсюда… Бежать…
Бум! Нос и лоб обожгло, как огнём… Забыл заслониться руками! По губам потекло что-то тёплое…
Ощупываю руками впереди – ага, ещё одна стена. Ещё один поворот… Ну что ж, повернём ещё раз…
Вдруг как заклокочет у носа, как зашипит: клёш-ш, клёш-ш, клёш-ш-ш! Ноги влипли в землю, волосы стали дыбом, как иголки у ёжика…
Осторожно выставляю перед собою руки – а вдруг кто-нибудь схватит за пальцы?! Слева опять пустота… Который уже это поворот – третий? Или четвёртый? Поверну ещё раз, лишь бы не слышать этого жуткого клёкота…
И только повернул – шум впереди, говор, щенячий лай… И будто мамин голос… Ну да – мамин!
Я замер.
– Нет никого… Мальчик, может, ты перепутал? Может, не в это окно он упал?
Жоркин голос:
– В это! В это! Чтоб мне провалиться!
Опять мамин:
– Женька, ты здесь? Женик!
Потом папин голос:
– Может, очнулся и куда-нибудь отполз?..
Слышится топот ног, все бегут к подъезду. Понятно: будут спускаться в подвал. Надо выбраться раньше! Обязательно раньше… Засмеют потом – заблудился в подвале своего дома!
Выбросил вперёд руку… Ой! В ладонь впился гвоздь…
Пососал ранку, сплюнул. А вправо? Доски… Повернул назад – доски…
В западне!
Я без сил опустился на землю…
А шум уже здесь, в подвале, растекается в стороны, охватывает меня кольцом. В моей темнице по доскам ползут золотые полоски света… Где-то жикают фонариком-»жучком», свет пробивается во все щели. В одном месте доска розовеет, как пальцы, если смотреть через них на лампочку.
Совсем близко шорох ног… И какой-то щенок повизгивает… Как попал сюда щенок?
– Ищи, Снежок, ищи! – как будто бы Галкин голос.
А-а, не щенок это… Это её белый лохматый пёсик. Ну и сыщик – хо-хо!.. Любой кот перед ним – тигр…
Над ухом скрежет. Тр-рах!! Кто-то грохнул дверью, как выстрелил.
– Пооткрывали – не пройти…
Жени Гаркавого голос, девятиклассника из нашего подъезда!
Встаю на ноги: «Значит, я в кладовку попал?!»
Потихонечку выхожу… Коридор посреди подвала, по обе стороны двери, двери… В конце коридора на освещённой стене две тёмные фигуры, спинами ко мне. Они держатся за руки. Женя и Галка!.. Женя нажимает фонарик, в коридоре то темнеет, то светлеет. Галка тащит на верёвочке своего Снежка: «Ищи! Ищи!»
Закрываю дверь, она резко взвизгивает. Женя и Галка мгновенно поворачиваются в мою сторону, светят. Я слепну, закрываюсь рукой…
– Вот он! Дядя Иван, сюда! – кричат они.
А Снежок уже вырвался, подкатывается ко мне лохматым белым клубком, тычет холодным носиком мне в ладони.
– Ах ты, Снежище! Ах ты, сыщик! Узнал меня! Раз только видел – и узнал! – глажу я собачку, обнимаю её. Снежок лижет мне лоб, нос…

Меня окружают со всех сторон, тормошат:
– Живой!
Бабушка вытирает мне нос, чмокает в щёки:
– Живой!
Мама щупает руки-ноги, всхлипывает:
– Живой!
Папа тискает мне ладонями голову, поворачивая сюда-туда, словно выбирая самый спелый арбуз:
– Целый и невредимый!
– Какой целый?! Какой невредимый? – всплёскивает мама руками. – На нём живого места нет!
– Женька, это тебе отец голову привинчивал? – выглянул у кого-то из-под руки Жора.
– А ты не заметил? – удивляется Женя Гаркавый. – Ему подменили голову, новую поставили.
Они ведут меня под конвоем к выходу. Я несу на руках Снежка.
– Болит? – Жора подозрительно косится на мою голову.
– А если б ты так нырнул?
– Э, ерунда… Вот я однажды полетел, так полетел! У бабушки жил летом, в деревне. Полез на чердак в сарае яйца собирать. А жёрдочка круть под ногой! Я и полетел с верхотуры… Вниз головой! А внизу овцы стояли. Барана в лоб – трах! Насмерть. Овечки с перепугу через загородку – прыг-прыг!
– Насмерть?! У барана же рога… – не верится мне.
– Ну и что? Я твердолобый.
– Ха-ха-ха! – первым не выдержал Женя-большой.
– Не верите? А голова моя в живот провалилась… Лежу – темно, душно, дышать нечем… «Что такое?» – думаю.
– А как же… это… достал? – хлопаю я глазами.
– Запросто! Р-раз за волосы – и вытащил!
И тут начали все хохотать, словно с ума посходили.
Выбирались из подвала – хохотали.
Карабкались в изнеможении по лестнице – хохотали.
И даже в квартире ещё хохотали.
Такой со всеми припадок случился.

«ТИГР» + «КОТЁНОК» = ПОЛКАН
Как я завидую тому, у кого мама не медик! А у меня не просто медик, а медицинская сестра.
Только вошли в квартиру, только отсмеялись, как опять начали все ахать да охать.
– А я плакала по тебе! – похвасталась Маринка, моя сестричка, и вытерла глаза – чтобы я поверил.
Папа стал на стул и ввернул в прихожей самую большую лампочку. Бабушка вынесла из общей комнаты торшер. Марина побежала в спальню, которая была и папиным кабинетом, притащила настольную лампу. Но розетки в прихожей нет, включать было некуда.
– Марш в ванну! – приказала мама и перестала охать.
И все протиснулись за мной в ванную, сорвали с меня одежду. Бултыхнули чуть ли не в кипяток!..
Стали конвейером: за бабушкой папа с большим лохматым полотенцем, за папой – мама с йодом, зелёнкой, перекисью водорода и клеем «БФ-6», за мамой Маринка пристроилась – с пирожком в руке.
Бабушка поварила меня немного в кипятке, чуть кожа не полезла, и начала скрести самой кусачей мочалкой. По царапинам, по болячкам!
– Ы-ы-ы! О-о-о! – ревел я дурным голосом.
Сполоснуть бабушка не успела – кончилась в трубе горячая вода. Мыло начало разъедать мне глаза. Я завопил ещё сильнее. Папа нарушил конвейер, побежал на кухню. Возвратился с чайником и начал поливать из носика мне на макушку. Но кончилась и эта вода.

– Заварка в чайнике есть! – вспомнила Марина.
Папа ничего не сказал и начал растирать меня полотенцем. Командовал, как дядя, который по радио гимнастику передаёт:
– Руки вверх, наклониться вправо – ра-а-аз… Выпрямиться!
Меня и наклоняли, и вертели на табуретке волчком, а мама прижигала, мазала, пачкала меня разноцветными мазилками: в коричневое, зеленое и такое, как вода, – перекись водорода.
Я выл и просил:
– Одной перекисью! – Перекисью не болело.
Клеем мама смазала мне царапину на лбу, и кожу собрало складками, как у старого деда.
– Тебя склеивают, чтоб не рассыпался? – спрашивала Марина.
Осмотрела меня, как картину, и сказала:
– Краси-и-ивый како-о-й…
А папа сказал:
– До свадьбы заживёт!
– А за ним и пирожок – ну-ка, съешь меня, дружок! – сунула мне в рот пирожок Марина.
Я куснул раз и замотал головой: «Не хочу!» Пирожок был не с повидлом, а с мясом. Я продолжал приплясывать от боли.
– А почему ты не хочешь пирожка? Тебя не тошнит? – встревожилась мама.
– Тошнит… – соврал я.
Мама побледнела и зашаталась.
– Ой, у него, наверное, сотрясение мозга! Сейчас же постельный режим!
– Может, ему компресс холодный на лоб? Со льдом? – предложила бабушка.
Этого ещё не хватало!.. То в кипятке варят, то льдом обложат!
Папа схватил меня на руки и понёс на кровать.
– Ваня, звони быстрее в «Скорую помощь»! – потребовала мама.
– Не хочу «скорую помощь»! Есть хочу! – задрыгал я ногами.
Папа нахлобучил было шапку, но опять снял:
– Если хочет есть, то никакого сотрясения нет.
– Ну да! Много ты понимаешь в медицине! Ты не желаешь здоровья своему ребёнку, – начала мама упрекать папу.
Она поймала мою руку, чтоб сосчитать пульс. И тут увидела ранку на ладони. Я забыл о ней и уже не сжимал кулак, не прятал.
– О, боже мой! Почти насквозь… Не хватало ещё заражения крови!
И тут же помчалась за шприцем – делать укол.
– Хоть бы столбняк не приключился! – вздохнула бабушка.
– Не хочу укола! Не хочу укола, есть хочу! – Я выскочил из постели и нырнул под кровать.
Папа, мама и бабушка взяли стулья, уселись возле кровати и начали меня совестить.
– Сын, так мужчины не поступают, – сказал папа.
– Ты что – умереть захотел? – спросила мама.
– Женя, там интересно? И я хочу! – присела на корточки Марина, заглянула ко мне.
– У нас на фабрике одному рабочему руку врачи отняли, – привела пример бабушка. – Было заражение, а он не лечился.
– Женя, я расскажу всем детям, и тебя будут дразнить трусом! – пригрозил отец.
– Трусиха ты! – пристыдила Марина.
– Дурачок, вылезай… – сказала бабушка.
– Вот, смотри, мне мама сделает укол – и хоть бы что…
Это уже интересно!
