Толстой Лев Николаевич - Кто прав? 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Манов Юрий

Тринадцатый апостол


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Тринадцатый апостол автора, которого зовут Манов Юрий. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Тринадцатый апостол в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Манов Юрий - Тринадцатый апостол без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Тринадцатый апостол = 141.7 KB

Манов Юрий - Тринадцатый апостол => скачать бесплатно электронную книгу



OCR & Spellchek: Antikwar
«Манов Ю. Тринадцатый апостол»: АСТ, Люкс; М.; 2005
ISBN 5-17-026674-Х, 5-9660-0796-9
Аннотация
Двенадцать апостолов недалекого будущего.
Двенадцать «судей Дреддов» России, осатаневшей от террористических акций, криминальных войн, преступлений…
Они — одновременно и Закон, и палачи, и единственный — последний! — огонек Порядка в кромешном Хаосе.
Так было — пока среди них не появился Тринадцатый апостол. Единственный, обладающий даром и волей — спасать, защищать и прощать…
Юрий Манов
Тринадцатый апостол, или Господа присяжные заседатели
Глава 1
ПОД СТУК КОЛЕС
Если бы Семенова спросили, что ему нравится больше всего, он почесал бы явно намечавшуюся лысину и начал бы выбирать: хорошая охота, хорошая рыбалка с друзьями, хороший пикничок с подружками, сауна с продажными девками, хороший футбол. Да мало ли еще хорошего может быть в жизни холостого мужика. Но спроси Семенова, чего он терпеть не может более всего, он, обычно рассудительный тугодум, ответил бы мгновенно, не раздумывая ни секунды: поезда! Поезда он ненавидел искренне, всеми фибрами своей души, до отвращения.
Нет, его не укачивало и не тошнило, перестук колес ему даже нравился, но в поездах ему постоянно, круглосуточно… хотелось спать. Стоило Семенову просто сесть за совещательный стол на утренней планерке или примоститься у стойки бара в вагоне-ресторане, глаза его сами собой смыкались, и уже через минуту окружающие могли услышать его удовлетворенное посапывание, а то и храп. И потому на прилепившуюся обидную кличку Болотная соня он даже не обижался. А за что обижаться, раз правда?! Вот только почему болотная?
Семенов ничего не мог с этой напастью поделать. Он, апостол, мент с двадцатилетним стажем, боевой майор ОМОНа, не раз глядевший в глаза смерти, никого и ничего не боявшийся, теперь опасался только одного — заснуть, когда засыпать никак нельзя. Ни кофе, который он глотал ведрами, ни взбадривающие таблетки, ни игривая подруга под бочком на нижней полке в отдельном купе не помогали. Семенов постоянно хотел спать и засыпал при каждом удобном случае, и неудобном тоже. Лишь когда поезд останавливался и Семенов спрыгивал на твердую землю, сонливость как рукой снимало. Он снова становился уверенным в себе, сильным, хитрым и беспощадным апостолом. Жаль только, что за последние два года по «твердой земле» ему походить довелось от силы пару месяцев.
Семенов несколько раз писал рапорты с просьбой отправить его на Южный фронт, на Кавказ, на границу, на Дальний Восток, к черту на кулички, но добился лишь того, что на станции Зима его вызвали куда надо, где долго и нудно разъясняли сущность понятия «долг», после чего отправили обратно на Поездок. Правда, уже начальником и с майорскими погонами. По возвращении Семенов немедленно напился и впал в двухдневную спячку.
Врачи на его жалобы лишь недоуменно пожимали плечами — такого «поездного» заболевания в мировой практике еще отмечено не было.
— Вы, Сергей Михайлович, прямо-таки феномен, — говорил ему бывший медицинский светило профессор Кацмоленбоген, угодивший на Поездок из-за чрезмерной любви к малолетним мальчикам. — Кончится эта заваруха — добро пожаловать ко мне в клинику. На вас можно и «солженицинку» получить. Только когда она, эта «заваруха», кончится…
Да, действительно, когда? Сначала думали: ну пару месяцев, до выборов. Потом: ну полгода, ну год… А вот уже три года ползут через всю Россию в Сибирь Поездки, и нет им числа, и не видно им конца. Лишь монотонно стучат колесные пары да визжат на перегонах буксы тормозов…
До сих пор авторство термина «Поездок» ошибочно приписывается бывшему военному коменданту Москвы — генерал-полковнику Краснову. Разумеется, ничего подобного генерал не придумывал и придумать не мог. Старый служака вообще был к творчеству не склонен, да и какое тут творчество, когда приходилось днями и ночами разгребать дерьмо, оставшееся ему от предшественников, превративших комендатуру столицы в кормушку для многочисленных семейств. Тем более и командовать Краснову пришлось недолго: едва успев изолировать от общества те самые семейства, он взлетел на воздух вместе с четвертью столичной градоуправы при открытии памятника «Героям кавказских войн». Накануне церемонии открытия спецслужбы обследовали буквально каждый сантиметр территории вокруг скорбно-героического мемориала в Парке культуры и отдыха имени пролетарского писателя Максима Горького. Но не догадались заглянуть в канализационные люки, под одним из которых была заложена чуть ли не тонна адской смеси на основе селитры плюс десяток проржавевших авиабомб времен Второй чеченской. Заварить заварили, а проверить не догадались…
В тот же вечер по столице и крупным городам России опять объявили «комендантский час» и прошли «малые зачистки». Народ на улицы выходить опасался, а потому передачу эту видели очень многие. По первому каналу в программе «Эхо пришедшей войны» показали небольшой документальный фильм о боевом пути малоизвестного генерала Скобелева. Поскольку Скобелев всю службу «тянул лямку» по гарнизонам Сибири и Дальнего Востока и на Кавказе был лишь дважды в жизни — еще при СССР, в махачкалинском профилактории безусым лейтенантом и во время Третьей чеченской на инспекции родного Омского ОМОНа, бойкие журналисты почему-то больше говорили о другом Скобелеве — царском белом генерале, герое Кавказской войны. А порой проводили и прямые аналогии.
Фильм генерала очень разозлил, он потребовал немедленного выделения ему экранного времени (и неожиданно получил его) и, покрасневший от злобы, сообщил, что не допустит спекуляции на имени знаменитого однофамильца, а вполне способен сам заслужить доброе имя у соотечественников. Но тут же поклялся установить памятники Скобелеву на центральных площадях Грозного, Махачкалы и Гудермеса.
На следующий день многие российские и пара зарубежных TV-каналов показали репортаж о визите Скобелева в Рязань, где он торжественно возлагал скромный букетик полевых цветочков к бюсту белого генерала.
Говорят, этот сюжет очень понравился президентской семье. Назначенный на следующий же день новым военным комендантом Москвы генерал-майор Скобелев распорядился Парк Горького не восстанавливать, а оборудовать под лагерь и передислоцировать (согнать) сюда НГ (Нежелательных Граждан), ГСР (Граждан Сомнительной Регистрации) и ГПОНП (Граждан, Подвергающихся Опасности по Национальному Признаку) со всех стадионов и спорткомплексов Москвы.
— У нас чемпионат футбольный начинается, а они все поля загадили. Болельщики волнуются, письма пишут, — сообщил с телеэкранов бравый генерал и продемонстрировал пачку писем якобы от спартаковских фанатов.
