Диксон Франклин У. - Братья Харди - 22. Опасность в «Четвертом измерении» 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Джирарди Роберт

Дочь пирата


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Дочь пирата автора, которого зовут Джирарди Роберт. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Дочь пирата в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Джирарди Роберт - Дочь пирата без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Дочь пирата = 337.33 KB

Джирарди Роберт - Дочь пирата => скачать бесплатно электронную книгу



OCR Roland; SpellCheck Miledi
«Дочь пирата»: АСТ, АСТ Москва, Транзиткнига; Москва; 2005
ISBN 5-17-030067-0, 5-9713-0087-3, 5-9578-2064-4
Оригинал: Robert Girardi, “The Pirate's Daughter”
Перевод: И. П. Бабкин
Аннотация
Две карты Таро, которые кто-то подбросил обычному американцу Уилсону Лэндеру… угроза, предупреждение или предсказание?
Очаровательная хозяйка магазинчика магических предметов, к которой он обращается за объяснениями… случайная встреча — или судьба?
Путешествие на корабле, идущем к берегам Африки, в которое он отправляется вместе с новой знакомой… развлечение?
Нет. Приключение, которое случается только раз в жизни!
Роберт Джирарди
Дочь пирата
…и в тех Богом забытых водах я потерял те жалкие и неясные воспоминания о традициях и о городах, которые хранил.
Герман Мелвилл



Часть первая
ИМПЕРАТОР И ПАЖ-ОРУЖЕНОСЕЦ
1
Это случилось в августе в понедельник. Возвращаясь вечером домой, Уилсон Лэндер нашел карты Таро. Это были «император» и «паж-оруженосец». В тусклом свете заходящего солнца карты, два светлых прямоугольника на мостовой, казалось, излучали особый смысл.
Уилсон остановился, расслабил галстук и нагнулся. Император представлял собой крепкого седобородого мужчину, сидящего на троне на фоне песчаных гор. Над головой у загадочного императора висела римская цифра IV. Паж-оруженосец был изображен молодым человеком в зеленом халате с деревянной дубиной, увенчанной железным наконечником и поросшей молодой листвой. Далеко за ним — тот же пейзаж, похожий на африканский.
Уилсон рассматривал карты чуть ли не пять минут, чувствуя при этом странное покалывание в спине. Он не относился к числу иррациональных людей, но трагическое детство наложило на него неизгладимый отпечаток: ему постоянно мерещились опасности. Настороженность стала жизненным стилем Уилсона Лэндера. Он источал ее, как выдыхают воздух, он носил ее, как брюки и носки, так что возникшие невесть откуда карты он воспринял как предвестие ужасных событий. Почти не думая, он поднял карты и положил во внутренний карман куртки.
— Похоже, это означает удачу, — объявил он сплошным фасадам складов и запаху эмульсий, витавшему в атмосфере. — А почему бы и нет, черт возьми? То, что тебя ожидает, может быть с одинаковым успехом и добрым и злым…
Но Уилсон не привык разговаривать сам с собой и не поверил в собственную браваду. Каким образом карты вообще сюда попали? Днем улицы окраинного района Рубикон заполняли дальнобойщики в клетчатых рубашках и фабричные рабочие в башмаках со стальными подковами на мысах, то есть не те люди, которые могли бы валять дурака с подобной суеверной чепухой. Страх звенел в голове Уилсона подобно большому колоколу, созывающему народ на молитву в честь Пресвятой Богородицы.
Позднее в маленькой квартире с окнами, выходящими на канал Харви, Уилсон попытался забыть о картах Таро. Он выпил пива, посмотрел по телевизору последние известия, приготовил на обед пирог с сыром и салат и, облачившись в пижаму, лег спать. Небольшую спальню наполнял синий свет, который становился час от часу все темнее. Чувство надвигающейся опасности было так велико, что у Уилсона заболел живот. Он лежал под тонкими простынями, не в силах уснуть, слушал шум кондиционера, вставленного в окно, и думал о том, как его собственная смерть приобретает зримые черты. Заостренные когти, растопыренные перья и вздыбленная чешуя — монстр по другую сторону эсхатологического мрака.
2
На следующий день Уилсон позвонил своей подружке и сказал, что на работу не придет.
— Что на сей раз? — сурово спросила Андреа сквозь помехи, трещавшие у нее в мобильнике. — Очередной приступ паники?
— Не требуй объяснений, — попросил Уилсон, не желавший ничего говорить о картах Таро.
— Ты ведь знаешь, есть пилюли от напряженного ожидания. Я читала, что оно появляется из-за неправильного сочетания химических веществ. Проглатываешь пилюлю, и оно улетучивается.
— Это неправда, — возразил Уилсон. Андреа слегка смягчила тон:
— Ты по-настоящему беспокоишь меня. Тебе следует снова сходить к терапевту.
— Не начинай, — взмолился Уилсон.
Андреа считала, что чувство надвигающейся опасности, которое преследовало Уилсона, было болезнью вроде гриппа, что от него можно избавиться, умело изменив химию мозга с помощью действующих на настроение лекарственных препаратов. Уилсон же воспринимал свою тревогу как нечто более захватывающее, как некое эпическое проклятие, передающееся по наследству. Когда Уилсону было девять лет, его отец погиб в знаменитой катастрофе: четырехчасовой экспресс сошел с рельсов и упал с моста Трохог в реку Потсвахнами. А менее чем через год мать умерла в результате дикого несчастного случая. Был еще двоюродный дед (сведения о нем отрывочны), тот отправился на поиски счастья в Перу за пятьдесят лет до рождения Уилсона и пропал без вести.
— Мне нужен только один день, — сказал Уилсон. — Завтра у меня будет все в порядке.
Последовала напряженная пауза, Уилсон различил шуршащие звуки компьютеров в офисе Андреа, шум уличного движения, а также ровное дыхание любимой. Наконец она вздохнула, сказала твердым голосом:
— Хорошо, увидимся завтра утром, — и повесила трубку.
Андреа была работодателем Уилсона. Будучи младшим вице-президентом «Чайной биржи» — небольшой, но респектабельной брокерской фирмы на улице Файнэншл-майл, она занималась товарными фьючерсами на минеральные богатства, лежащие на дне моря, на стада скота в Боливии, на корабли с тигровым крилем, добытым из Марианской впадины, на силосный ячмень с Украины, — на все, кроме чая. Она наняла Уилсона в качестве исполнительного помощника год назад, когда он безуспешно искал место службы. Как известно, профессионализм и страсть — две вещи несовместные. Последнее время их отношения заметно похолодали. Предоставление работы оказалось актом доброты, о котором оба теперь жалели.
3
За завтраком Уилсон съел добрую миску каши из отрубей, облачился в серую одежду, чтобы не привлекать внимания окружающих, и поехал на одиннадцатичасовом автобусе через мост в город. От Метрополитен-терминал он отмерил двадцать кварталов и подошел к старому магазинчику, затесавшемуся между новым французским рестораном и складом, наполненным резиновыми массажерами (улица, похожая на темный каньон, располагалась в той части города, которая стремительно становилась ультрамодной). Единственным отличительным признаком магазинчика являлось оранжевое знамя с силуэтом ведьмы на помеле. В маленькой витрине были выставлены несколько старых книг с потускневшими золотыми корешками, керамические сосуды с непонятными травами и — что самое интересное — чучело обезьяны в красном одеянии, украшенном вышитыми пентаграммами и полумесяцами. Обезьяна с закрытыми глазами скалила черные зубы на прохожих. Шерсть у нее благодаря стараниям то ли парши, то ли термитов наполовину отсутствовала, отчего была видна блестящая черная кожа, твердая, как асфальт.
Уилсон пристально смотрел на эту вызывающую страх реликвию сквозь темное от пыли и грязи стекло. Очень близко от обочины, на которой он стоял, промчался полицейский автомобиль. Подъехал и остановился у рытвины фургон со ступеньками, из кузова свешивались многочисленные резиновые ленты. Над французским рестораном назойливо развевалось желтое знамя с изображениями винной бутылки и чесночной головки. Согласно новым городским правилам, над всеми заведениями этой части города, помимо любых других знаков, следовало водружать флаги, что, наверное, объяснялось стремлением властей воссоздать атмосферу средневековых торговых гильдий и аккуратных ремесленников. Отведя взор от французского стяга, Уилсон заметил в витрине отражение собственного лица, обеспокоенного и бледного, как у привидения.
Магазин представлял собой глубокую пещеру, которая в дальнем конце сходилась в одну точку.
Вошедшего Уилсона встретил кот с оранжевыми глазами, восседающий на розовой подушке у входа. На левой стене висели чугунные котелки разных размеров, оловянная посуда, штапельные мешочки и связки кореньев, на правой — книжные полки. «Руническое колдовство, легкий способ», «Оргазм с богинями», «Колдовство и лесбиянство», «100 легких уроков магии», — прочитал Уилсон. За стойкой посередине магазина сидела на стуле молодая женщина и красила себе ногти на ногах. Уилсон осторожно приблизился к ней, так как был единственным посетителем. Звуковая система издала громкий вибрирующий звук.
— Извините, можно задать вопрос? — начал разговор Уилсон.
Женщина подняла взгляд, и Уилсон забыл, зачем он пришел. Она была очень хороша — сине-зеленые, цвета морской волны, глаза, копна отливающих медью волос. Лицо загорелое за исключением того места, где находились солнцезащитные очки, белизна вокруг глазниц делала ее похожей на енота. Потрескавшиеся губы, хлопчатобумажные брюки на резинке, свитер с капюшоном, украшенным слева надписью «Корабль американских ВВС „Уильям Итон“»… Нет, женщина совершенно не соответствовала старому магазинчику. По виду она напоминала члена экипажа какого-нибудь судна, плывущего вдоль островов Зеленого Мыса, в то время как мелкие соленые брызги летят через поручни, а на небе собираются тучи, предвещающие бурю.
— Хорошо, — сказала женщина, нахмурившись. — Так что за вопрос?
— Вы не… Вы… отвечаете на вопросы? — Уилсон беспомощно оглянулся на приворотную воду и шаманскую куклу, парящую под потолком.
— «Красный из джунглей», — сообщила молодая женщина, покачав перед Уилсоном закрученным пузырьком с лаком. — Как вам это нравится? — Она подняла приведенную в порядок ногу.
— Красиво, — одобрил Уилсон.
— Не беспокойтесь, я могу ответить на любой вопрос, который вас интересует, — сказала женщина.
Уилсон вынул из кармана карты Таро и положил на стойку:
— Я нашел их на улице, когда возвращался домой. Они лежали вот так.
— Император и паж-оруженосец, — определила женщина. — Большой и малый секрет.