Я выглянул из-под кровати. Папа подвернул рукав и подставил руку к самому шприцу.
– Э-э, вы понарошке… Вы меня обмануть хотите, – раскусил я их хитрости.
– Давай, Валя, коли… – вздохнул папа.
– С ума посходили! Все с ума посходили в этом доме! – вскочила на ноги бабушка, замахала руками. – Я не вмешиваюсь, но возьми, Иван, ремень побольше – мигом выскочит…
– Делай укол, говорю! – повторил папа.
– Под лопатку надо… – в изнеможении прошептала мама.
– Хэ, подумаешь – важность. Коли под лопатку! – Папа храбро выдернул из брюк рубаху и майку, задрал себе на голову.
Мама мазнула спиртом и… сделала укол! Под лопатку! Против столбняка!
А папа стоит, как столб, рубахи не опускает.
– Скоро ты там? – спрашивает у мамы.
– Так я уже уколола!
– Хэ, а я и не слышал… Никакой боли не почувствовал… – притворился папа. – Про запас будет укольчик. И ты давай, брат, колись. Йод по сравнению с уколом – как тигр против котёнка.
– Я хочу котёнка! Нет, я хочу такую собачку, как Снежок у Галки! – потребовал я.
– Он будет всехный, да? – уточнила Марина.
– Ты что, думаешь, такие собаки на дороге валяются? – сказала мама и сменила иголку, опять набрала в шприц лекарства.
– Ладно, будет тебе собачка, – сухо сказал папа. – В первый же выходной поедем на рынок и купим. Может, не такую, как у Галки, но купим.
– А я квариум хочу с рыбками и черепахами! – затопала ногами Марина.
– Сделайте ещё укол бабушке, тогда вылезу! – сказал я.
Бабушка от гнева подскочила на полметра.
– Я не вмешиваюсь!.. Воспитывайте детей по-своему… Но терпеть такое издевательство!..
Все начали на меня кричать, а папа – дёрг ремень из брюк!
Надо, значит, кончать комедию, вылезать…
А ведь и правда: комар и то больнее кусается. Пусть два раза мама уколет, даже три… Нет, пять раз! Лишь бы у меня была собака. Ни у кого из ребят не будет собачки: ни у Жоры, ни у Серёжи, ни у Павлуши, ни у рыжего Васи. А у меня будет!
Я ужинал вместе со всеми и думал о собаке. Марина отдала мне остатки своего пирожка, уселась ко мне на колени и не слезала до конца ужина, мешала думать.
Интересно, какая у меня будет собака? Хорошо бы такую беленькую купить, как Снежок. Или жёлто-белую, пёстренькую. И не обязательно, чтоб маленькая. Большая даже лучше. Ого – большая! Одно слово – боль-ша-я… Станешь на лыжи – потащит, сел на санки – повезёт. Она и на пожаре может кого хочешь спасти, и на воде. А потеряется какой-нибудь малыш, дадут мне понюхать… Ой, не мне, а моей собаке!.. Дадут понюхать ботинок – враз по следу найдёт… А может, какого бандита или вора поймает моя собака? Вот здорово будет!.. Все будут меня расхваливать, в кино снимать, в газету фотографировать… И в школе все будут шептаться: «Женя Мурашка идёт… Из второго „Б“ класса… Тот самый, у которого Полкан…»
Вдруг я перестал думать о собаке. За столом было тихо-тихо… Все смотрели на меня как ненормальные.
– Не ест… И улыбается сам себе… – шептала мама. – Иван, ты видишь, какая у него улыбка странная? Повредил-таки голову… – Она опять всхлипнула, наклонилась ко мне, начала ощупывать мой лоб, целовать. – Ей-богу, у него температура. В постель, сейчас же в постель! Иван! Звони в «Скорую помощь»!
Мне не дали даже хорошо поесть, повели укладывать. Я шёл и улыбался, как дурак: пусть звонят, пусть вызывают хоть тысячу врачей. Я их не боюсь. И уколов не боюсь…
У ме-ня бу-дет со-ба-ка!!!

НОВОСЁЛЫ – НАРОД ВЕСЕЛЫЙ
Утром меня подняла бабушка.
– Та-ак, разбудить в девять… Сделано! – смотрела она в бумажку. – Измерить температуру… Измерим, где только градусник?.. Третье: помазать зелёнкой… Помажем! Дальше: накормить… уроки…
Бабушка исполняла мамину инструкцию пункт за пунктом, пищи не пищи…
А вот Васю никто не мажет ни зелёнкой, ни йодом, ни клеем «БФ-6». На нём само заживает, как на собаке.
Так говорила, я слышал, его мама – ночная сторожиха. После дежурства она спит до полудня, и Вася предоставлен самому себе. Редко видит Вася и своего отца: он шофёр, собирает, позванивая колокольчиком, мусор по дворам. Сигналить запрещено в городе, и он сам придумал – колокольчик…
А у меня всё время кто-нибудь дома – или бабушка, или мама. Они ходят на работу в разные смены на одну и ту же обувную фабрику, а меня передают одна другой, как спортсмены палочку-эстафету. Только мама не шьёт обувь, она медицинская сестра. А папа – инженер. Он приходит с работы поздно вечером, да и дома что-то чертит на большущих листах бумаги. Мой папа – ра-ци-о-на-ли-за-тор.
Не бывает днём дома и Маринки. Её отводят в детский сад, когда я ещё сплю.
Бабушка дошла до пункта – «накормить!». И я ем, завтракаю. Пил как раз какао – послышался звонок в дверь.
– Женя выйдет? – раздался тонкий голосок Васи.
Я уже учил уроки, а Вася опять затрезвонил.
– Жека выйдет?
– Выйдет, выйдет, – сказала бабушка. – Ты разве дома не ночевал, что так рано звонишь?
– Дома… – ответил Вася. Он, наверно, попробовал просунуть в дверь голову, и бабушка на него накричала.
А я к двери не подходил. После вчерашнего мне совсем не хотелось видеть этого нахалёнка. Из-за него жгли меня йодом, кололи уколами (кольнули раз, а «скорая помощь» вообще ничего не делала, но какая разница?). И после всего этого он ещё нос суёт в дверь, дружком прикидывается!
«Выйду – тресну по затылку…» – решил я.
Вышел я только через час.
– Г-гы, ну и разукрасили! – развеселился Вася.
Я забыл о своём намерении.
– Если б у тебя было перетрясение мозга, то не так бы измазали. Целый литр йода израсходовали б!
– Как это – перетрясение? – заинтересовался Вася.
– А так! Всё шиворот-навыворот в голове перевернулось. Моя мама медик, она знает. Какой, например, сегодня день?
– Четверг.
– Хо, если бы четверг! Это для тебя четверг, а для меня – среда. Потом что идёт?
– Ну, пятница.
– Ну да – пятница! Вторник, а не пятница.
– Так ты что – будешь жить назад, а не вперед?
– Выходит, так.
– А ты будешь уменьшаться или расти?
– Хо, расти, конечно, буду.
Не хватало ещё, чтоб уменьшаться! Тогда что же получится: Вася пойдёт в первый класс, а я из второго – тоже в первый? А потом меня в садик поведут, а потом в ясли? Ой-ё-ёй, что-то не то придумал…
– А ты будешь знать, что с кем было раньше?
– Конечно, буду! Что потом будет – нет, а вот что раньше – пожалуйста.
– Ух ты!.. – позавидовал Вася. – Посмотрел на человека – и всё уже про него знаешь. А скажи, что я недавно ел?
– Что? Печенье!
Ну, это каждый мог угадать. На губах и на щеках Васи налипло крошек – страх!
– Не печенье, а пряник.
– Всё равно сладкое. А ещё я могу сказать, что ни вчера, ни сегодня ты не умывался.
– Аг-га-а… – растерянно бормотнул Вася.
Чудак рыжий… Да у него на лице всё написано. Ещё вчерашние следы пота остались. После футбола.
– И-и… И долго так с тобой будет? – кивнул на мою голову Вася.
– Не знаю… Мама лечит – йодом мажет, зелёнкой…
Пока мы так разговаривали, успели спуститься с четвёртого этажа на третий.
На третьем этаже стук-грохот. Около одной двери – № 11 – хлопочет дядя-плотник, а по площадке похаживает толстенький краснощёкий человек. Шляпа на затылок сдвинута, седые волосы подстрижены ёжиком, в руках держит палку с резиновым наконечником. Точь-в-точь мистер Твистер! Только мистер Твистер в книжке немного помоложе, а этот не иначе как пенсионер.
Вчера ещё, я хорошо помню, дверь была совершенно голой, а сегодня уже обита коричневой клеёнкой. Вставлен глазок – смотреть изнутри, кто звонит. Дядя-плотник прикладывает к двери медную пластинку, а мистер Твистер выпячивает грудь, откидывает назад голову и командует:
– Выше немного! Ещё выше! Много, назад… Косо!
Наконец плотнику разрешили прикреплять пластинку. Я прочитал вслух, чтоб и Вася знал, что написано на этой блестящей пластинке, – первая строчка красивыми рисованными буквами, а ещё две – печатными:
Профессор
ИВАН ИВАНОВИЧ
ДЕРВОЕД
Так его, значит, зовут. Ну и фамилию же себе выбрал – Дервоед! Нет, чтобы Хлебоед, Грушеед или Консервоед, а то – Дервоед!
На лестничной площадке стоит ящик с различным инструментом, набросано щепок. Наверно, профессор опять менял замок. Вася не видел, а я видел: в первый день, когда всё таскали вещи, Иван Иванович сам ставил внутренний замок. На него ещё тогда кричала из квартиры тётя: «Опять меняешь! Ты думаешь, твой замок лучше?»