Через неделю, когда к указанным категориям «подлежащих передислоцированию» граждан добавились и БОМЖи (Без Определенного Места Жительства), генералу сообщили, что парк переполнен и возникла угроза эпидемии, Скобелев почесал лысину а-ля Лужков, подошел к карте Российской Федерации во всю стену кабинета, вздохнул и изрек: «Просторы, просторы-то какие! В Сибири богатства несметные! Сибирь по рабочим рукам соскучилась! Что у нас, ПОЕЗДКОВ не хватит?»
Поскольку новый комендант любил, чтобы все делалось быстро, первый Поездок тронулся в путь тем же вечером. Символично, что его составили в основном из вагонов, пострадавших на железных дорогах Кавказа (пулевые пробоины и дыры от осколков заваривали прямо на ходу). А также добавили вагоны, оставшиеся пригодными от взорванных пассажирских составов в ходе «рельсовой войны».
Опыт первых Поездков показал, что им необходима очень серьезная охрана и непробиваемые стекла. А еще, учитывая бойкость «пассажиров», неплохо бы иметь под рукой судебную коллегию, чтобы вершить суд да дело, не выходя из вагонов. И поскольку Россия, несмотря на введение Чрезвычайного Положения, оставалась верна принципам демократии, вместе с судьями в путь отправлялись и присяжные заседатели в количестве 12 человек на состав. Наверное, именно из-за этого числа присяжных сразу же окрестили апостолами. Впрочем, насчет этого мнения тоже разошлись. Скорее всего присяжных стали называть из-за букв на шевронах «Адвокатско-Прокурорское отделение при Министерстве юстиции РФ» — сокращенно «АПО».
В апостолы Семенов попал сразу же после ставропольского госпиталя. Рана плеча оказалась не очень серьезной, а вот контузило его хорошо. Может быть, из-за этого его и тянуло постоянно в сон? Но почему только в поездах?
Глава 2
НОВОСТИ ИЗ НУЖНИКА
Семенов вскочил от истошного визга тормозов и со всего размаху врезался башкой в верхнюю полку. Вдоволь налюбовавшись искрами, брызнувшими из глаз, и еще толком не проснувшись, похлопал по карманам комбинезона, удостоверяясь, что все на месте: «макар» в кобуре на поясе, «бульдог» под мышкой, диктофон в кармане, кодекс, удостоверение, «лопатник» с жетоном и «ксивой» — в другом, баллончики с газом и «электрошок» — в специальных кармашках на бедрах. О’кей! Тут же глянул на светящийся циферблат часов и обматерил себя: «Проспал, урод, опять, заснул!» Слава Богу, вовремя Поездок тормознул. Светящиеся стрелки «командирских» показывали, что до «токовища» осталось чуть больше пяти минут…
Еще вчера Семенов, проходя по «блатному» вагону Поездка, заметил на стене тамбура условный сигнал: выцарапанный фаллос и звездочку. Это означало: «Есть информация, встреча срочная». По месту расположения звездочки Смирнов понял: Нырок выйдет на связь в условленном месте от десяти сорока до одиннадцати.
Нырок был мужиком удивительным. В отличие от сексотов, с которыми приходилось работать Семенову и большинство из которых он порой готов был удавить собственными руками, Нырок вызывал у него искреннюю симпатию. Нырок никого не сдавал за деньги, хотя в деньгах постоянно нуждался, он не «велся» за наркотики, хотя кололся и постоянно повышал дозы. Ему не раз предлагали «натурализоваться» и даже стать помощником апостолов, но он лишь щурился и напевал припев из модной нынче песенки:
Душа бомжа к неволе непривычна
И потому — особо симпатична…
Нырок «работал» с Семеновым уже на третьем Поездке. За это время дважды он предупреждал о бунте, трижды помогал раскрыть убийства, а уж сколько подготовок побегов сдал… Вот и сегодня, судя по величине звездочки, он собирается сообщить, что в Поездке замышляется что-то очень серьезное.
В туалете, прямо за стеной специально замаскированной каморки, где выжидал Семенов, хлопнула дверь. Пришедший, видимо, очень торопился: послышался скрежет молнии, шорох торопливо сдергиваемых штанов, и тут же мощные раскаты недр организма, сопровождаемые отчаянной вонью, поведали миру об очередном облегчении. Неизвестный мученик желудка оказался мужиком культурным: долго смывал за собой, потом поджег газету и старательно выкуривал запах скверно переваренной пищи.
Минут через пять дверь снова хлопнула, в раковине заплескалась вода, и Семенов услышал условный стук. Он выждал 20 секунд, дождался повторного сигнала, тут же откинул специальное окошко и сунул Нырку диктофон. Нырок нажал кнопку, теперь любой человек за дверью клозета услышит лишь специфичные звуки испражняющегося организма. Такая вот дерьмовая конспирация…
Времени на встречу отводилось мало, поэтому разговор был предельно кратким.
— Привет, Володя, что там за шум?
— Здрасьте, Сергей Михалыч. Зотовские это, репетируют…
— Что, побег готовят?
— Нет, хотят завтра ночью к «венеричкам» податься. Они уголь в тамбуре разобрали и проход прорыли. В следующий «стоп-кран» рванут на блядки.
— А что «венерички»?
— Ждут, естественно, гондонов накупили.
— А Мариванна со Шваброй?
— Швабра в курсе. Она на Кактуса запала, Мариванну снотворным угостит.
— Да, Кактус — мужик видный, — не удержался от смеха Семенов, — Швабру (старшую по вагону) с ее наличием отсутствия сисек понять можно. Он-то как на такую «прелесть» соблазнился?
— Он ради братвы старается — хороший парень, добрый.
— Ну, значит, ничего серьезного?
— Конечно, пусть ребята отдохнут, напряжение снимут. Им хорошо — вам спокойнее.
Это обращение «вам» Семенову совершенно не понравилось. Обычно Нырок отождествлял себя с апостолами и говорил «нам спокойнее». Значит, в Поездке действительно затевается что-то серьезное.
— Ладно, как там «черные»?
— Пока тихо сидят. Вчера попытались из «мужицкого» вагона двух бомжей «запрячь» — полы у себя мыть. Но Кривоухов мужиков собрал — отбили бомжей, двум «дагам» морды разбили. Потом их старший — Аскер — приходил разбираться. Смелый, черт, один пришел…
— На чем порешили?
— Лавров и Смагин согласились полы и клозеты у «черных» мыть. Но не бесплатно, за пару пачек курева и чая — за одну помывку. И если обижать не будут.
— Ты, сволочь, надоумил? — спросил Семенов не без восхищения. Нырок скромно улыбнулся.
Это был очень удачный ход — до сих пор получение информации с «черных» вагонов было практически на нуле. «Подсадку» обитатели «черного» вагона — горячие кавказские парни — вычислили в первый же день, парня едва успели спасти и с заточкой в боку отправили в госпиталь. Апостол «черных» Махмуд Сайдиев ничего поделать не мог, даже его земляк (из соседнего села родом) на задушевных беседах лишь отмалчивался. Но теперь там будет мыть полы Коля Смагин, а он давно работал на апостолов и, несмотря на глуповатый вид и типичную славянскую внешность, обладал феноменальной памятью и знал чуть ли не все языки народов Кавказа.