— Я, конечно, не верю в эту чепуху, — сказал Уилсон, — но что за черт? Они что-то означают? Да?
Молодая женщина долгим изучающим взглядом впилась ему в зрачки. Енотовидное лицо внушало опасение. Уилсон слегка поежился. Рассудок уверял, что пара карт, случайно подобранных на улице, не может предсказать судьбу, но привычный страх убеждал в обратном.
— Прежде чем дать квалифицированный ответ, я должна кое-что узнать, — сказала женщина, кивнув на карты. — Ваш лунный знак, ваш солнечный знак, размер вашей обуви. Ваши пристрастия и антипатии. Ваш любимый цвет. Точные день, час и минута вашего рождения. Особые приметы на теле. Как вы вышли из чрева матери — головкой или попкой вперед. Родились в рубашке или нет.
— Простите?
— Рубашка — это тонкая эмбриональная ткань, которая в редких случаях покрывает лицо новорожденного, когда он появляется на свет. Рубашка может означать, что ребенок отмечен судьбой, что его ожидает счастливое будущее. В любом случае определенные особенности восприятия являются врожденными.
— Рубашка… Я не знаю.
— Спросите у матери.
— Она умерла.
— А как насчет отца?
— Его тоже нет.
— Конечно, — промолвила молодая женщина. — Все имеет значение.
— Он был игроком, — сказал Уилсон после некоторого колебания.
— Профессиональным? — В ее голосе прорезался интерес. А в глазах блеснули искорки недюжинного ума.
— Да, — смущенно признался Уилсон.
— Хорошим?
Уилсон пожал плечами:
— Он этим зарабатывал на жизнь.
— Сколько?
— Послушайте…
— Вы тоже игрок?
Уилсон решительно покачал головой:
— Я работаю в офисе.
— И вы никогда не играли в азартные игры? — Она, казалось, была разочарована.
— Когда-то сыграл несколько партий в покер.
— Проиграли?
— Вроде нет.
Женщина улыбнулась, и от этой улыбки Уилсону стало вдруг не по себе, даже в дрожь бросило. А в животе завязался какой-то узел, не имеющий ничего общего с ожиданием опасности.
Женщина, нахмурившись, начала кончиками пальцев двигать карты кругами по стеклянному прилавку. Уилсон чуть ли не слышал, как работает ее мозг.
— Давайте пойдем дальше. Скажите, какой головной убор вы носите — цилиндр или жокейскую шапочку?
— Цилиндр, — ответил Уилсон и сообразил, что она просто потешается над ним. — Спасибо за помощь.
Он взял карты и вышел на улицу. Однако, увидев флаг с чесночной головкой и винной бутылкой, покачивающийся в легком ветерке, он почувствовал, что в желудке опять образовался узелок, и вернулся в магазин.
— Разрешите пригласить вас на ленч? — спросил с безопасного расстояния, а именно — стоя в дверях.
— Если не очень далеко, — ответила женщина.
4
Белый зал ресторана, где подавали ленч, был пуст, если не считать двух пожилых мужчин в глаженых полосатых пиджаках и полосатых же галстуках-бабочках. Оба ели одинаковый тыквенный суп и могли бы сойти за братьев, если бы не сидели за разными столиками и не молчали. Метрдотель, высокий француз, облаченный в дорогую тройку, провел Уилсона с женщиной на задний дворик, где размещались пять столиков и росли розы. Он походил скорее на бизнесмена, нежели на официанта, пусть даже главного.
— Обычно мы придерживаемся особых правил в том, что касается одежды, — объяснил метрдотель. — Вот почему я посадил вас здесь, вы не возражаете?
И он оставил их одних, вручив меню и карту вин. Тихо поплескивал небольшой фонтанчик. В плюще, который обвивал стену противоположного дома, свили гнезда малиновки. В старую кирпичную ограду была вделана терракотовая мексиканская маска. Она взирала на Уилсона в упор пустыми глазницами.
Женщина облизала потрескавшиеся губы и принялась читать меню. Названия блюд были написаны по-французски. «Вот где ей самое место, здесь, под солнцем, — подумал Уилсон, — а не в мрачном магазине с чугунными котелками и книгами о том, как оживлять мертвецов и вызывать демонов».
— Место не дешевое, — констатировал он.
— Тогда давайте закажем что-нибудь легкое, — предложила женщина, закрывая меню. — Какой-нибудь салат, суп, французский хлеб и сыр.
— Звучит хорошо, — сказал Уилсон.
— И бутылку вина.
— Я не слишком разбираюсь в винах, — признался Уилсон.
— Оставьте это мне.
Она посмотрела на список вин и быстро захлопнула карту. Когда она сделала заказ, Уилсон снова почувствовал неприятную нервную дрожь. Он вспомнил об Андреа, которая сейчас сидела в своем офисе и всматривалась в маленький экран ноутбука, изучая цены при вчерашнем закрытии рынков. Вспомнил и о том, как она часами проводит селекторные совещания с главной конторой в Денвере, и вокруг ее глаз углубляются ранее незаметные морщинки, на лбу появляются складки, а губы поджимаются, выражая недовольство.
Один официант принес «Мон Орже кот ду Рон» 82-го года, другой — хлеб, третий — сыр. Это был ресторан, где на каждый столик приходится по дюжине официантов.
Молодую женщину звали Крикет.
— Как букашку, — пошутил Уилсон.
— Да.
— Это ваше настоящее имя?
— По документам я Сьюзен, — ответила она. — Но люди зовут меня Крикет.
Под копной рыжих волос Уилсон заметил тяжелые золотые серьги, украшенные жемчугом и рубинами. Серьги выглядели испанскими, очень старинными, они свисали над тарелкой, когда Крикет при еде наклоняла голову. По ее словам, она трудилась в магазине оккультных наук, чтобы выручить подругу и заработать немного денег.
— «Колдрон сентрал» — это на самом деле не мое. Я знаю кое-что об оккультизме, и, мне кажется, у меня непредубежденный ум. Но вы бы только посмотрели на некоторых, приходящих с улицы! Они похожи на людей, только что выбравшихся из-под завала.
Уилсон почувствовал, как у него краснеют уши.
— Нет, нет, я не имею в виду вас, — спохватилась Крикет. — Вы кажетесь мне приятным и нормальным парнем, просто у вас много переживаний.
— Откуда вы знаете?
Крикет пожала плечами:
— Как бы там ни было, я ожидаю судно.
— Вы служите в торговом флоте?
— Я работаю на частных яхтах. Немного занимаюсь судовождением, содержу в порядке морские карты. Слежу, чтобы палубные матросы выполняли свои обязанности.
— Я понял, — кивнул Уилсон. — Вы морячка.
— Можно и так сказать, — согласилась Крикет. — Я совершила кругосветное плавание, как Магеллан.
— Магеллан его не совершил, — поправил Уилсон. — Туземцы схватили его на Филиппинах.
— Вы мрачный человек, — отреагировала Крикет.
— Я знаю.
Четвертый официант принес французские деревенские салаты из листьев эндивия и бекон с кусочками козьего сыра. Они быстро покончили с салатами, а несколько минут спустя и с вином. Крикет позвала первого официанта и заказала еще одну бутылку, не спрашивая Уилсона. Это было «Шато Марон» 77-го года, белое бургундское с впечатляющей золотой наклейкой. Официант принес его в ведерке со льдом.
— Я расскажу вам историю, которая заинтересует вас из-за вашего отца, — продолжила разговор Крикет, наполняя стакан Уилсона.
— Моего отца?
— Ведь он был игроком, так?
Уилсон пожал плечами.
Пока они пили вино и доедали последние кусочки хлеба, Крикет поведала Уилсону о том, что она росла на Пальметто-Киз, небольшом скоплении яйцеобразных островов в Мексиканском заливе, в основном состоящих из песка и ракушечника, в пятидесяти милях к юго-востоку от устья Миссисипи.
— Там, на Аутер-Ки, есть маленький городок Сент-Джордж, в котором я и родилась. Мой отец владел гостиницей и чартерной пароходной фирмой, благодаря чему был, пожалуй, единственным в округе, кто имел постоянную работу, не связанную с игорным бизнесом. До меня доходят слухи, что теперь там процветает туризм. Тогда же, до того как поменяли законодательство, там процветали азартные игры. Одна половина островков принадлежит Флориде, а другая — Алабаме. В течение многих лет на алабамских островах в частных заведениях играли в покер на большие деньги. Может быть, и ваш отец заглядывал туда.
— Он предпочитал лошадей, — сказал Уилсон.
— В любом случае вы могли делать миллионные ставки, если только не были владельцем казино. То есть если никто не работал у вас по найму и занимались вы этим не в своем доме. Почти каждый уик-энд в Сент-Джордж съезжались гангстеры с туго набитыми кошельками, из Нового Орлеана, Майами, Чикаго или Нью-Йорка, и тогда в красивых частных домах, расположенных на подветренной стороне, начинались игры по-крупному. После того как мои родители развелись, отец проводил много времени с местным игроком по имени Джони Мазепа, тот организовывал игры с большими ставками каждое воскресенье с сентября по май.
Однажды ночью, как раз в канун Рождества, мне тогда было около семи лет, отец посреди ночи подошел пьяный к моему окну. Он вскрыл окно с помощью перочинного ножа, завернул меня в свитер и отнес в лодку с подвесным мотором. Мы пошли по проливу Пальметто между Аутер-Ки и Иннер-Ки, и я помню, что пахло соляркой и папиным табаком, а темень была кромешная, на небе ни звездочки.
Мы пришвартовались у причала Мазепы и пошли в дом, безвкусно отделанное розовое бунгало размером с большой гараж. В гостиной сидели двадцать пять мужчин в костюмах. Сцена была очень напряженной. На столе перед каждым игроком лежал револьвер. В надувном детском бассейне, расположенном на полу, валялись деньги, как мне потом сказал отец, около двух миллионов долларов, выигрыш зависел от того, как будут сняты карты для оставшихся в игре Мазепы и головореза из Чикаго. Чтобы снять карты, им требовался совершенно незаинтересованный человек. Среди своего окружения они такого найти не смогли, и тогда отец привез меня.
Я была испугана так, что едва не обкакалась, дрожала, как осиновый листок, но не плакала. Они открыли новую колоду. У меня до сих пор стоит в ушах хруст целлофана и свербит в носу от запаха их потных тел, виски, пива и гангстерских сигар. Я сняла карты. Это оказался червовый король. Они делали ставку на большую и на меньшую карту — Мазепа поставил на меньшую, головорез — на большую. Джони Мазепа потерял все. Его жена, бразильянка, и вообще слегка чокнутая, покончила с собой. Два месяца спустя Мазепа продал дом и навсегда покинул Пальметто. А ведь его предки жили на острове в течение двух сотен лет. Сначала как лица, потерпевшие кораблекрушение, потом как каперы, потом как контрабандисты и игроки. Всегда что-нибудь вроде этого.