Я дёрнул Васю за рукав – «Смотри на меня!», а сам зажмурился, наморщил лоб, как будто сильно задумался.
– Дядя Иван Иванович, а правда, что вы уже один раз меняли замок в этой квартире? – спросил я у профессора.
– Менял, детка, менял. А что ж, довериться тому, что они на один стандарт наставили?
Я дёрнул за рукав Васи сильнее: «Видал?»
– Дядя профессор, вы боитесь, что вашу тётю украдут? – опять спросил я.
Иван Иванович закашлялся, как будто ел и крошка не в то горло попала, махнул на нас палкой. Мы сбежали на один пролёт ниже – не понимает шутки дядя с весёлой фамилией!
– Этот замок… Кхы, кхы! Замок лучший попался… – откашлялся Иван Иванович. – Разве найдёшь теперь толковый замок? Только от добрых людей, а вор любым гвоздём откроет, – оправдывался он перед плотником.
– Не прибивай ты её! Не позорь себя перед людьми!.. – долетел из квартиры голос Дервоедовой жены.
– Не суйся, куда не просят! – закричал профессор.
И почему Иван Иванович на всех злится? За что – на меня? Неужели я и в самом деле стал каким-нибудь волшебником-угадчиком? Вот здорово, хоть в цирке выступай!
Я в цирке однажды видел такого фокусника. Отвернулся он от людей, завязали ему глаза чёрным платком. А зрителям дали спрятать записную книжечку. Сначала один дядя спрятал её в карман, а потом тайком передал ещё дальше, на последний ряд. Глаз циркачу не открывали, он и пошёл так, с завязанными, по рядам. Осторожно, чтоб не споткнуться, не наступить кому на ногу. Шёл и тихонько помахивал перед собой левой рукой. И нашёл ту тётю, что припрятала книжечку. «У вас?» – спрашивает. «У меня!» – отвечает она. «Обождите, я ещё скажу, где она у вас спрятана… Вот в этой синей сумочке!»
Что тут только началось в цирке! Я так аплодировал, так аплодировал – чуть руки себе не отбил.
А циркач сказал, что он видит… пальцами левой руки. Пальцами! И тогда его спрятали, не развязывая глаз, за чёрную стенку, он только руки просунул в круглые дырки и держал их над столиком. А зрители собрали всякой всячины – расчёски, зажигалки, ключи, записные книжки, губную помаду, броши, книги… Целую груду всякой мелочи положили ему на столик помощники и отошли в сторонку, сели среди зрителей, чтоб не подумали, что ему подсказывают. А тот маг-волшебник поводил над вещами пальцами туда-сюда и назвал, что лежит, какого оно цвета и размера, даже заголовки книг прочитал. И ничего пальцами не трогал! И не подсматривал!
Я тогда спросил у папы, могут ли быть на свете такие люди. Как в сказке какой! И папа сказал, что на свете всё может быть. Человека ещё надо изучать да изучать, в нём ещё много всяких загадок и тайн.
Так, может, и меня надо каким-нибудь профессорам изучать? Может, попроситься на приём к Ивану Ивановичу? Пусть бы обследовал. Свой профессор в доме, никуда не надо ехать.
– Смотри, там что-то копают, – толкнул меня в бок Вася.
Я так задумался, что даже не заметил, как и во двор вышли.
Посреди двора, там, где вчера разравнивали землю, сегодня копали яму Женя Гаркавый, два товарища Жени из чужого дома и дядя Левон, артист-пенсионер. Около них вертелись, путались под ногами Жора, Серёжа и тощий, как скелет, Павлушка-подушка.
Нет, не яму рыли… Ну и чудаки: они камень откапывали. Тот камень я ещё вчера приметил – торчала немного макушка из земли. Теперь вокруг камня была яма, а сам он лежал на дне её, как картофелина на блюдце. Ничего себе картофелина! В дверь подъезда не пройдёт, разве только если обе створки откроешь.
– Вот и всё пока… Спасибо, друзья! – сказал дядя Левон, и Женя со своими девятиклассниками ушёл, остались одни мы.
– Дядя Левон, это вы хотите камень глубже закопать? – спросил я. Пусть все знают о моей необыкновенной способности угадывать!
– Не закопать, а достать, извлечь. Пусть наверху лежит. Представляете, как у нас живописно будет? Деревья, кусты и дикий камень-валун… А там, за дорожкой, – беседка со столиком…
Мы посмотрели туда и ничего не увидели – пусто! Ну и чудак дядя Левон, ну и шутник! Расписывает, как сказку читает.
– Всё это мы должны сделать. А теперь пойдем-ка бульдозер попросим, пусть поможет камень вытащить. Тонны три веса будет…
Мы засеменили за дядей Левоном. А он шёл и расспрашивал, что мы делаем в свободное время, и с упрёком качал головой.
– Ай-я-яй, я-яй… А ну, поднимите правые руки вверх. Посмотрим, кто дольше продержит… – сказал он.
Мы удивились, но руки подняли, как будто всем вдруг захотелось отвечать урок. И так дошли до соседнего, шестого, дома. Его ещё не заселили. Во дворе бульдозер ровнял землю. Не просто разравнивал, а приглаживал: полз задом наперёд и волочил за собой блестящий щит-отвал.
Левон Иванович указал нам на первый этаж дома. Здесь окна были большие, не такие, как на остальных этажах, и ещё забрызганы мелом.
– Обещает нам домоуправление здесь пионерскую комнату. На её открытии мы выступим с кукольным спектаклем. Хотите быть артистами?
– Хотим! Хотим! – запрыгали мы вокруг него, забили в ладоши. И об уговоре забыли: кто дольше продержит задранную кверху руку. А я держал!
– Вот его первого я возьму в артисты, – указал на меня дядя Левон.
– И мы держим! – Опять все подняли правые руки. А моя уже начала деревенеть.
Левон Иванович на меня больше не смотрел. И тут я – раз! – правую опустил, а вместо неё – левую. И никто не заметил, что у меня наверху уже не та рука.
Какой сегодня чудесный день! Я только подумал, что неплохо б выступать в цирке, а тут всё и сбывается. Правда, не в цирке будем выступать. Но разве кукольный театр – хуже?
На бульдозере работал молодой парень. Дядя Левон немножко поговорил с ним, и он сразу дёрнул за правый рычаг. Трактор развернулся на одной гусенице, как танк, и двинул к нашему дому. Не по асфальту, не по дорожке, а там, где земля. Мы побежали за ним.
Камень хлопец зацепил тросом – толстым, свитым из множества проволок. И выволок наверх! Даже землю помог назад столкнуть в яму.
Бульдозерист помахал нам на прощание рукой, и трактор загрохотал к шестому дому – доутюживать площадку.
Левон Иванович присел на камень, похлопал по нему рукой. Доволен!
– Опустите правые, поднимите левые…
Все сменили руки, и я сменил. У меня вверху опять оказалась правая рука.
– А ты всё ещё правую?! Ну и молодчина же… – похвалил дядя Левон.
Меня даже в жар бросило: смошенничал…
– А теперь так: станьте ко мне поближе, полукругом… Сцепите руки вверху…
Мы стали, как он сказал, сцепили руки.
– Вот так… А теперь повторяйте за мной клятву: «Нигде и никогда… Нигде, никогда и никому… Нигде, никогда, никому и ни за что – ни за пуд шоколада, ни за ящик халвы, ни за бочку мороженого – не скажем, что такое союз „Артек“. Клянёмся сохранять всё в тайне, пока не настанет день „П“.
Мы повторяли хором, и у меня от таинственности и необыкновенности происходящего мороз пробегал по коже.
– «Артек» – это сокращенно «Артисты театра кукол». Вы теперь «артековцы»… – Левон Иванович говорил отчётливо, размеренно, как диктор в телевизоре. – День «П» – день премьеры, день представления, день показа спектакля. Поняли? Поднятые руки – наша третья тайна. Придёт время, и вы сами раскроете эту тайну… С сегодняшнего дня мы приветствуем друг друга вот так…
Дядя Левон приподнялся с камня, вскинул руку над головой:
– Салют!
И мы вскинули, и мы повторили:
– Салют! Салют!
– Когда первый сбор «Артека», я скажу. Всё!
Эх, лучше бы этот сбор был уже сегодня. И лучше бы всё время заниматься только куклами!

Левон Иванович, наверно, угадал мои мысли по лицу:
– Предупреждаю: заниматься будет только тот, кто хорошо учится, у кого примерное поведение.
Как ведро холодной воды вылил на голову…
И всё же какая интересная настала жизнь! Честное слово! Вот только язык чешется, не выдержать просто, чтоб не рассказать кому о наших тайнах.
И я шепчу себе: «Клянусь – молчу… Клянусь – молчу…»

«НАУЧИ МЕНЯ ЛЕТАТЬ!»
От нашей школы до нашего дома – пять домов. Я прошёл три дома и ахнул: в нашем дворе творилось что-то интересное. Без меня! А всё Мария Сергеевна виновата, из-за неё опоздал…
Наш двор начинается от середины квартала, там, где спины гаражей соседней улицы и электробудка с человеческим черепом на железной двери. Череп пронизывает красная молния, под ним надпись: «Не трогать, смертельно!»
Сейчас около этой будки машин и людей – как на субботнике. И ребята все наши, да ещё чужих сколько пришло.
У будки пофыркивал автокран, на стреле крана медленно покачивался и поворачивался подвешенный на тросах жестяной домик без окон. Не в кабине автокрана, а в какой-то небольшой будочке, там, где должен быть кузов, сидел Жорин папа и нетерпеливо выглядывал в окошко. Ждал сигнала, чтоб повернуть куда следует стрелу.