— Молодец, что еще?
— «Блатные» в карты Стрельца проиграли…
— Что? Стрельцова?!!…
— Да, и Абрамяна…
— Кто?!!
— Середенко с Федькиным двух молодых «развели» в карты. Дочиста обыграли и срок назначили: либо за двое суток долг отдадут, либо апостолов положат, либо «опустят» их.
— Куда Мартын смотрел? Его что, зря смотрящим поставили?
— С Мартыном проблемы. Его «зафоршмачить» могут в скором времени. Сам он мужик авторитетный, сильный, но вот дружки у него — говно, пьянь! Тем более Лосев пидором оказался, на полустанке «маляву» с воли подкинули. Вы знаете, Мартын Лося поддерживал, на соседних полках спали… Ну, Лося, конечно, по всем законам «опустили», сам Мартын и «опускал», Лось теперь сортиры чистит, но авторитет-то, сами понимаете, у Мартына того… Вот Середа с Федей и метят на его место…
— Ладно, спасибо, что предупредил. Кто из молодых проигрался?
— Зуев из «блатного» и Заболотских из фраеров.
Семенов сразу постарался вспомнить этих людей. Дело нелегкое: попробуй вспомни, когда их тут — две тысячи, в одинаковые фуфайки одетых. Хотя нет, постой, Заболотских — это лопоухий, прыщавый, с грыжей. У него — шестое купе, боковая полка, третий ярус. Из бывших студентов, на Поездок сдан по заявлению бывшей жены как ГСР, подозревается в мелких кражах и торговле наркотиками. Ну, с ним разберутся быстро. А вот Зуев… Да, с этим посложнее — из питерских бандюков, проходил по мокрому делу. В авторитеты метит. Тут без карцера не обойтись.
— И еще…
Семенов напрягся. Он давно изучил Нырка и хорошо знал, что самое важное Нырок оставит на конец разговора.
— Среди апостолов «крыса» завелась. Лютая «крыса»! Кто — не спрашивайте, не знаю, но «крыса» есть!
Семенов вздрогнул, он ожидал чего угодно, но только не этого! Апостолы потому и апостолы, что безгрешны. Нет, конечно, и они порой допускали небольшие служебные нарушения, как то: смотрели сквозь пальцы на незаконный пронос спиртного и наличных денег в Поездок, внеочередное отоваривание на редких станциях, несоблюдение комендантского часа — ведь у пассажиров Поездка тоже были дни рождения, а то и свадьбы, возникающие по причине опять же незаконных проникновений в женские вагоны (причем семьи порой получались на редкость крепкими). Но «крысой» апостол быть не мог. Апостолов тщательно отбирали, апостолы давали клятву, все апостолы окрещены кровью…
— Ты уверен? — тихо спросил Семенов.
Нырок лишь кивнул.
— Ладно, спасибо, что предупредил. Разберемся. Слушай, откуда столько наркоты в Поездке?
Нырок лишь пожал плечами, мол, думай сам.
В это время в коридоре загрохотали сапожищи, в дверь стукнули прикладом. Голос с явно хохляцким акцентом поторопил: «Хватит срать, полчаса до „комендантского“.
— Да пошел ты! — скучным голосом ответил Нырок и тут же быстро зашептал в окошко: — Сергей Михалыч, как бы мне отдохнуть?
— К Вальке небось пойдешь?
— К ней, конечно!
— Ладно, вот держи пропуск, Сучилиной подписанный. Вроде как премия за ремонт батареи в четвертом вагоне. Подотрешь фамилию — пройдешь. Еще вот гостинчик. — Семенов протянул завернутый в газету плоский пакет.
Нырок вопросительно глянул на подарок.
— Бери, бери, там все, что надо, — сказал Семенов. — Но смотри, в последний раз. Лучше я тебе деньгами подкину, раз Поездок от наркоты ломится…
Нырок промолчал, вернул диктофон, тщательно упрятал пакет под курткой. Дождавшись, когда Семенов захлопнет окошко, спустил воду в унитазе и бесшумно выскользнул за дверь. Через минуту в сортир кто-то ввалился. И, судя по топоту сапог, — не один.
— Ну че ты там возишься, давай быстрее, — прогудел кто-то басом.
— Вась, ну может, эта… не будем? — неуверенно возразил фальцет. — Я бы тебе, эта… во вторник все вернул бы.
— Слышь, — решительно заявил бас, — я те ща всю морду разобью. Не хрена было играть, раз отдавать нечем… Давай скорей, а то до «комендантки» не успеем.
За стенкой раздались характерные звуки гомосексуального акта. Судя по тому, что не только «бас» удовлетворенно покрякивал, но и «фальцет» постанывал не без страсти — насилия здесь не наблюдалось. Видать, не впервой пацан расплачивался задницей за карточный долг.
«Фу, какая гадость», — подумал Семенов.
НЕОБХОДИМЫЕ ПОЯСНЕНИЯ: Автор просит прощения за обилие жаргона и полунормативный текст в предыдущей главе. Но фактически Поездки — это передвижные следственные изоляторы, а потому и порядки здесь тюремные, со всеми вытекающими последствиями. И как вы, наверное, поняли, Нырок, Швабра, Кактус — прозвища, клички (кстати, все фамилии, прозвища и клички в повести изменены, любые совпадения случайны).
Глава 3
УСАТЫЙ ОРАКУЛ
В «цыганском» вагоне было, как обычно, шумно: звенела гитара, дюжина красоток в пестрых юбках собралась в одном из купе и пела жалобно что-то, то ли о любви, то ли о свободе и цыганском счастье. По проходу бегало два десятка чумазых ребятишек в дорогих, но очень грязных комбинезончиках.
Один из карапузов подошел к Семенову и привычно затянул:
— Дяденька, я три дня не кушал, дайте на хлебушек…
Семенов усмехнулся, протянул цыганенку конфетку в ярком фантике, потрепал его по шевелюре и поздоровался с вышедшим из купе бароном:
— Рад видеть вас, Сергей!
Барон крепко пожал апостолу руку, коренастый красавец в шикарной красной рубахе и с золотой серьгой в ухе.
— Давно что-то к нам не захаживали.
— Так, все дела…
— Да, все у вас, апостолов, дела. Беспокойный вы народ. Нет бы зайти к нам, посидеть, отдохнуть, песен попеть. Таких певиц, Сергей, в России еще вряд ли сыщешь.
Барон говорил правду, этим Поездком на восток отправлялся семейный фольклорный ансамбль, по существу — целый цыганский табор. Обвинительное заключение по делу фольклорного ансамбля «Степные звезды» было весьма расплывчатым, цыганам вменялось, что во время элитных концертов они «занимались сбором и обработкой информации для дальнейшей перепродажи ее коммерческим и прочим структурам». Семенов не совсем понял, что значит «прочим структурам», но на предписании стояла собственноручная виза коменданта Москвы, так что оставалось только догадываться, что творили эти ромалы во время презентаций и особенно после них, когда фирмачи расслаблялись и начинали болтать языками. Но скорее всего дело было даже не в этом, а в одной-единственной цыганке — Розе Алмазовой. Кстати, именно ее и приказал выдворить из столицы столичный комендант, а остальная семья поехала за Урал добровольно.