Головорез из Чикаго дал мне четыре пятисотдолларовые банкноты за то, что я сняла карты в его пользу. Я крепко держала банкноты в руке все время, пока мы плыли домой, а по черной морской воде пролегала яркая лунная дорожка. Утром мать нашла у меня под подушкой две тысячи долларов. Я сказала ей, что меня посетила добрая фея и подарила эти деньги. «Слишком добрая фея», — сказала мать, починила окно, положила деньги в банк на мое имя и больше ничего о них не говорила. Десять лет спустя я сняла деньги со счета и ушла в море. И больше на Пальметто никогда не бывала.
Вторая бутылка почти опустела. В бледно-желтой жидкости высотой примерно полдюйма плавали крошки пробки. Уилсон чувствовал себя прекрасно. Он вылил остатки вина в стакан Крикет. Она поднесла стакан к губам. Он вздрогнул, заметив, что у нее поломаны ногти, что кожа на руках покрыта ссадинами от тяжелой работы. Все это никак не соответствовало рыжим волосам и глазам, подобным тропическому мелководью, полному рыб и кораллов. Крикет перехватила взгляд Уилсона, слегка покраснела и быстро спрятала руки за столик.
— Почему вы так долго не были дома? — спросил Уилсон, чтобы снять возникшую неловкость.
Крикет пожала плечами. Ее волосы вспыхнули медным блеском в солнечном свете.
— Я предпочитаю море. Оно так переменчиво, то взъерошено от волн, то гладкое, как зеркало. Полагаю, что оно такое и есть, поэтому лучше быть готовым к чему угодно. На суше нас одолевает иллюзия стабильности. Но это величайшая ошибка; все может пойти кувырком от одного расклада карт. На море ты по крайней мере знаешь, что тебя ожидает. Я скажу вам, что такое моряк. Моряк — это…
Ее прервал метрдотель, он подошел и подал лист бумаги на черном глянцевитом подносе.
— Ваш счет, — произнес он голосом кардинала, благословляющего паству.
— Сколько там? — спросила Крикет.
— Я плачу, — отвел ее руку Уилсон.
Счет оказался на 178 долларов и 29 центов, не считая налога и чаевых, то есть больше его месячного бюджета на съестное.
— Черт, всего лишь за суп и салат… Думаю, это вино. — Он раскрыл карту и увидел, что первая бутылка, которую заказала Крикет, стоит 65 долларов, вторая — 78.
Пока он суетился со своей кредиткой, она быстро встала:
— Спасибо за ленч, я, пожалуй, вернусь в магазин.
Соображая, сколько дать метрдотелю на чай, Уилсон не разобрал ее слов, а когда поднял голову, Крикет и след простыл.
5
Два дня спустя Уилсон встретил Андреа в обеденный перерыв на набережной в «Марине» — большом шумном баре-ресторане, популярном среди обитателей улицы Файненшл-майл после рабочего дня.
Уилсон ненавидел «Марину» — прилизанное заведение, всегда переполненное людьми и со множеством правил. Так, здесь нельзя было пить во дворике, не заказывая что-то с кухни; нельзя было напиваться между пятью и восемью часами вечера, если за столом не сидело по меньшей мере четверо; в баре имелся десятидолларовый минимум, а чеки не принимались без предъявления водительского удостоверения и двух кредитных карточек. Мускулистые мужчины, стриженные под ежик, в синих шортах и красных теннисках с логотипом все той же «Марины», оснащенные переносными радиостанциями, патрулировали огороженную веревками внешнюю террасу, высматривая клиентов, которым неизвестным образом удавалось напиваться вусмерть водянистыми напитками с завышенными ценами, и за теми, кто осмеливался садиться за столик, не испросив предварительно разрешения у хозяйки. Всякий раз, посещая «Марину», Уилсон чувствовал себя пленником в фашистском государстве для лиц, карабкающихся вверх по служебной лестнице.
Андреа ждала его в баре на втором этаже. Она выглядела опустошенной и усталой. Портфель, набитый памятными записками, компьютерными распечатками и утренними докладами Биржевой комиссии, стоял около нее на стойке бара. В течение трех дней она пользовалась услугами временного сотрудника для того, чтобы выполнять работу Уилсона, этот сотрудник не знал, как найти важные файлы, не был знаком с порядком работы офиса вообще и с трудом отыскивал базу данных в персональном компьютере в кабинетике Уилсона.
— Из-за тебя дела в конторе шли чертовски плохо последние несколько дней, — были первые слова, с которыми Андреа встретила Уилсона, когда тот вошел в бар.
Он опоздал на полчаса. На стойке его ожидала «Каипиринья» в стакане с тающим льдом.
— Это мне? — спросил он.
— Ты, как мы договаривались, должен был прийти в шесть. Я заказала тебе коктейль, потому что цены обеденного перерыва закончились пятнадцать минут назад. — Она сердито посмотрела на него поверх своего стакана с дешевым местным вином. — Сегодня я уволила временного сотрудника.
— Зачем ты это сделала?
— Потому что он трахнутый придурок. Он никак не мог найти файл компании «Марти шугар», хотя он был прямо на накопителе S…
— О Боже! — воскликнул Уилсон. — Ты не дала пареньку шанса. Возможно, он еще учится в колледже.
Она проигнорировала его слова:
— …и еще потому, что ты возвращаешься на работу завтра. Довольно этой дурацкой игры в больного мальчика. На вид ты вполне здоров.
Уилсон покачал головой, посмотрел сквозь окно, тонированное зеленым цветом, на подходящие к эспланаде и уходящие от нее белые суда и не ничего не ответил. Последние два дня он провел в публичной библиотеке Городского центра, читая книги по интерпретации карт Таро. В зависимости от того, кто был автором, лежащие рядом «император» и «паж-оруженосец» означали многое, как плохое, так и хорошее. Но и то и другое значение никогда не было статичным. Оно зависело от положения других карт, когда их раскладывают для гадания в форме буквы «Н». В книгах ничего не говорилось и о том, что это означает — найти в переулке во второй половине пыльного дня две карты, когда идешь домой с работы и когда ты уже прожил половину жизни.
— Ну, так ты возвращаешься или мне опять искать кого-нибудь? — прорычала Андреа.
— Здесь подсыпают в «Каипириньи» соль. — Уилсон помешивал тающие льдинки в стакане. — Кто-то должен объяснить бармену, что это не «Маргаритки», а «Каипиринья». Ни соли, ни текилы. Только пита, лайма и сахар.
— Я с самого начала знала, что это плохая идея, — продолжала Андреа. — Она противоречила интересам службы. Женщина с моими обязанностями не нанимает на работу любовника в качестве исполнительного помощника. Но ты был в ужасном состоянии и нуждался в работе. Как всегда.
Этот старый, привычный спор они перенесли в такси. Перенесли, как больного друга, которого не с кем оставить. Они спорили, когда ехали домой к Андреа в «Понд-Парк-Тауэр», пересекали холл монолитного небоскреба и поднимались на тридцать этажей в скоростном лифте, где лифтер, по своему обыкновению, глядя на хромовую пластику с кнопками, скорчил гримасу усталости, услышав, что они вновь спорят о том же самом. Закрыв за собой стальную дверь квартиры 3017, они быстро прекратили спор. Андреа проверила восемь сообщений из офиса, записанные автоответчиком за те полтора часа, в течение которых она отсутствовала на работе.
Уилсон и Андреа познакомились в «Стрейт энд Стрейт» — фирме, торгующей ценными бумагами, она занимает десять этажей в небоскребе «Маас-Тауэр», расположенном в деловой части города. Уилсон, выпускник Ашлендского колледжа, только что взял академический отпуск. Вместо того чтобы продолжать стажировку в рамках археологической программы, он нанялся в «Стрейт энд Стрейт» в качестве административного помощника в департаменте товаров, дабы заработать денег для продолжения учебы. В то время Андреа, двадцати одного года от роду, была делопроизводителем. Она вела счета клиентов фирмы, имела два трехсотдолларовых костюма и пять пар псевдоитальянских туфель-лодочек, обладала способностью интуитивно схватывать состояние муниципального рынка ценных бумаг и отличалась приятным чувством юмора. Городская рутина не заедала ее, как многих других. Теперь она являлась исполнительным вице-президентом «Чайной биржи», носила шестисотдолларовые костюмы и имела двадцать две пары настоящих итальянских туфель-лодочек. Она также была совладелицей курорта на мексиканском побережье Атлантики в Сангре-де-Оро, где могла проводить шестинедельный ежегодный отпуск, чем ни разу пока не воспользовалась.
В последние два года их споры касались образа жизни Уилсона. Андреа хотела знать, почему он, например, не возвращается в Ашленд и не заканчивает курс наук или не нанимается на работу в Историческое общество штата, почему вообще ничего не предпринимает. Он невнятно оправдывался, ссылаясь на мучительное ожидание чего-то ужасного, на тягостное предчувствие, которое преследует его даже в наиболее счастливые дни. Он не был праздношатающимся оболтусом, он был просто человеком ожидающим, хотя и не мог сказать чего. А для того чтобы ожидать должным образом, нужно быть в постоянной готовности, свободным от не имеющих отношения к делу обязательств. Он также решил, что нечто ужасное связано и с археологами. Они откапывают вещи, которые земля стремится сохранить, упокоить. Кости давно умерших людей, похороненных в песке вместе с насущными предметами: горшками, ложками и гребнями; фрагменты монументов забытым королям-убийцам; древние города, оставившие память о себе в виде заполненных мусором ям от столбов да темных пятен на глине. Все это навевало грусть. В археологии Уилсон видел нечто большее, чем простое разграбление могил.
Но последний удар ему нанесли зубы. В последний учебный год Уилсон участвовал в раскопках в Асидон-хоппо, что в суринамском штате Брокопондо. Они откопали священную пещеру, посвященную Ампуку, индейскому божеству месяца. Работы закончились через два месяца. А до того археологи извлекли из влажной ямы почти триста тысяч жертвенных зубов. Это были человеческие коренные зубы: резцы, клыки. Они позволяли точно судить о питании, физическом состоянии и прочих особенностях их прежних владельцев, но, с точки зрения Уилсона, это было самое отвратительное, что ему когда-либо приходилось видеть. Многие годы спустя во сне его преследовали миллионы зубов из пасти какого-то монстра, которые грызли и пережевывали целые семьи, деревни, саму природу.
Сделав отметки по некоторым сообщениям и отослав другие, Андреа разделась, соорудив на белом ковре бугорок из дамского костюма, шелковой блузки, туфель-лодочек и жемчужного ожерелья, и махнула рукой Уилсону, мол, подожди. Затем босиком прошлепала через холл в ванную, чтобы принять традиционный душ, ознаменовывающий ее возвращение со службы домой.