Задом к крану стоял грузовик с опущенными бортами. Наверное, он и привёз этот коричневый жестяной домик. Немного поодаль, в сторонке – коротенький «Москвич». К «Москвичу» прислонился девятиклассник Женя Гаркавый с лопатой.
– Что здесь такое? – торопливо спрашиваю у него.
Женя преспокойно чистит ногти.
– Мы свой гараж перевезли.
Под висящим гаражом расчищена площадка – рядом с электрической будкой. Под стрелой крана с надписью «Не стой под грузом!» стоят и спорят Иван Иванович Дервоед и Женин отец – невысокий, всё лицо в шрамах.
– Я первым облюбовал это место для своего гаража! – тычет в землю палкой с набалдашником профессор.
– Зачем вам место для гаража, если машины нет? – Женин отец не смотрит на Дервоеда, а смотрит вверх и разворачивает подвешенный домик-гараж.
– Нет теперь, так будет в четверг! Две даже будут! И вы не имеете права…
– И право имею, и разрешение из горсовета. Отойдите, милый человек, не нарушайте правил безопасности! – указал Женин папа на надпись на стреле. – Давай! – скомандовал Жориному отцу.
Гараж закачался, начал опускаться на землю.
– И вы тоже думаете здесь свой гараж ставить? – тихо и с укором говорит Ивану Ивановичу дядя Левон. – Надо, чтобы во дворе побольше зелёная зона была. А тут вон… – обвёл он широким жестом сарайчики-гаражи. – И куда только горсовет смотрит, домоуправление? Надо жаловаться, весь двор заняли…
– Я сам буду жаловаться в домоуправление! – пристукнул палкой Иван Иванович.
– Дядя Дервоед, а вы сказали: «Чур, моё!»? – сунул я нос в разговор взрослых.
– Брысь! – замахнулся на меня профессор.
Кто-то засмеялся. Сразу заговорили несколько человек.
Но о чём шёл разговор, я не знаю.
Появилась внезапно бабушка, вытащила меня за рукав из толпы.
– Умываться надо, есть надо, а он ворон считает!
Бабушка почти бегом тянула меня. Если б я мог оторваться от земли, полетел бы, как планер. И зачем так спешить?
Мне совсем не хотелось домой. Во дворе так интересно!
Да разве может хотеться домой, если надо отдавать записку от Марии Сергеевны, учительницы. Будет родительское собрание в шесть часов. А ещё в записке приписано снизу: «Поговорим и о поведении вашего Жени». Я всё разобрал, всё прочитал – потом уже, когда из школы выскочил. А сначала стоял, зажав записку в кулаке, и слушал, как стыдила меня учительница. Что я такой и сякой и что она будто бы не верит, что я этакий…
«Поговорим о поведении…» А что я плохого сделал, чтобы говорить о моём поведении на родительском собрании? Ну, не писал на первом уроке, рассказывал соседу, что вступил в «Артек». А он: «Куда, куда ты поступил?!» И тут я опомнился и шепчу: «Нигде, никогда, никому и ни за что…» Четыре «ни». Он вытаращил глаза, покрутил пальцем у моего виска, а учительница пересадила меня к Зине Изотовой с Надречной улицы.
На втором уроке я никому не мешал, сидел тихо-тихо, как мышь. Правда, я не писал и не слушал, о чём говорила учительница, и опять попался. Я думал о том, чем бы на перемене удивить Жору и товарищей, чтобы и в классе все поверили в мой чудесный дар отгадчика.
И за это – «поговорим о поведении»?
Бабушка сначала взяла записку, а потом взялась за сердце.
– О, боже! Что ты там натворил? Ой, да ведь я уже опаздываю на собрание!.. – засуетилась она. – А Марина из садика не приведена, не накормлена. А он разинул рот, забаву во дворе нашёл! Ему, видите, хоть трава не расти!
– Бабушка! Я приведу и накормлю!
Подумаешь, важность. Я уже однажды её приводил. А покормить – тоже раз плюнуть.
– Да-да, приведи, Женик. Ты уже большой, и здесь близко. – Бабушка начала перед зеркалом рисовать себе губы помоложе. – Кашу я сварила, остывает… Вот тебе ключ от квартиры, не потеряй, смотри…
Бабушка схватила сумку и – за дверь.
Я вышел за ней во двор. Около электробудки уже не было ни машин, ни людей, стоял только один «Москвич». Женя с отцом подсыпали землю к стенкам своего гаража, притаптывали её ногами. У соседнего дома что-то горячо доказывал незнакомым тётям профессор Дервоед, чертил палкой на асфальтированной дорожке.
В садике я сразу оглох и обалдел. Гам, грохот ложек о тарелки, чашки. Дети ужинали, и такие, как Марина, по три годика, и постарше. За своим столиком верховодила Марина, визжала во всё горло: «Ти-иш-ше!!!»
Из-за столика малыши встали по команде, а бросились из столовой без команды: из передней уже заглядывали к ним папы и мамы.
Маринка скомандовала мне: «Марш умываться!» – и повела за палец в умывальник. Как будто она меня забирала из садика, а не я её. Пришлось показать пример, помыть руки с мылом.
На всех шкафчиках в умывальнике были наклеены картинки. Марина дёрнула ту дверку, что с вишнями. Полотенца на крючке не было! Рванула соседнюю, с яблочком, – есть. Быстренько перевесила на крючок в свой шкафчик и деловито вытерла руки.
В передней опять повела к вишням.
– Когда я была большая, а ты маленький, я тебе всегда помогала обуваться… – начала договариваться она.
– Ладно, не ной – помогу.
Я знал, как она обувает ботинки: час пыхтит над одним, час – над другим. А зашнуровывает – то узел сделает, зубами не разгрызёшь, то палец привяжет к ботинку да ещё и кричит: «Что, так и буду ходить в три погибели, привязнутая?» А то разозлится, сбросит ботинки – «Пойду босяками!»
Только дяди, тёти и старшеклассники забирают из садика детей, один я из второго класса. Галдёж – как в школе на перерыве!
– Носка одного нет! – захныкала Марина.
Я обыскал шкафчик, заглянул в соседние, ощупал рукава и карманы пальто, проверил ботинки – нет!
– Пойдёшь в одном, подумаешь… – говорю я. – Тебе лишь бы похныкать.
– У-у-у… Как я буду жить с одной ногой!
На ногу без носка ботинок обулся легко. А вторую, наверно, целый час обували. На лбу и носу у нас повисли капли пота… И хоть бы уж Марина молчала, а то: «Ой, нога хрустнула! Ой, нога покрошилась!»
Надевали пальто – бант развязался.
– Не хочу ходить махлатая! – затопала ногами Марина.
Не стал завязывать бант – оторвал совсем, немножко с волосами. Спрятал в карман. Без банта дойдёт, принцесса такая…
Марина шла и хромала, как инвалид войны. Но шла – начал накрапывать дождь, и все дети попрятались в подъезд. Один Вася шлёпал по лужам, расплёскивая сандалетами воду на асфальте. На крыльцо и первый этаж я нёс Марину. Если б имел ещё две руки, зажал бы ей ноги, а то колотила меня ботинками по коленкам.
Ух!.. Наконец-то мы дома…
Раздел, снимаю ботинки… Что такое? На правой ноге два носка. Сунул Марине под нос оба.
– Видела? «Носка-а-а нет…» Если б десять было, тоже на одну ногу напялила?
– А я не виновата, они оба правые.
– Правые, левые… Скажу маме, чтоб в ясли тебя отдала, а не в сад.
Осталось только одно – покормить.
Чтоб не гоняться за ней с ложкой по квартире, я усадил Марину на подоконник. Будем смотреть, с какими зонтиками ходят тёти, и кормиться.
– Синий… Красный… Чёрный… – называла Марина.
Ложку с манной кашей увидела уже у самого рта. Круть! На щеке начертилась белая полоса, а ухо манка замуровала ровно с краями.
– Ой, ухо сварится!
– Каша не горячая, не ври! А будешь вертеться, то и другое залеплю.
– Да-а, не горячая! Если б сам был залепнутый, то знал бы… Что, я так и буду с вареным ухом жить?
На щёку и на ухо я израсходовал две мои промокашки – из письма и из математики. Принёс ещё и папины «качели». Есть у него такие, из пластмассы, снизу, наверно, сто промокашек нацеплено.
– Ой, я оглохнутая!
А-а, ещё и в ухе каша осталась. Ну, это пустяк. Найти бы только булавку. У мамы, кажется, где-то была…
Выбрасываю из маминого шкафа платья, ощупываю их. На некоторых остаются белые пятна от каши… Ура, есть!
Всё… Порядок… Можно набирать вторую ложку. Марина зажимает рот руками, наклоняется.
– Разогнись, а то в волосы накапает.
– Не в волосы, а за воротник. Постуди!
Стужу, дую на кашу. Не поворачивается ко мне.
– Ой, ракета летит! – кричу я.
– Где? – вскинулась Марина.
Р-раз! – кашу в рот. Попал!..

Марина не глотает, держит кашу за щекой, как обезьяна, стучит ногами по подоконнику. Подношу третью ложку…
– У-у-у-м-м… – вертит она головой.
– Что ты мяукаешь, как кошка? Раскрывай рот, некогда мне с тобой возиться.
– Я не клошка… У меня не-э-ту хлоста. И улши, видишь, где? А у клошков сверлху…
Пока говорила, каши во рту стало меньше. Ем сам, показываю пример, причмокиваю.
– Ах, как вкусно! Съем всё сам.
– Не воспитывай у ребёнка жадность.
– Я не воспитываю, ешь быстрее!