Семенов отодвинул дверь купе и встал на пороге.
— Опять нарушаем, Роза Петровна?
Пожилая усатая цыганка сидела с ногами на нижней полке и вязала. Она увидела апостола, приветливо ему улыбнулась, но занятия своего не бросила. В принципе она ничего не нарушала, но в предписании было особо подчеркнуто, что «Роза Петровна Алмазова ни во время следования на место нового жительства, ни на самом месте не должна иметь никаких привилегий». И ее поселили в обычное купе с пятью соседями. Где ночевали ее соседи, оставалось непонятным; вопреки предписанию Роза ехала в купе одна, иногда приглашая в гости барона и кого-нибудь из приближенных.
— Где же ваши соседки? — стараясь оставаться серьезным, спросил Семенов.
Роза, чье лицо еще сохраняло следы былой красоты, улыбнулась, пошевелила гренадерскими усами и пожала плечами:
— А бог их знает… Может, попеть пошли…
Семенов без приглашения уселся на соседнюю полку, застеленную шелковым одеялом, огляделся. Да, любила Роза Петровна комфорт: бархатные портьеры на вагонном окне, шитые золотом подушки, на столе очень дорогой кофейный сервиз, стереосистема самой последней модели. На стенах фотографии в рамочках, на них Роза в компании с довольно известными людьми, Семенов узнал известного российского теннисного тренера, жену последнего генсека, нынешнего министра по финансам, олигарха-газовика. А с одним партийным вожаком Роза сидела в обнимку в весьма фривольной позе, еще молодая, без усов.
— Замуж мне предлагал идти, — спокойно объяснила Роза, перехватив взгляд Семенова, — горы золотые обещал. Я ему говорю: «Сделаешь в России республику цыганскую, тогда пойду». Он пообещал, говорит, мол, вот стану президентом… А я ему и отвечаю: вот когда станешь… Хороший был человек, веселый, только печать на нем лежала, знала я, что не жилец он, потому и любила искренне. Но любовь наша тайная была, не хотела я, чтобы у него из-за цыганки проблемы были. Эта фотография — она всего одна на свете. Это нас его телохранитель сфотографировал, подкупленный. Его потом очень наказали, а пленку хотели засветить, только я не дала, пусть хоть какая-то память о нем останется.
Семенов представил, как «наказали» провинившегося телохранителя, и поежился.
— А здесь я уже старая, усатая, с женой президента, — продолжала Роза. — Она ко мне часто приезжала, советовалась, спрашивала. Хорошая женщина была, добрая. Очень она за народ переживала. Я ей говорю, мол, ты о себе подумай, спроси меня чего-нибудь, а она все о политике…
— Послушайте, Роза Петровна, а вот эти…
— Ты хочешь спросить про усы? Спрашивай, не стесняйся. Я же уже бабка давно, старуха. С усами или без, какая разница, мужчины давно на меня не заглядываются. По молодости — это да, брила тайком, обесцвечивала, даже на эпиляцию ходила с уколами. Но только сбрею усы, чувствую, сила моя уже не та. Моя мать так и говорила, ты, мол, выбери, что для тебя важнее, мужики или дар твой. Она по молодости тоже такая шалунья была, с дочкой Брежнева на короткой ноге, к Андропову на беседы ездила. Так-то!
Семенов и раньше слышал кое-что о Розе Алмазовой. Известная была гадалка среди жен видных политиков и в столичном бомонде. В очередь к ней на прием за месяц записывались, только за одну беседу по штуке баксов отваливали, а уж за гадание или снятие сглаза, порчи — по особому тарифу.
Цыганка редко ошибалась в определении прошлого — настоящего — будущего. Еще бы, на нее работала целая сеть осведомителей, психологов, аналитиков. Схема была стандартная: приезжает к ней на прием жена крупного политика или олигарха, с проблемами, естественно. А какие у них проблемы? Либо муж охладел и на службе все чаще задерживается, с секретаршами молодыми до поздней ночи работает, либо покой потерял оттого, что конкуренты его одолевают. В ожидании приема сидят они в шикарном зале с напитками и фонтаном, с холуями предупредительными, а рядом такие же женщины обеспокоенные. Ну как тут не поделиться женским горем? Разумеется, все откровения пишутся на пленку, тут же в ход идут секретные и очень полные досье, тут же подключаются психологи, аналитики, и к приему Роза была готова обычно во всеоружии.
Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что и сама Роза обладала неким даром…
Но дар — даром, однако и он не уберег Розу от гнева сильных мира сего, а может, просто где-то ошиблась она и влезла в игру, куда простым смертным вход заказан…
— Вижу, что не просто так ты пришел ко мне, апостол. Что-то гложет тебя, верно? Хочешь, погадаю?
— Куда уж мне, — улыбнулся Семенов. — У тебя, я слышал, один прием на штуку баксов тянет.
— Бывало и больше! — не осталась в долгу старуха. — Но хорошим людям иногда хочется помочь бесплатно.
— Иногда?
— Да, иногда. Знаете, Сергей, жизнь — странная штука и многому учит. К примеру, тому, что некоторым хорошим людям лучше не знать своего будущего. Вот была у меня одна знакомая певица, да ты ее наверняка слышал. У нее гениальность на лице была написана, голос ангельский, все данные оперной певицы, звезды оперы, понимаете? Я видела ее в ослепительном платье на сцене «Ла Скала» и сотни букетов, летящих к ее ногам. Но перед этим я видела годы учебы в консерватории, изнурительные занятия и репетиции, общагу с обшарпанными стенами, учителей-изуверов, сутолоку метро и неоплаченные счета за телефон.
Но девочка решила по-другому: ей очень понравился финал моих видений, но совершенно не заинтересовал путь, к этому ведущий. Она решила изменить свою судьбу, и она сделала это. Ее клипы крутили по всем телеканалам, ей вручали премии, какие-то граммофоны, гастроли, концерты на стадионах. Она мне как-то позвонила пьяная совсем и сказала, что, мол, старая грымза, ошиблась ты. Где же твоя судьба? Никакого метро и обшарпанной общаги, никаких занятий, езжу в собственном «мерсе»…
Но судьбу не обманешь, судьба жестоко мстит человеку, решившему пойти против нее. Через год она умерла, ширнулась со своим волосатым барабанщиком и выбросилась из окна шикарной квартиры на Калининском. У меня на автоответчике ее последний звонок, она плакала, что никогда не будет петь на сцене «Ла Скала»…
Роза сбилась с петли, ойкнула и принялась исправлять вязанье.
Семенов собрался было встать, чтобы уйти, но что-то его остановило.
— Но вы, Сергей, человек хороший, — продолжила Роза, словно не заметив семеновского движения. — Вы действительно живете не для себя, это же сразу видно. Чем-то этим вы похожи на цыгана. Да-да, не удивляйтесь, настоящий цыган живет не для себя, а для семьи, и только в семье он счастлив по-настоящему. Смеетесь? А зря… Сейчас я вижу, что вас что-то мучит. Давайте я попробую вам помочь. Вон, возьмите колоду карт. Нет, новую, из коробки. Перемешайте тщательно, ну, не ленитесь, Сергей, еще помешайте. Теперь сдвиньте и разложите на две части.