Уилсон посмотрел, как за ней закрылась дверь, послушал шум воды и прошелся по комнате, держа руки в карманах. Он не мог заставить себя сесть на неудобную стильную мебель, не мог объяснить себе, зачем явился сюда именно сегодня вечером. Он присел на корточки и прикоснулся ладонью к кучке дорогих вещей, лежавших на ковре. Они хранили тепло ее тела. Потом он вышел на балкон, отделанный под гранит, и постоял там, любуясь развернувшейся внизу панорамой.
С тридцатого этажа «Понд-Парк-Тауэр» видно далеко — от канала Харви на востоке до закрытых дымкой холмов округа Вариноко, что к северу от границы штата. Вечерело. Небо над городом окрасилось во все цвета радуги. Земля уходила загибаясь к морю, к островам, на каждом из которых шла своя таинственная жизнь, возникали свои собственные истории. Дом на неизвестном участке пляжа, окруженный королевскими пальмами и индийскими финиками, комната с тенями от ратановых пальм, закрывающих яркий солнечный закат, белая кровать под противомоскитной сеткой, деревянная чаша на столе, наполненная гранатами. В саду широкие листья бананов раскачиваются от ветра, а из пены волн выходит прекрасная женщина… Какие только мысли не родятся в этот час заката: Уилсон — человек не лучше любого из нас — беспомощно взирал на трагическую бесконечность мира на закате дня. Город, изобилующий мостами, смутные очертания гор за ним, монотонное покачивание океана — все лица мира, которых ему никогда не узнать.
Когда в ванной перестал шуметь душ, Уилсон вернулся в комнату и закрыл тяжелую балконную дверь. Андреа вышла к нему нагая, вытирая темные волосы голубым полотенцем. Она остановилась, дойдя до ковра, и отбросила полотенце. Уилсону никогда не приходилось видеть Андреа нагой, особенно в такое время суток, без того чтобы не возжелать ее. Если подобный эффект был заранее подготовлен (сотни часов в клубе здоровья на небольшом треке, двести кругов по которому составляли одну милю), то результат оказался самым примитивным. Хотя и все окупающим.
— Ты великолепна, милая, — начал Уилсон. — Ты… — Кончить фразу он не мог.
— Пора бы тебе заметить это, — проворчала Андреа. — Последнее время я худела. Потеряла четыре с половиной фунта с июля.
В тусклом освещении Уилсон не видел ее глаз.
— Я хотела, чтобы ты пришел вчера вечером, — заговорила она тоненьким голоском маленькой девочки. — Я чуть не позвонила тебе, чуть не подняла трубку. Два раза.
— Почему же не позвонила?
— Я не знаю.
— Сколько времени прошло?
— Восемь, нет, десять дней.
— Прости, — сказал Уилсон и направился к ней. — Это слишком долго.
Таймер зажег мягкий желтый свет над кожаным диваном, и Андреа опустилась на влажное полотенце, лежавшее на ворсистом ковре, раздвинула ноги, и Уилсон почувствовал в своих руках ее пахнущие шампунем вьющиеся влажные волосы.
Позднее, в темноте спальни, на широкой кровати, они целовались и говорили друг другу: «Я люблю тебя». И эти слова отдавались в квартире глухим эхом. Потом наконец они заснули, а над их головами стояли на тумбочке бдительные часы с цифрами, светящимися янтарным цветом.
6
В пятницу Уилсон вернулся на «Чайную биржу» и сразу же погряз в повседневной рутине. В той самой рутине, которая тянется годами. «Рассылочные ведомости, права бесплатной пересылки почты, ксерокс, потерянные документы, программное обеспечение компьютеров, их материальная часть, — никчемная пена, изобретенная бездушными, прозаичными людьми для того, чтобы отбить у остальных желание спрашивать, зачем да почему, — горестно размышлял он. — Не успеешь оглянуться, как выйдешь в тираж, так и не приступив к решению ни одного из Великих Вопросов».
Он закончил рабочий день, совершенно обессиленный стремлением наверстать упущенное, ничего, в сущности, не сделав, только посидев на тех же стульях, что и раньше. Он сел на автобус, направлявшийся в Рубикон, ослабил хватку галстука и заснул, прислонившись к жирному пятну на поцарапанном пластиковом окне.
Пока Уилсон спал, у него поднялась температура. Он уснул, и ему приснился сон.
Ранняя весна. Светлый день. Ему десять лет. Мать, молодая и красивая, связавшая в пучок блестящие черные волосы, в круглой шапочке, пятнистой, как шкура леопарда, и в таком же пальто, крепко держит его за руку. Они пересекают улицу, удаляясь от универсального магазина «Лазар энд Мартин». Мать купила ему игрушечный пистолетик, который пускает лучик и стрекочет, стоит нажать на спусковой крючок. Здание «Маас-Тауэр» еще только строится, и в небо поднимается скелет из черных балочных ферм. Проходя под лесами, он первым замечает длинную тень на тротуаре. Он смотрит на тень несколько секунд, ничего не понимая, а потом уже нет времени на то, чтобы вскрикнуть. Смертоносное падение балки изгибает тротуар наподобие трамплина. Ударная волна поднимает его и подбрасывает вверх, и в сердце возникает потаенное чувство радости от полета над рядами медленно движущихся автомобилей, над зеваками, над конным полицейским. Но он не шлепается на мешок бетонной смеси, как это было на самом деле. Он расправляет руки и летит мимо порванного троса подъемного крана, мимо объятых ужасом строительных рабочих в желтых касках, смотрящих на раздавленную женщину, мимо декоративного шпиля здания «Рубикон» и дальше — над каналом Харви и островом Блэкпул, над серо-голубым морем в барашках, над кораблями, направляющимися в гавань. И наконец, он теряет из виду землю. Ветер срывает с него детские одежонки, и вот он, уже взрослый, летит на высоте одной мили над поверхностью навстречу темноте, которая не является ни штормом, ни наступающей ночью, а просто пустым пространством. Из этого пространства, словно молния, вырывается будущее и устремляется в уставшие сердца людей.
7
Уилсон вышел из автобуса почти во сне и, спотыкаясь, побрел по улице Оверлук. Промышленная часть района Рубикон была наполнена унылым гулом, напоминающим шум воды, текущей по камням в пустынной местности. Мокрая от пота рубашка прилипла к спине. Туман в голове не рассеивался. Уилсон открыл уличную дверь своего дома, поднялся по потертым ступеням и отпер двойной замок на стальной двери. За ней была еще одна дверь из раздвижных стеклянных половинок, далее находился небольшой холл, которого едва хватало на то, чтобы разместить подставку для зонтов и поломанный приставной столик. Карты Таро лежали на столике рядом с запасными ключами и полудюжиной мелких монет. Уилсон пристально посмотрел на карты, и душу снова охватило ожидание чего-то страшного.
В гостиной пахло грязными носками, хотя окна, выходившие на канал Харви, были постоянно распахнуты. Кондиционер стоял только в спальне. Тонкий слой пыли покрывал жизнь Уилсона, как книги, что стояли на полках, занимавших все стены от пола до потолка, а также на каминной полке. Впервые он пожалел, что у него нет кошки, которая приветствовала бы его, когда он возвращается домой. Но он понимал, насколько жестоко оставлять кошку одну в доме на целый день, потому и не заводил ее. Ни с того ни с сего следующий вдох, следующая секунда показались Уилсону невыносимыми. Он снял с полки книгу «Покорение новой Испании» Бернала Диаса, пальцем стер с обложки пыль и поставил обратно. Минуло еще немного времени. Он вошел в спальню и переоделся, достал из холодильника пиво и включил телевизор, как делал это каждый вечер в течение недели.
На середине «Новостей», когда Уилсон начал дремать, зазвонил телефон.
Он вздрогнул и выпрямился. Андреа отправилась в Денвер на двухдневный отдых менеджеров. Кто же это мог быть? Постепенно, расставаясь то с одним, то с другим приятелем, Уилсон остался без друзей. Он подождал, пока телефон зазвонил в пятый раз, и поднял трубку. Руки вспотели от страха.
— Да?
— Уилсон? — прозвучал женский голос.
Молчание.
— Это Уилсон Лэндер?
— Кто это?
— Уилсон, это Сьюзен Пейдж.
— Пейдж? — удивился Уилсон.
— Вы меня знаете. Крикет. Неужели забыли? Вы приходили во вторник в магазин «Нэнси», а потом сводили меня на ленч в ресторан. Я заказала там дорогое вино.
— Да, помню, — сказал Уилсон, пытаясь казаться недовольным, но вместо этого рисуя в воображении ее волосы, отливающие медью при солнечном свете. В какой-то момент ему вспомнилась Андреа, летящая на запад с рассылочными ведомостями на коленях, на лице — неизменное выражение деловой обеспокоенности, усиливающейся по мере того, как она заново проверяет на калькуляторе цифровые данные.
8
Обычный вечерний субботний спектакль в Бенде. У джипов, попавших в пробку на улице Купера, — прицепы с поклажей.
Вдоль грязной мостовой иммигранты из тех стран, где мужчины носят тюрбаны, а женщины ходят в парандже, ведут бойкую торговлю дешевыми солнцезащитными очками, бижутерией и теннисками, которые разложены на фанерных лотках. На углу улицы Мортон и Пятой авеню сухорукий мужчина зубами дергает струны трехструнной гитары, а на другой стороне Мортон женщина в инвалидной коляске поет арии из «Бригадуна» столь пронзительно, сколь позволяют легкие. Пение происходит в сопровождении окарины, вырезанной из картофелины. В крохотных салонах при магазинах цыганки предсказывают судьбу, сидя за складными карточными столиками. В воздухе висит желтое облако выхлопных газов.
Уилсон пробился сквозь людское месиво на улицу Макдермот, дошел до гостиницы «Орион» и через служебный вход проник в бар, где обнаружил Крикет за стойкой под большими электронными часами.
— Привет, — сказал он. — Что пьем?
Она с улыбкой оглянулась:
— Мартини. А что еще можно получить в «Орионе»?
Он уселся рядом, и она поцеловала его в уголок губ. Уилсона несколько удивил этот жест, но Крикет, похоже, ничего не заметила.
— Ух ты! Я немного измазала тебя губной помадой. — Она послюнявила палец и вытерла ему нижнюю губу.