– Сам ешь, поправляйся. А то кожа да кости.
– А ты почему не хочешь?
– Потому что круглая земля…
– Кто тебя научил так отвечать?
– Сама научилась. В садике воспицацальница Ольга Петровна так говорит.
Забыла про ложку Марина… Я р-раз! – четвёртую. Под нос!
Марина вытаращила глаза, разинула, задыхаясь, рот. Н-на! Сунул и пятую…
– Чхри! – чихнула Марина. – У-у, чуть язык не откусила! – завыла она.
Каша заляпала стекло, подоконник, Маринины ноги, чёрный лакированный стол и мне глаза.
Схватился за глаза, а кружку с кашей – на окно. Бренк! Мимо, наверно, поставил… Ещё два раза по полу перекатилась кружка.
Раскрываю обеими руками левый глаз. Мамочки! Какие стали у меня тапки! Какие ножки у стола! Разлепляю правый – и от увиденного опять зажмуриваюсь. Кружка под телевизором, а на полу дуга из каши.
– Ау, где ты?!
– Иди прямо, прямо… – скомандовала Марина с окна.
Нащупываю её, снимаю с подоконника.
– Ой, что ты меня поставил на кашу?
– Так ты ж смотри! Я не вижу куда… Веди в ванную умываться.
Марина взяла меня за руку.
– Холодно… Тепло… Горячо… Огонь!
Поздно! Левая моя нога стала на кашу, приклеилась.
– Я же говорю – «огонь», а ты ступаешь!
– Ты говори – левой или правой, большой шаг или маленький… А то «горячо», «огонь»! Игру нашла… Это из-за тебя всё!
– Хорошо! Левой!.. Ещё раз левой!.. Опять левой!..
– Три раза левой? – Я зашатался, раскоряченный, как циркуль.
– А я не виновата. Правой некуда – там каша.
– Так что, мне так и стоять? Или подниматься в воздух, лететь?
– Ой, и меня научи летать! – Марина бросила мою руку. – Вот так: мах, мах!
– Человеки – не птицы…
Я шатался так – соломинкой ткни, повалюсь. И вдруг левая нога по-о-е-ехала!
– Держи, пополам раздираюсь!
Я замахал руками, словно хотел сделать Маринино «мах, мах!», и сел на пол, на что-то мягкое и мокрое…
Теперь мне было всё равно. Мы были с Мариной с ног до головы в сладкой, вкусной, питательной каше.
– Слушай, посмотри в кружку… – Голос мой жалостно задрожал. – Нету больше?
Марина постучала кружкой об пол.
– Есть немного…
– Выскреби, дай мне.
Марина начала выскребать и с большой охотой кормить меня из ложечки.
Кормила и приговаривала:
– Не спи за столом! Не мотай головой, ты не лошадь!.. Не чавкай – ты не свинья! Поставлю в угол!
В это время послышался звонок в дверь. Марина бросила мне на колени кружку и необлизанную ложку, побежала открывать.
– Мамочка, я тут Женьку покормила! А сейчас поведу умою!
Что было потом, когда мама увидела, какие мы и что делается в квартире, я рассказывать не стану. Представьте сами.
Что ни придумаете – всё будет правда.

МЫ ИДЕМ В РАЗВЕДКУ
Дождь лил весь вечер. Ночью грохотала гроза. Но я не боялся – привык! Вчера, когда возвратилась мама, потом бабушка с собрания, а потом папа, – грома было достаточно. Хорошо ещё, до «молнии», до ремня не дошло.
Когда я вышел утром во двор, Вася и Жора пускали по лужам кораблики. Серёжа держал под мышкой мяч, а Павлуша – своего брата Генку. Не под мышкой, а так – за руку. В субботу малыша забирают из круглосуточного садика, а в остальные дни Генка домой не ходит.
Левон Иванович стоял возле камня-валуна, держал фанерный щиток на длинном колышке и смотрел по сторонам, искал что-то. Фанера с палкой смахивали на лопату, которой зимой чистят снег.
Мы подали дяде Левону четыре камня. Он выбрал один и вбил палку в землю. Достал из кармана трубочку бумаги, развернул и прикнопил к щитку.
Мы так и ахнули!
На бумаге всеми красками сверкал наш будущий сквер. Один только камень-валун и узнали. А за камнем были нарисованы посыпанные жёлтым песком дорожки, вдоль них росли кусты. Были и скамьи, и песочница малышам, и беседка, и клумбы с цветами, и много-много деревьев. Под деревьями закрашено светло-зелёным – трава.
– Ну что, нравится? Пусть все знакомятся с проектом, а вечером будем копать ямки. Завтра, в воскресенье, должны привезти деревья и кусты.
К камню прислонён жёлтый плоский ящик с ремнём и пригнутыми к боку алюминиевыми ножками. Дядя Левон повесил ящик на плечо, поднял руку. Мы сразу вспомнили о нашей клятве и тоже поподнимали руки.
– Ну, «артековцы», кто со мной на Неман, в разведку?
На Неман захотели идти все. Мы за ним даже на край света пошли бы. Уж очень Левон Иванович нам нравился.
– Это у вас в ящике куклы? – догадался я.
– Нет. Краски, кисти, бумага. Этюдник это. Попробую на берегу написать этюд.
Никто не понял, как это «писать этюд». Жора спросил:
– А разве вы художник?
– Молодой человек, я – артист. А это – просто так. Учусь…
– А разве старики учатся? – удивился Серёжа.
– Гм, гм… Разве я такой уж старый, что и учиться нельзя? Человек должен всю жизнь учиться – то одному, то другому.
Пока мы так разговаривали, вышли со двора на улицу. А наша улица Мира интересная – не улица, а только половинка её: нет второго ряда домов! Все дома на улице стоят в один ряд и смотрят на нижние улицы и на Неман. С четвёртого, нашего, этажа даже воду можно увидеть.
Там, где должен быть второй ряд домов, обрыв. Внизу, под обрывом, огороды и улица с одноэтажными деревянными домами, за той улицей, на этаж ниже, ещё одна такая же улица и только потом Неман. Если положить доски с нашей улицы на крыши домов первой нижней улицы, будет ровно-ровнёхонько.
Мы немного постояли, посмотрели с улицы вниз и во все стороны. Дядя Левон сказал, что когда-то Неман плескался у наших ног, прямо под обрывом. Все эти домики с садами внизу, и пристань за ними, и деревообрабатывающий комбинат левее, напротив школы, стоят на дне былого Немана. Вот это была река! Километр в ширину, не меньше.
Наша улица одним концом поднимается в гору, к школе, второй конец тоже поднимается и упирается в старый город. Оба конца на горках, а возле нашего дома низина, и вся дождевая вода мчится сюда. Песка за ночь нанесло, щепок, мусора – весь асфальт укрыт!
Дядя Левон смотрел на застывшие струи песка на асфальте, двигал бровями… И вдруг быстро направился через дорогу!
– Ах ты, мать честная!.. Ай-я-яй…
Мы тоже перебежали через асфальт и увидели, что наделала за ночь вода. Поток выломал цементные плиты бордюра, и вода хлынула с асфальта вниз по обрыву. Ров вырыла – с головой можно спрятаться. Чей-то огород внизу до середины занесло песком.
Краешек асфальта навис над рвом, на дне его две цементные плиты валяются…
Левон Иванович обернулся – к какому дому подбирается ров? К нашему! А Вася прыг тем временем на провисший асфальт, а потом еще раз ногами – грох! Мы хлоп-хлоп глазами, а Васи – нет!.. Только что-то загудело и по дну рва покатились обломки асфальта, камни мостовой…
Дядя Левон склонился над рвом:
– Что, испугался, небось? Берись за мою руку!
Но Вася за руку не схватился, а выбежал из конца рва, где края пониже, и вскарабкался по зелёному склону к нам.
– Ух, здорово! – почёсывает спину. А сам белый от страха!
– Не надо, ребята, помогать дождю. Ещё два ливня, и вся наша улица в тартарары провалится. А там и к дому ров подберётся…
– И дом перевернётся?! С людьми?! – испугались мы.
– Не допустим этого! Задавим гидру в зародыше. Обождите меня, я пойду позвоню куда надо. Э-э, а что ж вы руки – забыли? Всем поднять!
Ждали мы, ждали дядю Левона – нет. Устали руки, и мы вместо правых подняли левые. А тут и Левон Иванович вернулся, проговорил с досадой:
– Суббота… Выходной! Никуда не смог дозвониться. А тут каждый час дорог!
Мы начали с ним искать ливневый колодец. Нашли его напротив угла соседнего дома и не в самом низком месте. «Просчёт проектировщики допустили…» – заметил Левон Иванович.
Колодец был весь, по самую решётку, занесён песком.
– Без специальной лопаты и не вычистишь! – вздохнул дядя Левон.
А если бы нашлась лопата, так что – тут же начал бы откапывать?!
Ну и Левон Иванович!
Он уже неохотно шёл с нами к школе, всё думал, наверно, о том колодце. И не замечал, что мы опустили руки.
Совсем немножко осталось до школы, и кончились на первой нижней улице домики, сошли их огороды в клин. В этом месте с нашей улицы вела вниз по скату широкая деревянная лестница с перилами. Длинная, на середине даже площадочка сделана – отдыхать.
Сошли мы вниз, а тут и забор деревообрабатывающего комбината. За ним – несколько низких, закопчённых и запыленных строений, высокая труба, горы опилок, досок, брёвен… Забор длинный, влево тянется почти до окраины города. Между столбиками забора большие пролёты, на каждом висит голубой лист фанеры с большой белой буквой посредине. Одна буква – на целый лист! Мы шли вдоль забора и вслух читали:
!АДУРТ ЬТСОНЬЛЕТИДОВЗИОРП ЕТЙАШЫВОП
Одно только слово АДУРТ запомнили.