Цыганка отложила вязанье, взялась за карты, разложила, задумалась.
— Да, дела… Впервые такой расклад вижу, как туз-то пиковый лег. В общем, так, о прошлом я тебе говорить не буду, сам его знаешь. О жене бывшей думать забудь. Знаю, что любишь ты ее до сих пор, но не помощница она тебе в той обузе, что взвалил ты на себя сам. Будет тебе письмо от нее, которого ты так ждешь, но не порадует оно тебя. Другая тебя любовь ждет, Сереженька, сладкая и горькая одновременно и очень короткая. Испытания тебя ждут великие, ой, жуткие испытания и люди недобрые. Вон, смотри, как разлеглось-то. Справа-то все красное, а слева чернота непроглядная. Значит, определен твой путь в борьбе между злом и добром, и не ошибиться бы тебе, не принять бы зло за добро и наоборот. Но вот туз этот меня беспокоит, не так как-то он лег. Давай-ка, Сереженька, я тебе по руке погадаю.
Цыганка взяла Семенова за руку, надела очки, нахмурилась.
— Вот что, Сереженька, когда придет минута отчаяния, не торопись и побереги последний патрон для врага…
— А как же сны мои? — спросил Семенов. — И болезнь моя поездная?
— Никакой болезни я у тебя не вижу, — спокойно ответила Роза, вновь берясь за вязанье. — Что касаемо снов… Иногда в снах мы видим не только прошлое, но и будущее. Но честно говоря, я в них плохо разбираюсь, на-ка, почитай сам…
Семенов вышел из купе, держа под мышкой две книги: сонник в дешевом издании со скорпионом на обложке и «Теорию сна» Зигмунда Фрейда.
Глава 4
МАЛАЯ ЗАЧИСТКА
Пила так и умер, улыбаясь. Может быть, это и справедливо, что на тот свет он отправился со своей совершенно идиотской косой улыбкой, от которой прямо-таки бесилось полковое начальство на построениях. С улыбкой его и схоронили, после того как в жестком бою пуля-дура пробила истертый камуфляж, пропахший потом «тельник», широкую грудь, украшенную наколкой «Русский легион» на фоне парашютного купола, и горячее сердце сержанта Пилющенко.
Он умер мгновенно, и наверное, даже не почувствовал боли. По крайней мере рядовой Бардин клялся, что палец мертвого Пилы еще с полминуты давил на гашетку пулемета, не давая «духам» высунуться ни на секунду. И вроде бы мертвый Пила даже кого-то убил…
А вот его лучшему другу Самохе — старшему прапорщику Самохину — не повезло. Он, раненный в живот осколком, умирал долго и мучительно. Санинструктор кое-как затолкал самохинские кишки обратно в рану и вколол ему тройную дозу морфина, но и это не помогло. Самоха орал и стонал еще часа полтора после того, как «духи» отступили. И им, наверное, тоже было не по себе от жутких воплей. По крайней мере на штурм этой ночью они не пошли. Поэтому ребят хоронили относительно спокойно, здесь же, во дворе школы.
— Прощайте, товарищи! — начал траурную речь старлей Лоридзе над тремя свежими холмиками. — Дрались вы честно, погибли, как герои! Сегодня мы не можем поставить вам памятник, даже на салют патронов у нас маловато. Но клянусь, все мы клянемся: добьем эту нечисть, поставим вам памятник. Монумент поставим! Школу эту вашим именем назовем. Спите спокойно…
И уже глубокой ночью, когда взвод, вернее то, что осталось от взвода разведчиков ОМОНа, заснул впервые за три дня, Семенов с Бардиным в свете полной луны потихоньку срыли холмики и завалили могилы щебнем и песком. «Духи» в последнее время все чаще глумились над трупами «федералов», не брезгуя разрывать свежие могилы.
Закончив работу, Бардин вдруг уселся на одну из парт, которыми омоновцы перегородили ворота школьного двора, и заплакал. Он рыдал, размазывая слезы по грязным щекам, рыдал взахлеб, не стесняясь Семенова.
— Пойдем, Семен, — сказал Семенов. — Выспаться надо, завтра нам воевать еще…
— Спасибо, — всхлипнул Бардин. — Спасибо, товарищ старший лейтенант, что имя мое помните.
— А как же, мы ж с тобой почти тезки, — попытался пошутить Семенов.
— Да, тезки… Мамке моей отпишите, мол, служил, воевал достойно. Ей это надо, она в деревне всем письмо покажет, ей тогда сельсовет поможет. Дрова, картошка, комбикорм… Что плакал — не пишите…
— Да ладно тебе, сам напишешь…
— Нет, командир, не напишу. Убьют меня, завтра убьют. Я знаю. Вы жить будете долго, а меня убьют.
Больше Бардин ничего не сказал. Встал, утерся рукавом и пошел в школу спать.
И на самом деле рядовой Семен Васильевич Бардин следующим утром геройски погиб. Правда, ничего героического в его гибели не было: он тащил на чердак патроны к пулемету, когда «духи» ввалили по крыше из базуки.
Бардина придавило лестничным перекрытием, и последнее, что Семенов помнит, — его широко открытые голубые глаза. Нереально голубые…
Семенов проснулся от писка будильника. Отечественное изобретение — конверсионная техника: пищит тихо, но ужасно противно. До блевотины противно, как комар над ухом. Хрен проспишь! Да еще сон этот… Семенов вообще-то мало видел снов, но если ему что-то и снилось в последнее время, так именно эти голубые глаза Бардина. И еще Гурам. Да, наверное, именно из-за Гурама Семенов так кричал во сне. Гурама он не забудет никогда…

* * *
Можно сказать, что им — разведвзводу ОМОНа — еще повезло. Вместе с отрядом местной милиции по наводке они проводили зачистку в крохотном горном селе. Таких сел Семенов в жизни еще не видел, деревушка — как на картинке: на фоне величественных гор в тумане, домики беленькие, маленькие, речушка прозрачная журчит.
«Духами» там и не пахло, местные охотно сдали с десяток ржавых винтовок 43-го года выпуска, долго благодарили за коробку подаренных охотничьих патронов, староста — забавный такой старичок в шароварах — показал место, где торчала стабилизатором в небо здоровенная авиабомба, неизвестно откуда сюда свалившаяся. На винтовки составили акт и подорвали их вместе с бомбой.
По идее, на базу можно было выехать еще днем, но Лоридзе, мать его, расчувствовался, село свое, горы свои вспомнил. Вечерком БТРом выволокли из речушки застрявший неделю назад «Беларусь», выпили с местными молодого вина под барашка, песен попели.
Возвращались в хорошем настроении. С ментами тамошними, прощаясь, чуть ли не обнимались — классные парни! Спустились в долину и уже предвкушали хороший отдых на базе, когда услышали выстрелы. На окраине поселка с чудным названием «Винсовхоз №3» стреляли.
Очередями стреляли… Там, во дворе небольшого дома, гуляли свадьбу. Человек сорок лихих джигитов пуляли в ночное небо, как в копеечку, из «калашей» и «М-16». За жениха и невесту.