Уилсон попросил мартини и оливки. Когда заказ принесли, он сделал большой глоток и принялся изучать Крикет поверх своего стакана. На сей раз она была не в свитере и хлопчатобумажных брюках, которые ей не слишком шли, а в облегающей полосатой кофточке и модных расклешенных брюках из какой-то тонкой ткани. Эта ткань позволяла заинтересованным лицам разглядывать плавные линии ее бедер и ног. На тонкой талии красовался широкий кожаный пояс с прямоугольной пряжкой, на запястьях позвякивало с полдюжины серебряных браслетов. Губы лоснились от помады, непослушные темно-рыжие волосы были зачесаны назад и собраны в изящный пучок. «Кабы не испорченные тяжелой работой руки, — подумал Уилсон, — ее можно принять за модель, сошедшую с обложки модного журнала „Вог“». У него засосало под ложечкой: ведь не исключено, что она разоделась подобным образом ради него.
Они пили мартини и смотрели, как заведение наполняется народом. Гостиница «Орион» была построена в 1915 году (Кальвин Кулидж однажды останавливался в ее президентском номере). Отель пользовался популярностью примерно тридцать лет, но его доходы падали вместе с доходами постояльцев, и к концу шестидесятых годов он превратился в простую ночлежку для проституток и торговцев наркотиками. В начале восьмидесятых годов в большие, роскошные апартаменты с видом на канал Харви и улицу Флит начали заезжать представители богемы и гомосексуалисты. За этой миграцией последовали вегетарианские рестораны, магазины здоровой пищи, кофейни и букинистические магазины, которые выросли, как грибы после дождя, на каждом перекрестке. В 1989 году знаменитый французский дизайнер приобрел обветшалую гостиницу. Он сорвал потускневшую позолоту в холле и модернизировал номера, оборудовав их стальными раковинами, обставив модными ширмами и мебелью под крокодиловую кожу. За два миллиона долларов он вернул бару его прежний вид, включая стенную роспись 1928 года, выдержанную в стиле Максфильда Перриша и изображавшую Джорджа и Марту Вашингтон, пьющих на отдыхе виски с водой, мятой и сахаром в Маунт-Верноне.
Уилсон глядел на чопорную Марту с ее капором и выражением деловой женщины на лице и не мог подавить в себе мимолетного воспоминания об Андреа, смешанного с чувством вины. Ему было трудно уводить взгляд от груди, обтянутой полосатой кофточкой. Он никогда не изменял Андреа. Но не делал ли он этого сейчас?
Разговор не клеился. Крикет покончила с мартини. Она сняла губами три маслины с пластмассовой сабельки, прожевала и решительным жестом поставила на стойку стакан.
— Ты не хочешь спросить у меня, как я узнала номер твоего телефона?
— Да, — ответил Уилсон. — Я думал над этим. Мне казалось, ты не знаешь моей фамилии.
Крикет улыбнулась:
— Я чрезвычайно хитрая особа, а значит, опасная. Лучше сразу предупредить тебя об этом. После работы во вторник я пошла в «Д'Айл» и сказала менеджеру, что ты мой любовник, мол, мы сильно поссорились, я рву с тобой всякие отношения и принципиально желаю заплатить за ленч. Он достал оплаченный по кредитке счет и — вуаля! — твоя фамилия и номер телефона у меня в кармане.
— Так ты заплатила по счету?
— Нет. Это был лишь предлог. Я позволила менеджеру отговорить меня от опрометчивого поступка.
Они заказали еще по одному мартини, и Уилсон начал расслабляться. Огни бара отражались в серебряных украшениях Крикет. Появились симпатичные, богато одетые молодые люди из высшего общества. Уилсону стало стыдно за свой старый спортивный пиджак в клеточку, любимые штаны цвета хаки, поношенные башмаки и мятую рубашку с расстегнутым воротничком.
— Я немножко не к месту одет, — сказал он, кидая взгляд на хорошо сидящие костюмы итальянского пошива и вечерние платья.
Крикет махнула рукой:
— К черту! Ты выглядишь так, как нужно.
— Это как?
— Ну… — Она задумалась на мгновение. — Как молодой Грегори Пек в «Долине решений». Видел?
— Нет, — признался Уилсон.
Она начала было рассказывать содержание фильма и бросила:
— Поверь мне, дурацкая картина. Пек играет серьезного молодого человека. Кстати, весьма убедительно. Если честно, я всегда была по уши влюблена в него.
Уилсон сменил тему разговора.
Какое-то время они беседовали о путешествиях и о море. Крикет служила не только на яхтах богачей. В неполных двадцать лет она нанялась на каботажный пароход, принадлежавший другу ее отца. Уилсону мало где довелось побывать, поэтому он слушал как завороженный истории о Рангуне и Маракайбо, о Сантьяго-де-Чили и Бангладеш. Она видела, как дерутся на ножах в кварталах Вальпараисо. Видела туземцев на Борнео, которые до сих пор охотятся за головами своих врагов и живут в каменном веке, и больных желтой лихорадкой. Видела и мятежи, и прекрасные закаты, и косяки странных безымянных рыб, и разрушительные ураганы у африканских берегов.
— О Боже! — воскликнул Уилсон. — У тебя была потрясающая жизнь!
— Да, — согласилась Крикет. — И если я задерживаюсь на одном месте слишком долго, то начинаю толстеть, лениться и скучать. Вот почему я постоянно жду вакансии. Как только подвернется что-нибудь стоящее, сразу слиняю.
— Тогда пришли открытку из Тимбукту, — попросил Уилсон.
— А что, вполне возможно, — пообещала Крикет.
— Мне нравится идея пути, — сказал Уилсон, — но не сам путь. По правде говоря, плохой из меня вояжер. Я с трудом засыпаю. Не могу ходить по-большому в общественную уборную. Мне нужно принимать ванну. Так что путешествие продолжительностью более трех дней скорее всего окажется весьма мучительным.
Крикет рассмеялась.
— Есть еще кое-что, — добавил Уилсон. — Несколько лет назад я проходил стажировку в Суринаме, на раскопках, которые финансировали Ашлендский колледж и Немецкий банк. Это единственный раз, когда я уезжал за пределы континентальной части США. У нас был трейлер с кондиционером и прочими удобствами, включая кабельное телевидение благодаря спутниковой антенне, но все это не снимало налета чужеродности. По-моему, у каждого места есть душа. Ну, как в воде — бактерии. И требуется масса времени, чтобы приноровиться к ней. Привыкнуть к тому, как пахнет воздух после дождя, как солнце по утрам освещает деревья. Только тогда ты имеешь право сказать, что по-настоящему узнал место. А может быть, там следует похоронить своих родителей. Черт, на это способна уйти жизнь многих поколений.
— Да ты романтик, — резюмировала Крикет.
— Я просто чувствителен к окружающей среде, — поправил Уилсон. Из осторожности он не обмолвился о мучительном ожидании чего-то страшного. — Вот тебе причина, по которой я ушел из археологии. Бродить по миру, откапывать чужие кости… Нет, полагаю, лучше читать об этом в «Нэшнл джиографик».
Он посмотрел на свои часы, цифры высвечивали десять двадцать две, бар был уже переполнен. Их оттеснила в угол шумная компания в смокингах и вечерних платьях: мужчины — богатые и наглые, женщины — загорелые и пьяные. Одна дамочка смеялась как гиена и прямо в ухо Уилсону. От сильного смеха часть выпитого спиртного пошла у нее носом.
— Ты не хочешь пойти еще куда-нибудь? — Уилсон положил руку на спину Крикет, нагнулся. И вдруг почувствовал, как через пальцы словно пробежал электрический заряд.
— Да, — ответила Крикет. — Если поторопимся, то успеем на пару последних забегов.
— Забегов? — удивился Уилсон.
9
Собачий трек в парке «Мимоза» являл собой потрепанное воспоминание о днях былой славы. На устремленных ввысь башнях облупилась светло-зеленая краска. Над главным входом вокруг неоновых трубок, изображавших гончую собаку, моргали лампы дневного света. Большие часы остановились на двух с четвертью лет тридцать назад в какой-нибудь ветреный день. Со стороны парковки собачий трек был похож на океанский лайнер, брошенный ржаветь в сухом доке.
Крикет расплатилась с таксистом и, миновав ворота, пошла, а с ней и Уилсон, по цементной дорожке, усыпанной проигравшими билетами и окурками. Над головой жужжали дуговые лампы. В воздухе стояли запахи сигарет, песка, ночи и слабая вонь собачьей мочи. Сейчас был перерыв между забегами. Грумы, недоразвитые юнцы в шортах, носках до колен и лакированных ботинках с застежками, вели восемь разношерстных гончих по песчаному овальному полю к стартовым воротам. Две дюжины игроков опирались на ограждение, наблюдая за жалким парадом. Уилсон обратил внимание на мрачных костлявых пожилых людей в рубашках с короткими рукавами и мягких круглых шляпах с плоскими круглыми тульями и загнутыми кверху полями, на крутых юнцов с бачками в кожаных пиджаках, небрежно наброшенных на плечи. Грязные дети копались в мусоре на бетонированной площадке. Какой-то китаец жевал кусок свинины и вглядывался в темноту за поворотом шоссе.
Несколько выживших мимоз, из тех, которые раньше украшали центр поля, клонились под напором ветра подобно тому, как тает и скособочивается под электрической лампой сахарная вата. В медных волосах Крикет вспыхнул слабый розовый огонек.
— Ты когда-нибудь бывал здесь?
— Нет. Я видел это место только со стороны шоссе.
— Как оно тебе нравится?
— Жалкое, гнетущее зрелище. — Уилсон огляделся. — Должно быть, это то самое место, куда мужская половина человечества отправляется по субботним вечерам.
— Перестань быть слишком чувствительным к окружающей среде, — одернула его Крикет. — Или следует сказать, перестань быть снобом?
— Хорошо, — смутился Уилсон. — Зачем мы сюда пришли?
Крикет взяла его за руку.
— Я собираюсь расплатиться с тобой за две бутылки вина, — сказала она и повела его к застекленной трибуне.
В баре сидели два старика, вонявшие перегаром, и курили сигары. Стойка была окантована ржавой полосой из хрома. Местное телевидение показывало гонки для тех игроков, которым было лень оторвать задницы от стульев. Собаки стояли на старте.
Уилсон занял столик, а Крикет пошла к стойке. Вернулась она с программой и двумя пинтами дешевого «Колониального лагера» в пластмассовых кружках.
— На собачьих бегах лакай, что даю, — пошутила она и опустила кружки на столик.
Уилсон пригубил зелье и скорчил брезгливую гримасу. Оно напомнило ему о колледже, о пьяных поездках в набитых битком машинах и пустых банках, катающихся по полу перед задним сиденьем.
Крикет подвинула к нему программку бегов:
— Парень за стойкой говорит, осталось два забега, у нас есть семь минут, чтобы сделать ставки. Ты выбери собак, а я заплачу. Выигрыш — в твою пользу. Будем надеяться, что уйдем отсюда с достаточным количеством денег, чтобы оправдать затраты на вино и кое-что оставить на мелкие расходы. Ну, давай развлечемся.