– Дядя Левон, это по-какому написано – АДУРТ? – спросил Павлуша.
– Не может такого слова быть! Где написано?
– А вот, на заборе…
Левон Иванович отошёл подальше от забора, на другую сторону улицы, читая по одной букве:
ПОВЫШАЙТЕ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТЬ ТРУДА!
– АДУРТ – это «труда». Вы не с той стороны идёте.
Пошли мы по улице дальше, а Левон Иванович всё качал укоризненно головой и говорил:
– Ай-я-яй, до чего глупо могут делать взрослые люди! С самолёта надо их ребусы читать!.. И разве рабочие только в одну сторону ходят? А фанеры сколько израсходовали!
Забор комбината кончился. Не кончился, а повернул к Неману. И на этом заборе, что вёл к реке, тоже висели буквы, до ворот с домиком-будкой, и после проходной.
– Нет, не могу удержаться!.. Побудьте здесь, а я зайду поругаюсь!
И дядя Левон исчез в той будке, что у ворот. А мы стояли и не знали, что нам делать.
Долго не было дяди Левона, наверно, ругался он не с одним человеком.
И я, и Жора, и Павлуша по два раза прочли буквы, что были на этом участке забора. Когда бежишь к Неману –
,ЫЦИНТОБАР И ЕИЧОБАР
когда назад –
РАБОЧИЕ И РАБОТНИЦЫ,
А вместе с теми, что на первом заборе, – «Рабочие и работницы, повышайте производительность труда!» Наверное, все, как только кончат работу, бегут сначала к Неману и уже оттуда идут вдоль забора и читают этот призыв.
Пропал дядя Левон, забыл, куда мы и зачем шли…
Я подошёл к забору и стал на четвереньки, Павлуша возле меня во весь рост, и Серёжа вскарабкался вверх, как по ступенькам, – посмотреть, что делается за этим высоким и плотным забором.
Он смотрел и мычал, ухал, а нам ничего не говорил. Павлуша дёрнул плечом, чтобы сбросить его, пусть и другой кто посмотрит. А Серёжа не захотел спускаться, ещё сильнее уцепился за верх забора. Тогда Павлуша ступил в сторону, и Серёжа повис на руках, загрохал ногами по забору.
Мы опять стали лесенкой, и наверх забрался уже Вася. Но только он схватился руками за забор, Павлуша из-под него – верть! Двое уже висят, болтают ногами…
– И я хочу посмотреть!.. – захныкал Генка.
Но мы даже не обратили на него внимания. Жора лезть наверх не захотел, и мы нашли себе дырочки, начали смотреть, что делается во дворе завода.
А там ничего не делалось. Вровень с забором лежали в клетках-штабелях доски и брусья, и ничегошеньки не было видно.
Гоп! Гоп! – попадали вниз Вася и Серёжа, и мы пошли по улице к окраине. Последние деревянные домики – и конец города, пустырь, молоденькие, в пояс, сосенки и ёлочки – посажен новый лес.
Школа осталась слева и сзади, высоко на обрыве. На самом краю обрыва какие-то дяди разбирали последний домик и сарай из досок, сбрасывали под откос хлам, вроде бы расчищали дорогу большому городу.
Мы постояли, посмотрели, как нагружают доски на грузовик. Около машины размахивал палкой толстенький человечек в шляпе. Мы узнали – Иван Иванович Дервоед. Только зачем ему эти старые доски?
– Простите, молодые люди, задержался… – догнал нас, запыхавшись, Левон Иванович. – Прибавим шагу… А что же руки? Эх, вы!
Мы опять подняли правые руки.
– На комбинате никакого начальства сегодня… Со сторожами пока поговорил, милые люди… Ну, ничего, доберусь… – вздохнул Левон Иванович. – Телефоны я записал…
Шли, взбираясь на холмы, заросшие бурьяном, на холмы с молоденькими сосенками, берёзками и на такие, что без ничего – один песок. Видели ручеёк – из-под горки пробивался родник… Видели несколько больших камней-валунов и заметили, как вздыхал, глядя на них, дядя Левон…
Вышли не к самому Неману, а к заливу-рукаву. В заливе у берега стояли две старые коричневые баржи. Стояли немного дальше, вправо, а в начале залива ничего не было. Пара кустиков на нашем берегу, пара деревьев – на том, на полуострове, который врезался в Неман.
Левону Ивановичу понравилось это место. Сдвинул на затылок шляпу, руки – в бока, смотрит, ахает.
Не знаю, что он нашёл в этих деревьях и баржах, в жёлтом песочке-пляже на том берегу-полуострове.
– Вот здесь и будем писать этюд! – снял с плеча ящик.
Поставил его на землю, посмотрел на ручные часы…
– Батюшки! Так вам же в школу пора собираться! Вас, наверно, уже ищут там, не могут найти…
Вася успел залезть в воду и посинеть. Но вылезать не хотел, и Левон Иванович выгнал его хворостиной.

Генка не мог идти быстро, он сразу захныкал, начал проситься к Павлуше на руки.
– Иди-ка лучше ко мне. Ты меня не боишься? – протянул к нему руки дядя Левон.
Генка не боялся.
Дядин тяжёлый этюдник несли я и Павлуша – вдвоём. Шли мы быстро и жалели: так и не увидели, как пишут этюды!
А дома новости. Рядом с гаражом Женькиного отца лежит гора почерневших досок. А около камня-валуна пусто – пропал щиток с рисунком сквера, одна только ямочка-отметинка осталась. И ещё следы – большие, от взрослой ноги.
Левон Иванович осмотрел эти следы, и лицо его нахмурилось. Сказал, поджимая губы: «Есть люди, а есть и человеки…» – и пошёл домой.
Васе в школу собираться не надо. Он побежал к Галке-девятикласснице. Не к ней, а к её Снежку – чтоб понюхал у камня, «взял след».
Я похлебал молочного супа, схватил портфель – и на улицу.
Вася ползал у камня на коленках, принюхивался к следу сам.
– А что же Снежок? – крикнул я от подъезда. Не было времени подходить.
– Говорит, выходной день у Снежка. Спит. Галка не захотела его поднимать… – и опять нагнулся к следу – не то рассматривать, не то нюхать.
Хэ, не с его носом что-нибудь вынюхать. Тут нужен нос, а не стручок перца…

ПОЛКАН С НЕ СВОИМ ГОЛОСОМ
Как рыли ямки в скверике, я рассказывать не буду. Все делалось по тому плану, который нарисовал дядя Левон. Он по памяти указывал, где что делать.
Много людей работало – и дяди, и тёти. Один профессор Дервоед не копал, сказался больным. Всё расхаживал вокруг своих досок, рассматривал их и цеплялся к людям: зачем изрыли весь двор? Ни пройти, ни проехать.
А сегодня – воскресенье.
Я ещё и глаз хорошенько не продрал, а уже завопил:
– Ура! Ура!! Ура!!!
Все сбежались к моей кровати. Высунул из спальни-кабинета голову папа.
– Тише! Маринку разбудишь!
– А я уже проснутая… – вышла Маринка из бабушкиной комнаты, сладко потягиваясь. – Женя, ты мой сон видел или ничейный?
– Ур-ра!!! – ещё сильнее завопил я. – Да здравствует Полкан! Сегодня мне папа купит Полкана! Сегодня воскресенье!
– Куплю, только замолчи. И запиши себе на лбу… – ткнул папа в мою сторону чертёжным пером. – Я до обеда работаю, а потом поедем.
– О-о-о, всех собак разберут…
– Не разберут. Ты думаешь, за собаками очередь, как за апельсинами? – повысил голос папа.
– Может, сегодня и вовсе не будет собак, – сказала мама.
– И я поеду собаку покупать! – начала подпрыгивать Марина.
Выпуталась из ночной сорочки и голышом забегала по квартире.
Мама с бабушкой бросились её ловить.
– Чтоб до обеда я и звука не слышал про базар! И про собак! – грохнул папа дверью, заперся в кабинете.
– Очи чёрные, очи красные, как люблю я вас! – не давалась Марина в руки бабушки и мамы, пела во всё горло. Никто ещё не обещал взять её с собой, а уже радуется, дурочка!
Ну, что ж, будем терпеть до обеда. Лишь бы поехать… Лучше поздно, чем никогда.
Я вышел во двор. Трое незнакомых дядек стучали топорами, строили из тех черных досок гараж Ивану Ивановичу. Сам профессор или торчал возле них, как сторож, или разгуливал среди выкопанных ямок в сквере и зло пинал ногами и палкою нарытые бугорки земли.
Возле гаража Гаркавых стоял «Москвич». Женя накачивал насосом колесо, а его папа что-то заливал в мотор.
– Эй, тёзка! – крикнул Женя. – Хочешь с нами прокатиться?
– Хочу. А куда вы?
– На базар.
Я потеребил ухо: может, ослышался?
– На самый-саменький базар?! Дай честное пионерское.
– Ну, наше вам… Можешь не ехать, упрашивать не стану.
– Ой, а собаку поможешь мне купить?
– Диво какое! Лишь бы деньги – коня можем купить. Привяжем сзади к машине – пусть бежит.
Я пустился домой со всех ног. Начал кричать ещё на лестнице:
– Деньги… давайте! Женя с папой… едут! На базар! Женька поможет мне купить!
Папа дал мне десять рублей. Но тут же стал на стул и прокричал в форточку Жене Гаркавому, чтоб забрал у меня деньги. Слез со стула и помахал пальцем перед моим носом:
– Смотри же!.. За эти деньги, мне кажется, вполне можно купить хорошую собачку, какой-нибудь малой породы. Лучше щенка – молодых легче обучать.