Да, это на диване лежа легко рассуждать о чьем-то воинском долге, о том, что вы налоги на армию, милицию платите. Вас бы тогда на наше место, вас бы на броню. И в глаза бы старлею нашему вам тогда бы заглянуть. Ведь не было приказа по «Винсовхозу №3». Зачистку мы сделали? Сделали! Значит, можно идти на базу. Тихо, спокойно идти. Но Лоридзе поступил, как и должен был поступить старлей ОМОНа на боевом задании.
Двор потихоньку окружили. На переговоры послали Эдиева. У него дед из черкесов, так что язык и горские обычаи он знал хорошо.
— Эдик, братан, — наставлял Лоридзе, — ты — гость, тебя не тронут. Объясни, мы не хотим портить им праздник. Пусть гуляют сколько хотят, но пусть сдадут автоматическое оружие. Понимаешь? Только автоматическое, ну и базуки, конечно. Потихоньку сдадут, мы акт составим и сразу же уедем. Пусть ружья себе оставят и палят сколько вздумается…
Семенов хорошо помнит, как Эдиев вошел во двор, поклонился старикам, с их разрешения поздравил молодых, выпил вина. Как его усадили за стол напротив стариков, как он начал говорить…
Кто именно ударил Эдиева в спину, Семенов не заметил, лишь увидел, как тот медленно заваливается лицом в стол и какой-то лихой джигит, потрясая саблей, пытается отделить голову сержанта от тела. Семенов точно помнит, что команды «Огонь» не было, но через секунду весь двор дома осветился вспышками: оттуда палили напропалую, во все стороны.
Конечно, это была ошибка. Если бы джигиты пошли на прорыв, шанс у них оставался, а так фактически они оказались в ловушке. Несмотря на темноту, каждая цель была как на ладони. Особенно постарался Пилющенко: озверело улыбаясь, он с крыши соседнего сарая поливал с «гаврилы» (так Пила окрестил свой пулеметище) «хорошо простреливаемую площадь», и уже через пять минут двор, где гуляла свадьба, стал похож на филиал морга.
Когда стих последний выстрел, все услышали, как Лоридзе, зажмурив глаза, сжав кулаки, дико орет: «Отставить, отставить, отставить!» И так много раз, и так до бесконечности. Его так и загрузили в машину орущего.
Двор «зачистили», оружие собрали, раненых перевязали. Эдиева пришлось грузить в машину по частям: голову его еле-еле нашли. Почему-то ее обнаружили под полой пиджака у продырявленного пулеметной очередью жениха…
Они отступали, огрызаясь очередями во все стороны. Казалось, что в каждом доме этого поселка сидело по десятку «духов». (Наверное, так оно и было на самом деле). Поначалу Лоридзе приказал окопаться у моста, но когда «духи» подбили оба БТРа и вышли им в тыл, пришлось бегом отступать к школе. Вот здесь им действительно повезло. Оказалось, что школу кто-то уже давно готовил под огневую точку, так что для обороны она была просто идеальным вариантом.
Омоновцы отбили семь штурмов и держались трое суток, пока «духи» не подогнали танки. Один из них умудрился поджечь сержант Бондаренко, а вот второй расстрелял школу с остатком взвода практически в упор. После чего «духи» пошли врукопашную. Резня была страшная, но Семенов этого уже не помнил, его контузило взрывом, и в плен он попал, будучи без сознания.
Глава 5
В ЯМЕ
Семенов так и не понял, почему и за что Гурам выбрал именно его. Может, за офицерские погоны? Да, скорее всего.
Их, четверых выживших омоновцев, бросили в яму, где уже «куковали» трое местных ментов. Вид у них был просто ужасный, лупили их ежедневно, по нескольку раз, еды не давали вовсе. Милиционеры всю дорогу отмалчивались, лишь однажды один из них снял с руки часы и протянул Семенову: «Возьми, командир, нам все равно хана». И он выразительно провел рукой по шее.
На следующее утро к ним добавился еще один «сосед» — староста соседнего села. Весь день он просидел в углу ямы, а ночью подполз к Семенову и зашептал: «Я тебя помню, командир, ваш отряд у нас зимой еще стоял. Ты — справедливый, хороший, ты — воин настоящий, не то что эти шакалы. Меня завтра отпустят — братья выкуп собрали. Что хочешь вашим передать?»
Семенов постарался вспомнить старика, но не смог. Сколько их было — сел, деревень, аулов и поселков — за этот год «локального конфликта».
— Что передать? А где они, наши? Что вообще в округе творится, откуда «духов» здесь столько? Мы вроде в мирной зоне были?
— Да, были в мирной зоне, теперь здесь опять война, командир. К «воинам Аллаха» много помощи пришло, наемников много, пуштуны из Афганистана пришли, ваххабиты недобитые. У ваших потерь много, «духи» вашим в тыл ударили.
— Я-то и смотрю, шапки у них какие-то странные. Значит, с Афгана?
— Да, с Афгана, ваххабиты. Злые все, жалости не знают. Говорят о милости Аллаха, а сами с живых людей кожу снимают. Меня сжечь живьем хотели, но люди из села не дали, братья не дали — обещали выкуп собрать. Вам хуже — вас мучить будут. А если местным отдадут — убьют сразу. Вы обычаи нарушили, на свадьбе гостей убили.
— Мы защищались, они первые нашего убили, голову ему отрезали.
— Э-э-э-э-э, кто вас слушать будет? Зачем пошли на свадьбу, зачем людям праздник испортили? Так что вашим передать?
— Так и передай, сидим в яме, все четверо раненых. Бежать отсюда можно? Вот и скажешь — сбежать нельзя.
Старик пожал плечами и отполз в угол. Утром его на самом деле увезли, а днем приехал Гурам.
Семенов даже если бы и захотел, никогда не смог бы забыть этого дня. Гурам, здоровенный бородатый мужик в камуфляже, заглянул к ним в яму. Почему-то он сразу посмотрел именно на Семенова и даже как будто подмигнул. Потом, насвистывая, расстегнул ширинку и стал обстоятельно мочиться на местных милиционеров. Справив малую нужду, гортанно что-то прокричал. Решетку над ямой подняли и омоновцев выволокли наверх. Дулом автомата их подтолкнули в сторону дома, который, видимо, был штабом. На «беседу» заводили по очереди, Квачев и Полянских вышли сами. Бондаренко, всего в крови, выволокли за ноги и бросили в пыль. Семенова позвали последним.
В комнате сидели двое «духов» в зеленых чалмах — «гвардия Пророка». За столом Гурам, опять же насвистывая, возился с видеокамерой. Установив ее на штатив и нажав «пуск», он широко улыбнулся и предложил на чистом русском:
— Ну, давай, командир, садись и рассказывай о своих подвигах. Давай-давай, не стесняйся. Телезвезду из тебя делать будем, весь мир тебя увидит. Курить хочешь? На, держи сигарету и рассказывай. Особо не части, но и не затягивай, нам еще «натуру» снимать.
Семенов присел на табуретку, глубоко затянулся. Неторопливо представился и начал рассказывать. Про зачистку, про свадьбу, про оружие, про Эдиева.