Уилсон взял программку и посмотрел на цветные врезки. В голове до сих пор бродил мартини, выпитый в «Орионе», и он еле-еле сосредоточился на кличках собак: Лорд Дарси, Южный ветер, Бартоломеу Робертс, Медовая роза, Мнемозин, Сумасшедшая восьмерка.
— Собачьи бега. Мой отец переворачивается в гробу.
— Не думай о нем, — посоветовала Крикет. — Делай свое дело. — Она улыбнулась, и ее улыбка показалась Уилсону опасной и неотразимой, другой такой ему раньше видеть не доводилось.
— Когда речь идет о лошадях, — заметил Уилсон, снова глянув в программку, — главный фактор — жокей. В данном случае перед нами собаки, а они, по слухам, капризны и непредсказуемы…
— Вот видишь? Ты настоящий игрок.
— Я не игрок, — возразил Уилсон и почувствовал, как что-то в нем перевернулось. Он выбрал Лорда Дарси и Мнемозин, интуитивно решив, что они примчатся первыми.
Крикет сделала ставки в последний момент, и они отправились на трек, прихватив пиво. С моря дул влажный ветер. Собак загнали в ячейки, где они сразу стали лаять и выть.
— А вот и наш попрыгунчик, — объявил диктор, когда грум принялся прилаживать к центру чучело зайца.
Прогремел выстрел, ячейки открылись, и собаки рванули вперед, сминая друг друга. Перемешалось все: задние и передние лапы, собачьи номера и поднятый в воздух песок.
Собаки, выбранные Уилсоном, пришли первой и второй. Крикет поставила два доллара. Она вернулась от кассового окошечка улыбаясь и вручила Уилсону шесть десятидолларовых купюр.
— Новичкам везет, — сказал Уилсон, пытаясь выглядеть равнодушным, но улыбку с лица согнать не сумел.
В последнем забеге разыгрывался кубок «Мимозы» для сук, не имевших вязки. Участвовали восемь собак. У Уилсона в животе началось странное вращение. Ладони вспотели. Страсть выиграть ощущалась как металлический привкус во рту. Опротивев самому себе, Уилсон швырнул программку в ближайшую проволочную корзину для мусора.
— Давай уйдем отсюда, — предложил он. — У меня нет ни малейшего желания заниматься этим.
Крикет положила ему руку на грудь. В зеленоватом свете ламп ее глаза блестели, как изумруды.
— Последний забег, — сказала она серьезно и спокойно. — Сделай это для меня. Пожалуйста.
Ветер надоедливо хлопал флагами. Уилсон заметил, как обнаженные части рук Крикет покрываются мурашками. Он наобум перечислил клички:
— Майсор, Эмма и Цветочек.
Выигрыш составил пятьдесят к одному на трехдолларовую ставку.
Обретя шальные деньги, Крикет для возвращения в город наняла лимузин. Это был «линкольн-континентал» выпуска 1941 года, длинный, как жилой бот, с большими блестящими крыльями, множеством хромированных деталей и открытым местом для водителя. Хозяин трека хранил эту старину для крупных игроков, но никто его никогда не использовал, и внутри автомобиля пахло пылью и плесенью. Плохо выбритый шофер не имел ни галстука, ни пиджака. Он был в белой рубашке с закатанными до локтей рукавами и бейсбольной кепке с логотипом парка «Мимоза» на тулье. Он казался слегка раздосадованным тем обстоятельством, что пришлось везти их в город, и с недовольной миной вручил им бутылку подарочного фирменного шампанского.
Громадная машина медленно выбиралась на шоссе. Вслед из динамиков неслась механическая музыка сороковых годов в стиле свинг. Сквозь стекло, отгораживающее пассажиров от водителя, проникал слабый зеленоватый свет, высвечивающий контуры тела Крикет с деликатностью застенчивого любовника до тех пор, пока она не откинулась на спинку сиденья, в темноту. Уилсон выпил три бокала шампанского еще до того, как они достигли выезда № 17 к Пальмире и Ист-Морее. Вино обладало прогорклым, нездоровым букетом, тем не менее Уилсон выпил и четвертый бокал и сразу сильно опьянел.
— Я же говорила, это у тебя в крови. — Голос Крикет прозвучал с другого конца сиденья как-то приглушенно.
— Тяга к спиртному? — пробормотал Уилсон.
— Везение, — пояснила Крикет. — Уверяю тебя, удача, успех, или как там еще это назвать, передается по наследству. Подумай только, как ты сейчас рисковал! Ты подряд выиграл на паре и на тройке собак, соревновавшихся за «Кубок невязаных сук»! Поразительно! Ты, наверное, еще более хороший игрок, чем твой отец.
— Да пойми ты наконец, я никудышный археолог, — сказал Уилсон, с трудом ворочая языком. — Эти кости просто достали меня.
— Что? — не поняла Крикет.
— Извини, — очнулся Уилсон. — Я не привык к такому количеству вина. Обычно я веду вполне уравновешенную жизнь.
— Не долго тебе осталось вести такую жизнь, — улыбнулась Крикет из темноты. Уилсон увидел ее зубы и подумал о Чеширском коте.
Мимо скользил невыразительный ландшафт. Вскоре на горизонте оранжевой дымкой засветилось городское небо. Потом появились зеленые дорожные знаки с белыми надписями и мемориальный мост Лейси. Затем Уилсон обнаружил, что идет спотыкаясь по пустынным улицам родного Рубикона. Под конец он осознал, что наступило утро и что он лежит дома на диване полностью одетый, страдая от ужасной головной боли.
Он никак не мог вспомнить, каким образом попал домой, но твердо знал, почему теперь ему нельзя пить вообще. Он слишком стар для похмелья, после пяти-шести порций у него начинаются провалы в памяти. Весь день он лежал, выздоравливая, глотал аспирин, пил кока-колу и пытался воссоздать по частям картину событий предыдущего вечера. Сказала ли ему Крикет что-нибудь, поцеловала ли на прощание, дала ли свой телефон? В кармане не было ни обрывка бумаги, ни спичечной книжечки с нацарапанными семью цифрами. Договаривались ли они пойти куда-нибудь в следующий раз? Неизвестно. Однако и при мысли о том, что они больше никогда не увидятся он испытал облегчение.
Вместе с тем, пока Андреа не вернулась из Денвера, ему бередило душу смутное подозрение, что он забыл нечто важное.
10
Прошло семь дней. В конце недели Уилсон притащился на автобусе домой, переоделся в пижаму и лег спать в самом начале девятого. Уснуть ему, как и миллиону других обитателей города, помешали яркие звезды. Они будто застыли в двадцати футах над крышами, а луны не было.
Уилсон еще утром прочитал в «Тайме кроникл» объяснение этому феномену, но морально все равно оказался не готов. Феномен назывался «Мираж Клетта», впервые его описал У. Г. Клетт, совершивший неудачную экспедицию на Северный полюс в 1911 году. На сей раз его можно было наблюдать вдоль всего побережья, но не ниже Таневилля и не выше Сент-Чарльза. Иными словами, по сорок два градуса к северу и к югу от экватора, где небо четко делилось на темную и светлую части. Согласно статье, в клеттовском мираже не было ничего особенного: атмосферные газы и некоторые виды промышленных выбросов действовали как увеличительное стекло для банального звездного мерцания. Тем не менее от вида звезд, рвущихся в спальню, Уилсона пробирала дрожь.
Он слез с кровати, оперся о кондиционер и уставился на небо. С тех пор как он совершил экскурсию на собачий трек, его не покидало беспокойство. Предчувствие беды настойчиво давало себя знать круговертью в желудке. Плюс тоска, в причине которой ему не хотелось разбираться. Крикет не звонила. Возможно, он чем-то обидел ее. Он не мог вспомнить. В начале недели он подумывал, не зайти ли к ней в магазин «Нэнси», потом решил: «Не надо». Андреа была прекрасной женщиной, просто у них сейчас был период неудач, причины для разрыва ради морячки, которую он едва знал, не существовало. И уж конечно, стоило ему подумать о Крикет, как желание спать окончательно пропало.
Огромное, полное звезд небо сверкало, как маяк.
11
Рубиконский автобус прекращал ходить по мосту с наступлением часа пик. Уилсон прошел пешком до Ферри-Пойнт и успел на десятичасовой экспресс, шедший по туннелю.
В половине одиннадцатого городской тротуар был все еще заполнен пешеходами. Бары, стоявшие вдоль эспланады, ломились от посетителей. Экспресс, заполненный выходцами из Сальвадора, сотрудниками гостиницы, возвращавшимися с работы, пробирался под рыбными рынками и набережными и наконец достиг конечной остановки. Когда-то этот район называли по-португальски Алькасар, теперь его именуют Буптаун, потому что здесь нашли приют тысячи беженцев, недавно прибывших из раздираемой войной западноафриканской страны Бупанды. Уилсон решил пройти пешком до Бенда, выпить чего-нибудь у «Тони» и успеть на автобус, идущий в половине второго обратно через туннель.
Жизнь в Буптауне била ключом. Обитатели сидели на квадратных ковриках у низких столиков на террасах кафе с открытыми фасадами, которые мало чем отличались от дырки в стене. Они ели руками киф, обильно сдобренный специями гуляш с нутом, и подбирали остатки с полированных бронзовых подносов ноздреватым рисовым хлебом пану. Они пили теджию или кофе из промасленных кожаных чашек. Ночь была насыщена звуками африканского языка и взрывами энтузиазма. На углу улиц Рив и Мидлтон бупандийский тинка-бэнд играл на самодельных флейтах и пятигаллоновых пластмассовых бидонах из-под краски, и под эту музыку танцевали старики, озаряемые звездами. Бупандийцы вели себя в Буптауне во многом так же, как на далекой западноафриканской родине. Их жизнь протекала на людях, на улицах, включая и самые интимные отношения. Уилсон шел, держа руки в карманах, по улице Виндерме в сторону Пятой авеню. Ему попадались семьи, состоявшие из пятнадцати человек, лежавшие на одеялах, расстеленных прямо у порогов жилищ. Люди чесались, зевали и ссорились, одевались и раздевались. Молодые пары занимались в спальных мешках любовью, забыв обо всем, а совершенно голые дети прыгали через веревочку буквально в двух шагах от них.
Внезапно Уилсону надоело одиночество. Он позвонил Андреа из таксофона, но нарвался на автоответчик. Ушла куда-нибудь или спит? Он позвонил домой, чтобы узнать, не оставила ли Андреа ему сообщение, и аппарат откликнулся сразу. Действительно, имелось сообщение, но не от Андреа.