Сказал! Как будто я сам не знаю. Ого, щенок! Если попадётся хороший щенок, так это же будет просто блеск!
Я бежал по лестнице вниз, а из нашей квартиры доносились грохот и визг Марины: «На базар хочу! Хочу на базар!»
Устроила «концерт»…
Около «Москвича» уже вертелись рыжий Вася, Павлуши с Генкой, Серёжа и Жора. Они не помогали Жене, а только канючили:
– Жень, и нас прокати! Дядя Коля, хоть немножко!
– Когда-нибудь, когда-нибудь! Спешим… – отмахивался от них Женя.
Он спрятал насос в багажник, а его папа сел за руль и начал пробовать сигнал: «Пи-ип! Пи-и-ип!» Женя закрыл гараж, нацепил замок и хотел уже открывать дверку машины. И тут подбежали моя мама и Марина. Задыхаются, пальто надето только на одну руку.
– Ой, возьмите, пожалуйста, и эту плаксу… – Мама и улыбалась дяде Коле, и краснела. – Подняла крик, хоть в окно выбрасывайся. Она посидит там в машине, пока вы будете по базару ходить. Ты посидишь, Маринка, правда? Иначе не возьмут…
– Посижу… – шмыгнула носом Маринка.
Женя раскрыл перед ней заднюю дверцу:
– Прошу вас, мадама!
Но «мадама» и с места не стронулась.
– Ах, простите, ваше величество! – Женя дернул за переднюю дверку.
Марина мгновенно забралась в машину. Мы с Женей уселись сзади.
Пацаны пробежали за «Москвичом», а потом отстали. Ноги коротки!
Всю дорогу Марина спокойно сидела возле дяди Коли, даже глазом, наверно, не моргнула.
Остановились на улице возле рынка.
– Молодец, Маринка, ты – дисциплинированная девочка, – сказал дядя Коля. – Теперь можешь садиться за руль и вертеть, сколько хочешь. Только больше ничего не трогай, хорошо? Я быстренько куплю картошки, яблок, и мы с тобой ещё покатаемся, пока хлопцы вернутся.
Марина сразу вцепилась за руль, засопела от удовольствия. Дядя Коля вынул ключ от зажигания, и мы ушли.
На рынке отец Жени повернул в одну сторону, мы – в другую.
Нас и в бока толкали, и на ноги наступали. Люди растекались в стороны потоками и ручейками, кружили, как в водовороте. С трудом пробрались с Женькой к столам. Много было столов: короткие и длинные, окрашенные и облупленные, с крышами из розового шифера и без них. А на столах! И яблоки, и помидоры, и огурцы! И ни одного щенка…
Женя сразу купил себе два яблока и мне два, стакан чёрных семечек – половину мне отсыпал.
Потом начались столы с маслом, творогом, яйцами, с ощипанными гусями и курами. Стояли бидоны с молоком, банки со сметаной, кастрюли с мёдом.
Собак никто не продавал…
Вдруг столы кончились, и дорогу нам преградили шеренги людей. Дяди и тёти держали в руках мешки, около некоторых стояли сбитые из деревянных планок и досок ящики-клетки, а в них лежали толстенькие, как Нуф-Нуф или Наф-Наф, поросятки. Мешки тоже шевелились, как живые, повизгивали, иногда в прорванные дырки высовывались розовые пятачки, возмущенно хрюкали: как так, почему одним и свет, и воздух свежий, а им грязь и темень? Сколько можно терпеть такую свинскую несправедливость?
А о чём только не говорят люди на рынке! Одна тётенька взяла у другой яйцо и встряхивает его: «Что это за яйцо? У голубей и то больше!» А тётка, которая продаёт: «А вы какие хотите? Страусиные? Едьте в Африку!»
А вот два дядьки. Один вытащил за заднюю ногу из мешка поросёнка, держит на весу, показывает покупателю. Тот меряет поросёнка пальцами от рыльца до хвостика и возмущается: «На землю опусти, на землю! Что ты его растягиваешь, как гармошку?» А продавец ему на это: «Сами вы балалайка!»
Откуда-то издалека пробивается сквозь многоголосый шум звонкое: «Кро-о-олики! Белые кролики! Анго-о-ор-ские! Почесал – пуховую шаль связал! Платок – молодице, ребёнку – рукавицы! Налетай! Налетай!»
Мне сразу захотелось «налететь», дёрнул Женьку за рукав.
Пробрались сквозь толпу…
Ах, какие это были кролики! Сидели четыре в ящике из-под посылки – беленькие, как снег, с розовыми глазками, с холодными ушами. И совсем не боятся людей – ручные! Жуют травку, смешно шевеля губками.
– Что, малый, нравятся? Пара – десять рублей. Через год можешь иметь пятьдесят, а если повезёт, то и сто. За десятку – сто кроликов! А? Дешёвка! – улыбался добрый дядька.
Я как присел на корточки около ящика, так и расхотел дальше идти.
– Поменял собаку на кроликов? – потащил меня Женя за руку.
Я побрёл за ним. О-ха-ха… И зачем я сказал папе, что хочу только собачку? Можно было ещё и кроликов выпросить…
Там, где конец рынка, стояли, привязанные к забору, коровы и козы. Здесь же продавали птиц, рыбок, а в стороне – собак.
Сначала мы посмотрели «спектакль»: пожилой дядька тащил собаку в одну сторону, а она его – в другую. Собака худющая, взлохмаченная, под цвет грязи, злобно кусала верёвку. Дядька тоже весь какой-то взъерошенный, небритый. «Тише, тише…» – успокаивал он собаку и криво улыбался людям.
– Это вы ничейную поймали? Бродячую? – спросил я. Пусть и Женя знает о моих способностях угадывателя.
– Сам ты бродяга! – вдруг вскипел мужчина. – А ну катись, а то как спущу пса с верёвки, клочья с тебя полетят.
А я нисколечко не боялся, я думал, что сначала собака вцепится этому дядьке в штаны. Я хотел ещё спросить, за сколько можно такую бродяжку купить, но Женя в это время подошёл к овчарке.
Продавал овчарку такой взрослый школьник, как Женя. Хлопец стоял, а овчарка сидела рядом без всякого поводка и была ему по грудь. В наморднике… Ух, красавица! Спина чёрная, а живот и лапы беловатые, вроде слегка подкопчённые. А глаза у овчарки весёлые, с хитрецой! Будто хочет сказать: «Что, слабо? Не купите?»
– Сколько?.. – спросил Женя, и голос его дрогнул. Понравилась собака и ему!
– Шестьдесят.
– Что – шестьдесят?
– Рублей шестьдесят.
– Фью-ю-ю… – свистнул Женя.
Овчарка улыбнулась: «Что, обжёгся?»
– Мне, знаешь, сколько могли б за Джека заплатить пограничники? Минимум – сто рублей! Три года обучал… Любого шпиона или бандита поймает. А мне некогда к пограничникам ехать, мне сегодня надо транзистор купить.
Ах, если бы у меня было шестьдесят рублей! Но столько папа никогда не даст, хоть умирай на его глазах. Это же дороже, чем «Орлёнок» стоит, велосипед.
Стоят вокруг овчарки дядьки, хлопцы и мальчишки, даже одна девчонка. Все овчаркой любуются, а овчарка на людей смотрит, хозяину заглядывает в глаза. Грустный уже у неё взгляд, будто хочет сказать: «Ты меня хочешь продать? Предать?! Меня-я, твоего верного дру-уга?!»
У всех зрителей, у кого на руках, у кого в сумке, у кого за пазухой, сидят щенки. Только у девчонки – на земле, на поводке и – взрослая. Щенки разные – и белый лохматик, и чёрный, словно отполированный, с коричневыми пятнышками над глазами, и пёстрый, как сорока, и жёлтый, как лисёнок. Мы всех переспросили. Двадцать пять рублей… Двадцать… Пятнадцать…
Десять рублей просила только девчонка за свою длинную, как будто составленную из двух (помните, у клоуна в цирке?), собачонку. Ноги коротенькие и кривые, на брюхе, как пуговицы в два ряда, торчат чёрные сосцы.

Я смотрел-смотрел на эту застёгнутую на все пуговицы собаку и вдруг как захохочу! Чуть семечками не подавился…
– Ты чего? Ты чего? – застукал мне в спину Женя.
– Я… Я подумал, как она будет шпиона ловить… Гы-гы…
Тут и Женя захохотал как сумасшедший, и все хлопцы и дядьки, что щенков продавали. А девчонка дёрнула за верёвочку свою собачонку – и бегом с рынка.
Оставили мы эту компанию, подошли к двум мальчуганам. Они почему-то держались поближе к забору, подальше от собак. Один, длинный, лупоглазый, как сова, держал в руках дырявый мешок. Через дыры видать было в мешке что-то рыжее и живое, и то живое урчало: «У-у-у-у! У-у-у-у!» Второй парень пониже, носик сапожком. Ему почему-то не по себе: вертит головой, подёргивает плечом, стегает прутиком по забору.
– Какая порода? – спросил Женя.
– А какая вам нужна? – осторожно спросил длинный, который с вытаращенными глазами, а меньшой по очереди подвигал бровями, словно хотел подмигнуть, да ничего не вышло.
– Нам нужен хороший щенок, породистый, лишь бы какого мы и задаром не возьмём.
– Боксёр! – уставился на Женю и даже не мигнул длинный.
– Это кличка такая? – спросил я.
– Это у тебя кличка, а у него порода – боксёр.