— Э-э-э-э-э, командир, постой, постой. Зачем врешь, да? Какой такой Эдиев-Мудиев, какая голова, какие автоматы? Не было автоматов, с ружей стреляли, да?!! Традиция у народа нашего такая, на свадьбах стрелять. А автоматов не было… Все, кто жив на свадьбе остался, в один голос говорят — вы первые стрелять начали. Давай-ка снова запишем, только всю правду.
Семенов пожал плечами и повторил все, как было.
— Стоп, стоп, командир. Так дело не пойдет. — Гурам выключил камеру, задумчиво почесал нос, подошел к Семенову. — Будь добр, встань на минутку, табуретка понадобилась.
Он бил его долго, но как-то без злобы, словно выполнял утомительную, но необходимую работу. Чувствовалось, что с табуреткой он обращаться умеет мастерски, видно, не впервой.
Семенов очнулся уже на улице, когда на него выплеснули ведро воды. Перед ним на корточках сидел Гурам.
— Что, командир, пришел в себя? Зря ты упрямишься. Вон смотри, боец твой всю правду рассказал. Мы правду любим, мы ему врача привезли.
На пороге дома сидел ефрейтор Квачев, молоденький фельдшер в грязноватом белом халате старательно забинтовывал ему ногу.
— Так как, правду будем говорить или опять тебе свидание с табуреткой устроить?
Семенов сплюнул зубное крошево, утер кровь, с трудом приподнявшись, сел.
— Я все сказал, добавить мне нечего. А этот… боец — Бог ему судья.
— Да, трудный случай, но будем работать, — изрек Гурам. — Ладно, командир, собирайся, поедем на «натурные съемки».
Их всех четверых погрузили на раздолбанную телегу, и унылая кляча потянула ее по дороге.
Вой и плач слышался уже задолго до того, как они подъехали к дому, где проходила свадьба. Гурам подкатил на джипе, и с машины тут же соскочило полдюжины вооруженных боевиков. Они быстро окружили телегу.
— Почетный караул, для вашей же безопасности! — улыбнулся Гурам. — Видите, как мы о вас беспокоимся. Ну, давайте быстрее, а то для кино мало света будет.
Они продирались, как сквозь строй; женщины, и молодые и старухи, с диким воем тянулись к ним скрюченными пальцами, пытались рвать за волосы, ударить палками…
Около самого дома, стены которого были буквально изрешечены пулями и осколками, на столе стояли портреты в траурных рамках. «Больше двадцати, — прикинул Семенов. — Славно мы поработали».
Он уже смирился с тем, что их сейчас убьют, что надежды на спасение никакой. Но страха он не чувствовал. Не было страха. Сожаление, что так рано придется умереть, было. Маму было жалко, сестренку.
— Слышь, старшой, — толкнул его сзади Квачев. — Гляди — американцы! Может, еще выкарабкаемся?
На самом деле — в глубине двора стоял минивэн с буквами «ВВС» на борту. Сексапильная дама в джинсовом комбинезончике позировала перед бородатым верзилой с камерой и бойко тараторила в микрофон на английском.
— Давай, выкарабкивайся, — хохотнул подошедший Гурам. — Ну, воины, зарабатывайте себе жизнь.
Квачеву и Полянских развязали руки. Они старались изо всех сил, подробно рассказали перед камерой, как злые командиры заставляли расстреливать мирную свадьбу, жестикулировали.
Настала очередь Бондаренко. Он мотнул головой, как от удара, и от души прошелся трехэтажным матом прямо в камеру. Гурам ухмыльнулся и, приобняв его за плечи, повел к стене, что-то шепча на ухо.
— Прощай, командир, — только успел крикнуть Бондаренко. — Не поминай лихом, жаль, что…
Гурам не дал ему договорить. Одним движением он выхватил кинжал и перерезал сержанту горло, еле-еле успел отпрыгнуть, чтобы кровь не брызнула ему на куртку.
— Эй, мистер, ноу тиви, это не для съемок! — замахал Гурам рукой оператору, метнувшемуся было к нему с камерой. И, уже подойдя к Семенову, добавил: — Это, лейтенант, для души. Ну, командир, теперь твоя очередь. Что решил? Будешь рассказывать?
— Гнида ты! — сплюнул Семенов.
— Зря ты так, — с обидой в голосе сказал Гурам, пряча кинжал в ножны. — Легкая смерть, достойная настоящего мужчины. Сейчас сам убедишься…
Семенов не любил слабых людей. Но сейчас он не обвинял Квача и Полянских, пытающихся спасти свои жизни, а просто жалел их. Через минуту ему пришлось их пожалеть по-настоящему. Оператор кончил снимать и, забравшись на крышу машины, установил камеру на штатив. Махнул рукой, крикнул: «Реди!» Как по команде боевики, окружавшие Квача и Полянских и сдерживающие толпу голосящих женщин, сделали шаг назад. Толпа ломанулась… Милиционеров буквально растерзали, разорвали на куски, оператор на крыше машины удовлетворенно крякнул.
— Не дергайся, лейтенант, — со смешком сказал Гурам. — Что поделать, народный гнев. Страшная смерть, конечно, но… не люблю слабых людей…
— А меня как убивать будешь?
— Что-нибудь придумаем. Но ты мне пока нужен…
Глава 6
БДЕНИЯ
Будильник завизжал контуженным комаром. Мерзко завизжал. Отечественные часы с будильником — это вам не японские недомерки! Наши — здоровенная такая блямба на запястье, мощные и надежные. Ударь молотком — хоть бы хны, танком переедь, все равно будут пищать и визжать, пока не проснешься. Оборонная техника, хоть что-то мы с космоса поимели!
Семенов был рад проснуться. Спать и видеть такие сны, извините, не заказывали!
Стрелки часов показывали 23.30 по местному времени — до ночной планерки оставалось полчаса. Ну что ж, есть время помыть морду и обозреть контингент.
Семенов любил гулять по Поездку. Для новеньких такая же прогулка была чем-то вроде ходьбы по канату над пропастью с ненадежной страховкой — не дай боже оступиться! Слишком буйный контингент Поездка не давал расслабляться: если молоденький лейтенант — выпускник школы правоведения, только что втиснувшийся в офицерский китель, гордо входил в плацкартный вагон Поездка, набитый жуликами, мошенниками, карточными шулерами, карманниками, бомжами и прочим человеческим отребьем, то к следующему тамбуру он мог добраться в совершенно плачевном виде. И летеха даже не сообразит, куда из его карманов делись документы, «лопатник», фотографии любимой девушки, когда с него умудрились срезать погоны, шевроны и прочую властную атрибутику.
Он будет метаться, грозить, орать и требовать обратно свой офицерский кортик (огнестрельного оружия апостолы новичкам не выдавали). В ответ в лицо ему будут ржать мерзкие, похабные рожи.
Но стоит появиться кому-нибудь из апостолов… Сразу же в вагоне наступает тишина, сразу же откуда-то, словно из вакуума, падает в вагонный проход пропавший кортик. Потому что с апостолами не шутили, апостолы — они шутки со стороны контингента вообще плохо понимали. Любую каверзу в свой адрес они воспринимали как смертельную обиду. И тут же карали. Поэтому с апостолами старались не шутить. Апостолы не искали смерти, но и не боялись ее. Может быть, именно за это апостолов так боялись и так ненавидели.