«Уилсон, извини за поздний звонок. Только что вернулась в город. Мы с тобой договорились о встрече, помнишь?»
Крикет.
По затылку Уилсона пробежали мурашки.
«Просыпайся! Мы договорились пойти сегодня вечером на бои. Они пока не начались. Есть и еще кое-что, о чем я хотела бы с тобой поговорить. Ну, подойди же, возьми трубку, Уилсон!»
Последовал вздох, автоответчик дал три сигнала и отключился. Она не оставила номера своего телефона.
Уилсон слегка трясущейся рукой осторожно повесил трубку. Сам голос Крикет уже действовал ему на нервы. Бои? Он покопался в памяти, но никаких договоренностей не обнаружил. О чем говорила Крикет? О ресторане, о спортивном клубе? Он попытался найти ее номер по имени в телефонной книге. Там было двадцать С. Пейдж и ни одной Крикет. Тогда он пошел по линии спорта и выяснил, что сегодня соревнований по боксу нигде не намечалось. Он снова обратился к разделу «Информация» и наткнулся на гимнастический зал в Ривтауне под названием «Место боев». Но это не могло быть тем местом, куда они собирались пойти. Он растерялся. Чувства желания и вины поочередно волнами накатывались на него, как озноб и жар во время гриппа.
Прямо напротив таксофона «Кифто», маленький ярко освещенный ресторан с террасой, рекламировал бупандийский обед из семи блюд всего за одиннадцать долларов и семьдесят пять центов. Повинуясь внезапно возникшему голоду, он пересек улицу и сел за низкий столик на квадратный коврик в шотландскую клетку. Клиентура состояла из большой компании молодых африканцев. Кожа цвета черного кофе лоснилась от пота в неровном свете бумажных фонариков. Мужчинам подавали киф и пану африканцы с традиционными шарфами на головах. Посредине занятого компанией стола стояло добрых две дюжины пустых бутылок из-под теджии. Некоторое время Уилсон сидел и жалел себя, наблюдая, как соседи разговаривают, едят и смеются. Наконец к его столику подошел желтоглазый старик в гвинейской тенниске и траченных молью брюках.
— Желаете поесть? — спросил он, прикрыв глаза.
— Да, — ответил Уилсон. — Ваши блюда пахнут очень вкусно.
— Нет, нет, — возразил человек, — кухня закрыта. Сейчас мы подаем только теджию.
— Стакан теджии не помешает, но не могли бы вы принести еще что-нибудь, чтобы закусить?
— Невозможно, — ответил официант.
— Так уж и невозможно?
Официант махнул рукой в сторону бупандийцев, пожиравших горы пищи:
— Сегодня мы обслуживаем только их. Особый случай.
— Ну ладно, — сдался Уилсон.
Наверное, он выглядел очень разочарованным, потому что старик поднял руку.
— Подождите, хорошо? — Он подошел к компании. Прозвучало несколько слов на бупандийском языке, после чего старик вернулся. — Они говорят, что вы можете присоединиться к ним, если хотите. Но вам придется самому купить бутылку теджии.
— Спасибо, — сказал Уилсон, — но мне не хотелось бы навязывать свое общество.
Желтые глаза старика на миг ожили.
— Вы можете присоединиться к ним, — настойчиво повторил он. — Это бупандийское гостеприимство.
Выбора у Уилсона не осталось. За плотно окруженным столом ему освободили место. Оказывается, он угодил в разгар празднования дня рождения. Холеному юноше, который сидел справа от него, исполнился двадцать один год. На юноше были специальные одеяния, предназначенные для такого торжества: пурпурные шорты, черная шелковая рубашка, украшенная изображениями желтых футбольных мячей, и черно-золотые плетеные сандалии. Звали юношу, насколько понял Уилсон, Куджи Нфуми. Слева от Уилсона сидел Тулж Pay, брат именинника, десятью годами старше. Остальные двенадцать (или что-то около этого) молодых людей один задругам представились Уилсону, но тот не расслышал ничего, кроме множества слогов. Гости смеялись, шутили на бупандийском языке, изредка переходя на цветастый английский из уважения к Уилсону, синие бутылки теджии приносили и убирали, а киф сменяли на-киф и киф-ту — его варианты со свеклой и цыплятами соответственно. Только под занавес праздника Уилсон заметил шрамы.
Они были у каждого мужчины, зловеще розоватые, отчетливо проступающие на черной коже. Это были не отличительные признаки племени, а зажившие раны, словно кто-то в свое время нападал на этих людей с длинным ножом. У некоторых не хватало пальцев на руках. Так, у Тулж Pay на левой руке имелись только большой палец и мизинец, обрубок безымянного пальца украшало причудливое золотое кольцо.
— Нравится? — спросил Тулж, поймав взгляд Уилсона.
— Д-да, — произнес смущенный Уилсон.
Тулж снял кольцо и дал Уилсону. Тот поднес украшение к свету, вежливо кивнул и вернул владельцу:
— Это очень… искусная работа.
Тулж откинул голову и рассмеялся, показав белые зубы и золотые пломбы в них:
— Андуская поделка, вы просто вежливый человек. Анду — дикари, они как дети. Любят яркие безделушки вроде этого кольца. Я ношу его только потому, что оно напоминает мне об одном андуском борове. Я перерезал ему горло и забрал кольцо, а потом отрубил голову, вот так! — Тулж с внезапным озлоблением резко опустил обезображенную руку на стол, как бы нанеся удар карате.
Атмосфера вечеринки сразу стала иной. Тулж разразился тирадой на бупандийском языке, потрясая кольцом в сторону друзей. Одни юноши закрыли лица руками и принялись качаться вперед и назад, другие встали, прошли, спотыкаясь, полквартала и так же вернулись на террасу. Можно было подумать, что Тулж бросил отсеченную голову на середину стола. После нескольких минут дружного горевания Тулж что-то сказал, и сидящие успокоились, а стоящие опустились на свои места.
— Пожалуйста, извините нас, бедных бупу, — обратился Тулж к Уилсону. — Мы все тут из деревни Лифдавы. Однажды в субботу в базарный день к нам нагрянули анду. Они тогда впервые спустились с гор. У них были ружья и мачете, и они начали убивать. Без разбору. Мужчин, женщин, детей. Они убивали с утра до вечера, пока земля не превратилась в грязь от крови бупу. Те, кто сейчас находится здесь, были тяжело ранены. Ночью, когда анду убрались в горы, мы сумели уползти в джунгли. Много месяцев спустя мы сели на корабли и приплыли в Америку. Ваша страна хорошо приняла нас. Но не слишком. В Бупанде я ходил в церковно-приходскую школу. Перед Днем Убийств я уже был студентом университета в Ригале. Готовился стать инженером. А теперь… — Он махнул изуродованной рукой. — Я вожу грузовик.
Уилсон сочувственно кивнул. Весь мир помнил о страшной резне, которой подверглись бупандийцы пять лет тому назад. Племена бупу и анду, вместе владевшие землей на западе Африки в течение тысячи лет, вдруг стали уничтожать друг друга с таким же неистовством, с каким порой происходят природные катаклизмы. Причины? А чем руководствуется приливная волна или извергающийся вулкан? Результат не замедлил сказаться. Миллион убитых с обеих сторон, беженцы…
С последними блюдами разделались после полуночи. Пришла женщина и убрала стол. Последняя теджия бьиш разлита по чашкам и выпита. Мощный напиток имел вкус керосина. Уилсон с трудом удерживал его во рту, но в конце концов проглотил под последний тост в честь Нфуми, виновника торжества. Над головой ярко горели звезды, по улицам двигались толпы людей, а на душе у Уилсона было тепло и приятно. Эти бупу — отличные парни. Он чувствовал, что находится среди друзей. Перенесенный кошмар не мешал им радоваться жизни. Пусть это будет уроком для Уилсона с его постоянным ожиданием чего-то ужасного! Со звезд он перевел взгляд на чашку и снова устремил взгляд вверх. За столом остались только он, Тулж и Нфуми.
— А куда делись остальные?
— Пошли танцевать в дискотеку Нкифа, — весело ответил Тулж. — Без нас. Мы танцевать не ходим.
— А куда же ходите вы?
— Мы ходим на бои. Сегодня очень серьезные бои.
— Шутите? — произнес Уилсон взволнованно. — Я должен был тоже идти сегодня на бои, но… — Он посмотрел на часы. — Не поздновато ли?
— О нет, они еще даже не начинались.
— Вы не будете возражать, если я пойду с вами?
Тулж с улыбкой наклонился к нему:
— Сколько у вас денег с собой?
12
Тулж вел старый малолитражный «фиат» с мотоциклетным двигателем, открытым кузовом в четыре с половиной квадратных фута и плохо закрепленной фарой. Братья сидели, тесно прижавшись друг к другу, в водительской кабине, Уилсон устроился в кузове и держался за борт что есть силы. Сквозь щели проржавевшего днища он видел, как асфальт убегает назад, когда машина тормозила, получал в нос порцию дурно пахнущих выхлопных газов. Впрочем, ночной воздух и звезды приносили облегчение. На мемориальном мосту Лейси, по дороге к границе штата, он, трезвея, сел и оперся спиной о кабину.
Сегодня обычное ожидание беды давало о себе знать пульсирующей болью в животе. Уилсон долго жил, подчиняясь заведенному порядку. Он садился в один и тот же автобус в один и тот же час, ехал в ту же самую контору и делал там в основном одно и то же. С помощью этой печальной, осторожной кабалистики он надеялся утихомирить предчувствие неизбежной трагедии. Однако с того момента, как он нашел карты Таро, порядок нарушился. Он уже не предполагал, а знал: приближается что-то ужасное, подергивание в животе подтверждало это. Даже самая безобидная пища (бутерброд с яйцом и салатом, который он съедал каждый день) вызывала изжогу. И Уилсон решил: именно сегодня ночью, с ее безумными звездами и пронзительным ветром, начнется совершенно иная жизнь.
Тулж и Нфуми громко спорили и передавали друг другу бутылку с теджией. «Фиат» опасно накренился при съезде с шоссе на дорогу № 27 и нырнул в поток автомобилей, пересекающих границу штата. Уилсон, выпрямившись, смотрел, как за ближайшей чередой деревьев тускнеют городские огни, вскоре они превратились в неяркое мерцание на небе. Десять минут спустя «фиат» замедлил ход и повернул на грунтовую дорогу, которая вела в кромешную тьму природного заповедника «Фоллинг-рокс». Звезды потерялись в густых кронах. И Уилсон услышал крики животных, щебетание птиц, поскрипывание елей. Минут через пятнадцать грузовичок вырулил на грязную поляну, заполненную автомобилями. Посреди этого скопления стояла железобетонная загородная ночлежка с освещенными окнами под самой крышей.