– Не тот, что морда расплющена, как будто по носу стукнули? – уточнил я.
– Тот самый… И уши уже обрезанные, и хвост отсечён…
– А ну, покажи! – потребовал Женя, словно и в самом деле разбирался в собачьих хвостах.
Лупоглазый сунул в дырку мешка руку. «У-мр-р!» – заурчало в мешке.
– Ай! – выхватил вдруг руку продавец боксёра.
Поперёк руки краснели три кровавые полосы. Длинный полизал царапины, сплюнул.
– Не обученный ещё… А характер – до трёх не говори. Вырастет – не собака будет, а находка.
Он ещё раз, уже осторожно, сунул руку в дырку, вытащил на свет коротенький, с палец, боксёрский хвост. Но лохматый какой-то, у собак этой породы таких не бывает.
– И уши уже оформлены, как надо… Могу и уши показать… – Пучеглазый опять лизнул свою руку. – Характер! Потому и в мешке держим.
– Не надо ушей, и так верим. Сколько хочешь? – спросил Женя.
– Дешёвка… Червонец.
Курносый удивлённо взглянул на длинного и опять отвернулся к забору, ещё усерднее принялся стегать прутиком по доскам.
Я дёрнул Женю за пиджак – у нас же как раз десять рублей! Хоть бы не передумали. А Женя почему-то медлит…
– За породистого, знаешь, сколько люди просят? – кивнул лупоглазый на продавцов собак. – А тут даром отдаёшь, и то нос воротят. Во народ пошёл! – искренне возмущался он.
Ну, сколько за породистых просят, мы уже знали.
– Берём. Вот деньги… – Женя отдал десятку, а я взял тёплый, шевелящийся свёрток.
– Не открывайте мешка, пока в дом не внесёте! – скомкал деньги в руке длинный. – Чтоб дороги не видел, а то удерёт назад. Боксёры, знаете, какие умные? Другой человек того не сумеет…
Курносый тронул длинного за локоть: «Кончай…»
Мы повернулись и пошли.
Пробирались через весь рынок к тем воротам, где оставили машину, а боксёр ворочался в моих руках и угрожал: «У-умр-ру!» Но не залаял ни разу.
Машина была на том же месте, где и оставили. Около неё стоял дядя Коля и растерянно смотрел по сторонам.
Марины возле него не было!..

ЕСТЬ ЛИ ХВОСТ У БОКСЕРА?
– Марина не с вами? – сразу спросил дядя Коля.
– Не… Она ведь в машине оставалась… – Мы с Женей посмотрели по сторонам, а потом ещё и в машину заглянули – пусто!
– Прихожу – дверка открыта… – Дядя Коля растерянно разводил руками. – И вот… Одни туфельки стоят на сиденье.
– А записки в туфлях нет? – спросил Женя.
– От Марины записка?! Студент, у тебя все дома? – повертел пальцем у виска дядя Коля.
Студентом Женю назвал! А тот ещё девятиклассник.
– Украл кто-то Марину. А потом выкуп за неё затребует. В Америке часто так делают… – говорил Женя, а сам ощупывал туфли, всматривался в них.
– Ну и сказанул! Это ж тебе не Америка! – разозлился дядя Коля. Шрамы и рубцы на его лице то белели, то делались багровыми.
Я захныкал. Что мы скажем маме? Хоть и разбалованная Марина и вечно надоедает всем, капризничает, но ведь она наша. На-ша!
Женя старательно обыскивал машину, передвигая с места на место сетки с картошкой и яблоками.
– Должна быть записка… Воры должны записку написать, у кого Марина, какой и куда нести выкуп…
Дядя Коля нервно смотрел по сторонам.
– Следов борьбы не видно… – Женя обошёл машину, приглядываясь к земле.
– Перестань дёргать мне нервы, слышишь? Перестань разыгрывать из себя сыщика! – Дядя Коля мучительно, как от зубной боли, морщил лицо. – Чуяло моё сердце, не бери обузу на шею, не бери… Ты во всём виноват – добренький нашёлся, позабавиться ему захотелось.
– Дядя Коля, она никуда далеко не уйдёт, – сказал я. – Она дома и на ковёр боится босиком стать. «Навтыкали иголок!» – кричит.
Женя сделал ещё один виток вокруг машины и склонился над неглубокой канавкой у тротуара. Выложена канавка камнями, дно занесло песком.
– Есть след!!! – закричал он как полоумный и присел на корточки. – Вот!
На песке и в самом деле отпечатался след детской ноги, только пальцы не пропечатались, как будто их и не было. И направлялся тот след прямёхонько к воротам рынка.
– Встань, не молись на этот след… – сказал Женин отец. – Может, это ещё и не её. А если и её след, то пошла в носках, чтоб не так кололось.
Ай-яй-яй, вот так хитрунья эта Марина… В носках! Но почему не в туфлях, а в носках? Если идёшь пропадать, так иди без фокусов, обувшись!
Но как будто нам было бы легче, если б она пошла в туфельках!
И тут к нам подплыла толстая тётка. И сама толстая, и голые руки чуть не с меня толщиной. На один голый локоть нацеплена красная повязка.
Я эту тётю видел в воротах, когда шли с рынка. Все, кто нёс или вёз чего-нибудь много продавать, покупали в кассе билетики и показывали ей при входе.
– Это не ваша девочка здесь вертелась? Беленькая такая, в кудряшках, и разутая…
– Ну вот! А я что говорил? – хлопнул себя по бедру дядя Коля.
– Куда она пошла? Она не говорила вам? – подступили к тётке поближе и Женя, и я.
– Такая потешная девчушка… – Тётка расплылась в улыбке, провела красной повязкой себе по лбу.
– Говорил ей, посиди немного, мы сейчас придём. А она… – не то жаловался тётке, не то оправдывался Женин отец.
– Ой, живой мне не быть!.. Умора, а не девчонка… Спрашивает: «Тётенька, а почему у вас повязка? Вы дружинница?» – «Нет, говорю, деточка, я не дружинница». – «А-а, это вы билетики на базар проверяете, как в кино или в цирк!» – «Ага!» – говорю. «А на базаре интересно?» – «О, ещё как интересно бывает, каких только фокусов не насмотришься…» – говорю ей. «Тётенька, – просится, – пустите меня без копейков посмотреть на базар!» Такая потеха, живой не быть…
– Так вы и пустили её туда?! Даже не поинтересовались, почему одна, почему босая? – спрашивал дядя Коля и грудью шёл на тётку.
А она отступала, обливаясь потом, и нисколечко не боялась: надо три дяди Коли сложить вместе, чтоб получилась одна она.
– А как её не пустишь? Хех, хех… Она же так просилась, так просилась…
Женин отец даже спасибо тётке не сказал за такое сообщение, прошёл мимо неё на базар.
– Может, она за это время вернётся, так вы её около себя подержите, хорошо? – попросил Женя тётку.
И тётка сказала: «Хорошо, мне что?» Пожала плечами, покачала головой. Опять заняла своё место в воротах.
Я прошёл немного за дядей Колей и Женей. Мешок рвался из моих рук, ворчал. Из дырки показался хвост, и я хорошенько рассмотрел и ощупал его. Удивительный какой-то хвост! Кажется, таких хвостов у боксёров не бывает…
Бросился назад к машине, быстро положил ношу на заднее сиденье, захлопнул дверку. Пусть полежит, пусть отдохнёт щенок – авось подобреет.
Дядя Коля и Женя стояли недалеко за воротами рынка. Старший Гаркавый вытирал потный лоб платочком и нетерпеливо поглядывал в мою сторону.
– Может, и ты надумал потеряться? Не отставай! – прикрикнул на меня Женя.
Это уже плохо, когда начинают покрикивать друг на друга. Ещё хуже, когда виноват кто-то другой, а все шишки – на тебя…
– Вы – направо, я – налево! – скомандовал и нам, и себе дядя Коля. – И сами хорошенько смотрите, а больше у людей спрашивайте.
И только мы разошлись в разные стороны, как захрипели базарные репродукторы на столбах. Кто-то подул в микрофон и сказал густым голосом:
– Внимание, говорит радиоузел колхозного рынка! Говорит радиоузел рынка! Девочка по имени Марина… Как твоя фамилия, девочка?
– Не приставай к чужому ребёнку! – послышался звонкий голосок.
Неужели нашей Марины?!
– Гм… Кхы! – откашлялось радио. – Девочка Маринка… Приметы: лет трёх-четырёх, беленькая, на ногах почему-то одни носки… Ищет дядю Колю, у которого «Москвич» возле ворот, и двух Женей, которые потерялись на рынке…
Мы так и застыли на месте. Слыхали такое дело? Мы, оказывается, потерялись, а не она!
– Повторяю… – сказало радио устало и хрипло. Но что-то помешало повторить.
Из репродуктора послышался шум, треск, а потом голос Марины:
– …росла! Зимой и летом стройная, зелёная была!.. Пустите, дядя милиционер! У вас горячий живот!
Люди на рынке задирали вверх головы и хохотали. А мы пробирались тихо, как будто набрали в рот воды. Хоть бы никто не догадался, что мы и есть те самые Жени, которые «потерялись»!
Радио опять откашлялось и сказало:
– Повторяю: дядя Коля, который оставил «Москвича» у рыночных ворот, и два Жени… Где вы подевались? Вас ожидает Марина. Идите к конторе рынка у южных ворот…
Мы уже почти бежали!

Мисько Павел Андреевич - Новосёлы => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Новосёлы автора Мисько Павел Андреевич дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Новосёлы своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Мисько Павел Андреевич - Новосёлы.
Ключевые слова страницы: Новосёлы; Мисько Павел Андреевич, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Сиамские кошечки