Уилсон выпрыгнул из кузова и стоял на глинистой почве, ожидая, когда братья вылезут из маленькой кабины. «Фиат» был вроде цирковой машинки, которой пользуются клоуны. Из открытых окон ночлежки доносился глухой рокот множества мужских голосов, в чистое небо поднимались струйки табачного дыма.
— Пожалуйста, вы не могли бы помочь мне? — произнес Тулж из кабины «фиата».
Уилсон подошел к окну у места для пассажира и увидел, что Нфуми потерял сознание, голова с открытым ртом лежала на приборной доске.
— Перебрал теджии, — пояснил Тулж. — Он еще молод и не знает, как обращаться со спиртным.
— Что за черт! — возмутился Уилсон. — Каждому разрешается управлять лодкой, если ему двадцать один год.
— Да, но я не хотел, чтобы он в таком состоянии управлял, как вы изволили выразиться, моей лодкой, — отреагировал Тулж.
Им удалось вытащить Нфуми из кабины. Тулж опустил борт, они уложили «новорожденного» в кузов и накрыли до подбородка куском старого брезента. Ноги Нфуми высовывались из кузова на добрых два фута. Трагическое предзнаменование, решил Уилсон.
— Пусть глупышка дурачок поспит здесь, — сказал Тулж. — А мы тем временем сходим на бои. Вы раньше бывали на подобных мероприятиях?
Уилсон собрался соврать, но потом передумал и отрицательно покачал головой. Африканец рассмеялся:
— Это большое развлечение. Я провел юность в таких местах. Дома. До Дня Убийств.
13
Железобетонная ночлежка была набита людьми разных национальностей. Уилсон поискал глазами Крикет, но не заметил ни одной женщины.
Бупандийцы, нигерийцы, гаитяне, сальвадорцы, мексиканцы, бразильцы, вьетнамцы, несколько деревенских бродяг в клетчатых рабочих рубашках и виниловых бейсбольных кепках, украшенных флагами конфедерации, окружали грязную площадку шириной около сорока футов, покрытую кровью, соломой и перьями. Перья были повсюду, они парили в облаках табачного дыма. Вонь стояла неимоверная. Сначала Уилсон почти не мог дышать. Потом внезапно он привык к спертому воздуху.
Тулжу и Уилсону удалось пробиться к ограждению площадки. Из задних рядов передали матовую бутылку с водкой из сахарного тростника. Уилсон отхлебнул, вытер рукавом губы, подражая персонажам боевиков, и передал бутылку Тулжу, тот также приложился и сунул бутылку соседу. Повисла опасная, насыщенная мужскими половыми гормонами тишина, но она не испугала Уилсона. «Мужчины делают то, что умеют лучше всего: пьют, дерутся и играют в азартные игры», — подумал он.
На площадку вышли два коренастых сальвадорца в белых майках, забрызганные кровью, каждый нес проволочную клетку с большим поджарым петухом в голубых перьях. Толпа взревела. Птиц вынули из клеток и плотно прижали через солому клювами друг к другу. Петушиные шпоры страшно поблескивали. Птицы покрикивали и скребли площадку, рвались в бой. А вокруг заключались пари. Полдюжины темнокожих молодых людей неясной этнической принадлежности ходили в толпе и принимали ставки, регистрируя их половинками игральных карт. Грязный бетонный пол был завален обрывками бумаги и розовыми рекламными листками на пяти языках. Под ногами Уилсона хрустело битое стекло.
Уилсон был удивлен. Он не ожидал, что бои будут петушиные. «Возможно, — подумал он, — Крикет имела в виду что-то другое». Потом он решил: «Нет, именно это». До собачьих бегов он со смерти отца не посещал никаких ристалищ. И вдруг вторая азартная игра за один месяц. Похоже, Крикет — некий глас, вопиющий о его возвращении в прошлое.
— В церковно-приходской школе святой отец рассказывал нам историю о бойцовых петухах, — сообщал Тулж на ухо Уилсону.
— Ну и что?
— В Древней Греции был великий полководец Фемистокл. Он воевал с соседней страной… Забыл название.
— Персия, — подсказал Уилсон.
— А, так вы знаете эту историю?
— Рассказывайте.
— Так вот, древний грек Фемистокл, ведя свою армию на войну, увидел в поле двух диких петухов, дерущихся не на жизнь, а на смерть. Он остановился и указал солдатам на храбрых птиц. «Смотрите, как они бьются, не щадя живота своего, — сказал он. — Берите с них пример, солдаты мои!» На следующий день армия, хотя и значительно меньшая по численности, выиграла сражение, великое сражение. Вот как нас могут вдохновлять животные.
Тулж начал объяснять, на что следует обратить внимание перед тем, как сделать ставку: глаза, стойка, экстерьер и — самое главное — состояние желудка.
— Если петух опорожнился перед боем, верная удача, — сказал Тулж. — Он стал легче, быстрее и ловчее.
Тулж подал сигнал пареньку, принимавшему ставки. Тот сразу подбежал. У паренька были темная кожа и крупные глаза — то ли гватемалец, то ли мексиканец. Он был похож на Донди, итальянского сироту, персонажа воскресных комиксов детских лет Уилсона.
— Сеньор, — обратился «Донди» к Уилсону. Уилсон вопросительно глянул на Тулжа, африканец пожал плечами и вывернул наизнанку карманы.
— Все потрачено на теджию, киф и пану. — Тулж положил изуродованную руку на плечо Уилсону. — Придется вам, мой новый друг.
Уилсон достал бумажник. Сто долларов и немного мелочи — вот и все деньги до пятнадцатого числа.
— Куанто, сеньор? Андале, — нетерпеливо бросил паренек.
Уилсон посмотрел на площадку. Меньший по размерам петух уронил две совершенно круглые лепешки помета.
— Вон на того, — сказал Уилсон и в порыве отдал мальчишке все, что имел.
Паренек быстро сделал какую-то пометку на рубашке игральной карты, разорвал пополам, одну часть вручил Уилсону и исчез в толпе. Уилсон опустил глаза. Бубновый король.
— Ничего не получится, — сказал он Тулжу. Африканец улыбнулся.
Сальвадорцы отпустили петухов, отпрыгнули назад, и бой начался. Уилсон почти ничего не видел, кроме летящих перьев и льющейся крови. Бой закончилось менее чем за минуту. Петух-победитель с поникшим крылом захлопал крылом здоровым и издал победный клич чудовищной силы. Затем он начал клевать тело поверженного врага. Уилсон выиграл шестьсот долларов. Ставка оказалась высокой — шесть к одному. В следующий раз он опять поставил все, что имел, и снова много выиграл — семь к одному. Потом он выиграл три к одному и еще пять к одному. Деньги он рассовал в карманы пиджака и брюк. У него кружилась голова, лицо горело, он с трудом дышал. Он едва ли понимал, что делает. Им овладело то же чувство, что и на собачьем треке. И чувствовал он тогдашний металлический привкус во рту, и ладони опять вспотели. Это нереально, но деньги продолжали прибывать.
Час спустя, во время перерыва между боями, мысли немного прояснились, и Уилсон отошел от площадки. Люди расступились, и он оказался в окружении крутых, опасных, с ножами на поясе мужчин. За ним внимательно наблюдали. Тулжа нигде не было видно. Уилсон мысленно прикинул сумму выигрыша. Что-то около восьми тысяч долларов. На противоположной стороне площадки стоял мужчина в белом хлопчатобумажном костюме и постукивал длинными ногтями по ограждению. Смуглая кожа тускло поблескивала, как древесина, смазанная маслом. Волосы иссиня-черные, глаза — темно-синие. Костюм напоминал о летних ночах в таких местах, посещение которых мало кто мог себе позволить.
— Так вам нравится делать ставки против моих птиц? — произнес этот человек почти шепотом.
— А? — переспросил Уилсон.
— Кто вас послал?
— Шутить изволите? — предположил Уилсон. Мужчина кивнул так, словно знал что-то неведомое Уилсону, и махнул рукой:
— Желаю удачи.
От его тона Уилсона бросило в дрожь. Когда паренек подошел за очередной ставкой, Уилсон сунул ему пятидесятидолларовую банкноту и спросил:
— Тип в белом костюме на другой стороне площадки. Знаешь его?
Паренек посмотрел через плечо и свесил голову на грудь:
— Эль сеньор идальго, муй пелигросо. По-моему, вам пора проиграть.
Уилсон почувствовал, как у него что-то напряглось в районе солнечного сплетения, и решил последовать совету мальчишки. Бой должен был состояться между тощим петухом с рваным гребешком и крупным лоснящимся экземпляром, этаким петухом-драчуном, символизирующим Французскую Республику на ее почтовой марке. Почему-то шансы были всего два против одного в пользу драчуна. Уилсон поставил весь выигрыш на тощего петуха, чтобы спустить, и выиграл шестнадцать тысяч долларов. По толпе прокатился сердитый ропот. Идальго впился ногтями в мягкое деревянное ограждение. Один ноготь сломался, издав легкий щелчок, прежде чем сеньор отвернулся. Настроение у Уилсона окончательно упало, когда мальчишка принес в порванном картонном ящике огромную кучу банкнот. Уилсон понял: с шестнадцатью тысячами или без них, живым ему отсюда не выбраться. Счастливчиков ненавидят все. Он посмотрел вокруг и внезапно увидел рядом с собой Тулжа.
— Если вы планировали выиграть чертову уйму денег, — сказал африканец сердито, — нужно было бы привести сюда целую армию, как греческий полководец Фемистокл.
— Бог мой! Давайте уедем поскорее, — попросил Уилсон.
Но африканец отступил назад, изобразив руками знак «X».
— Я выжил в День Убийства не для того, чтобы умереть за ящик, полный бумажек, в стране, которую не люблю. Извините. — Он повернулся и исчез в толпе.
Уилсон в отчаянии оперся об ограждение. Он пересчитал помятые купюры, сложил в аккуратные стопки и рассовал по карманам пиджака. Он догадывался, что сеньор идальго сейчас ведет энергичные переговоры с бандой у ворот. Двое головорезов были в ковбойских шляпах и рубашках с закатанными рукавами, один, у которого борода пробивалась странными пучками, корчил из себя отчаянного гангстера по кличке Маленький Цезарь. Страшное предчувствие Уилсона наконец обрело конкретную форму. Завистливая толпа, человек в дорогом белом костюме, полдюжины мелких хулиганов и шестнадцать тысяч долларов наличными.

Джирарди Роберт - Дочь пирата => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Дочь пирата автора Джирарди Роберт дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Дочь пирата своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Джирарди Роберт - Дочь пирата.
Ключевые слова страницы: Дочь пирата; Джирарди Роберт, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Удивительные путешествия барона Мюнхгаузена