Семенов был лучшим из апостолов. Он проходил по вагонам Поездка даже ночью без охраны, насвистывая, засунув руки в карманы камуфляжа, только иногда останавливаясь у какого-нибудь зарешеченного купе. При его приближении бывалые барыги прятали под матрас карты и прикидывались спящими, отпетые урки прекращали свои толковища и укрывались с головой казенными одеялами, горячие кавказские парни, заслышав его характерную походку, чинно укладывались на свои места здоровенными клювами к потолку.
У Семенова не было надобности в охране. Каждое его слово в Поездке приравнивалось к закону: он мог ненароком объявить зазевавшимся картежникам по трое суток карцера. Стопроцентно — поутру они поплетутся в предпоследний вагон для отбытия наказания. Так же спокойно он объявлял зачуханному салаге, усердно драящему сортир, «премиал» за добросовестность. На следующий день отмытый добела и пышущий дешевым одеколоном юнец робко переступал тамбур «девичьего» вагона и в течение трех суток познавал, что такое настоящая девичья тоска по искренней любви.
Даже по «столыпинским» вагонам, набитым подстатейными ублюдками самых разных мастей, Семенов ходил без охраны. Он не боялся их. Он их презирал. И они чувствовали это презрение, а потому ненавидели и боялись его еще больше, чем просто мента — «кума». Ненавидели, но боялись даже пискнуть.
У Семенова был свой «церемониал» для этого контингента. «Церемониал» стал традицией с первого семеновского Поездка. Тогда в него, еще не долечившегося контуженного мента в новеньких капитанских погонах, из-за решетки «столыпинского» швырнули шматком «ячки», ячневой каши — продукта очень полезного для беременных женщин, но совершенно неприемлемого для мужских желудков. Швырнули очень метко — заляпав не только физиономию, но и новенький уставной мундир.
Трое здоровенных мордоворотов-сержантов ломанулись было с дубинками в камеру, дабы наказать наглеца, но Семенов остановил их. Он молча снял китель, очень осторожно, стараясь не зацепить золотых погон, очистил его, аккуратно сложил и передал охраннику. Дождавшись, пока гогот контингента стихнет, Семенов вполголоса спросил: «А кто тут „верха держит? Поговорить бы“.
В вагоне «верха держал» Шавкат — очень похожий на борца и бывшего народного депутата Карелина здоровенный зататуированный мужик с оттопыренными, как у летучей мыши, ушами. Он в емких, но содержательных выражениях объяснил Семенову, что отказывается наказать «кашебросальцев» по той самой причине, что «подобных ментов видел на причинном месте».
— Тогда ответишь ты, — спокойно проговорил Семенов и приказал вертухаям выпустить горячего парня из клетки.
Семенов убил его очень быстро. Даже как-то против воли гуманно. Дождался неумелого широкого замаха, рывком ушел вниз и встретил боковым ударом ребра ладони в шею, потом догнал прямым в кадык. Не дав опомниться — опять резко в адамово яблоко и, уже упавшего на четвереньки — носком сапога в сердце. Все! Весь вагон, замерев, мог слышать последний хрип Шавката.
— Еще желающие есть? — тяжело дыша, спросил Семенов. — Нет? Тогда вся камера, — он указал на решетку, из-за которой вылетел питательный продукт, — завтра в карцер! На трое суток! «Метатель» — на десять!
Только ближе к ночи, уже у себя в купе, составив и подписав рапорт о происшедшем, он осознал, что впервые убил не на войне. Война научила его убивать врагов всеми возможными способами, но сейчас он убил человека, в руках которого не было оружия. И что особо противно, убил с удовольствием.
Семенов полночи сидел на нижней полке своего купе, курил одну сигаретину за другой, уставившись в одну точку. Он так просидел бы, наверное, и до утра, если бы не забрякал внутренний селектор. Звонил начальник поезда, майор Семчин. Он вздохнул в трубку и устало сказал: «Сергей Михайлович, хватит тебе мучиться, заходи ко мне, водки выпьем».
Они заперлись вдвоем в баре вагона-ресторана и жрали водку до следующего вечера. Ночью завалились в «девичий» вагон, там гульбу продолжили и, обкурившись вдобавок реквизированной анашой, вылезли на крышу и пуляли в звездное небо трассерами из табельных «мини-калашей».
Семенов только потом узнал, что весь первый день на Поездке его снимали на скрытую камеру. А еще Семчин вроде как по пьяни раскрыл ему служебную тайну: оказывается, собственноручно убив «урода из спецконтингента», Семенов тем самым прошел «апостольское крещение». Только «окрещенных на крови» апостолов допускали к решению судеб пассажиров Поездка.
— Только зря ты, Сергей Михайлович, так собой рискуешь, — посоветовал ему Семчин во время опохмелки. — Зачем тебе это отребье голыми руками давить? Собой рисковать? Тебе табельное оружие для чего выдано? Стреляй их, уродов, по законам Чрезвычайного Положения. Нам же, апостолам, работы меньше будет. Вчерашнее выступление премьера видел? Жаль. Хорошо мужик сказал: «В России бандит может быть либо на каторге, либо на кладбище, либо на херу» (новый премьер вообще любил крепкое словцо. Редакторам на телевидении приходилось попотеть, в его выступлениях постоянно приходилось заменять образные выражения сигналом «пи-пи»).
— Пойми, ЧП — это ЧП в действии! ЧП все спишет…
Семенов пожелание старшего товарища учел. А что такое ЧП в действии, увидел уже в следующей командировке.
Тогда в Поездке по этапу шел бандитский авторитет из Махачкалы. В Нижнем Новгороде, где «горная бригада» достаточно порезвилась, гуманный российский суд влепил ему с подельниками по 25 лет каторги, но честно «искупить вину добросовестным трудом на благо России» Эльмендин по-всякому не собирался. Не успел Поездок отойти от Нижегородского вокзала, как оба «столыпинских» вагона взбунтовались и разоружили неопытную еще охрану. На ближайшем полустанке остановили Поездок и захватили заложников — десяток дачников, ожидавших электрички. После чего потребовали водки, наркоты, валюты и оружия. А также выразили пожелание, чтобы им обеспечили беспрепятственный проезд до… Монголии.
Остальные вагоны Поездка с трудом удалось блокировать и утихомирить, а бунтовщиков окружили. Когда переговоры не помогли, решено было штурмовать силами Нижегородского СОБРа…
Предотвратить кровопролитие помогла военная хитрость. Пока зэки жрали востребованную водку, апостол Бородин, сам бывший химик, покопался на складе, достал три кислородных баллона, потом смешал какие-то порошки из разных банок и колбочек, доставленных из Нижнего вертолетом, и запустил эту смесь в воздухосистему «Столыпиных».
Семенов первый раз видел «химическую атаку» в действии. Из клубов дыма, мгновенно окутавшего бунтующие вагоны, начали выпрыгивать люди. Они падали под откос, катались по земле, широко заглатывая воздух, как рыбы на берегу, и тут же засыпали.
Тепленьких зэков разложили на ближайшем к железной дороге овсяном поле. Каждого проснувшегося, не дав толком очухаться, вели на допрос. Тут же в поле запыхавшийся Семчин руководил странными плотницкими работами. Бойцы из охраны и десяток добровольцев из контингента в бешеном темпе сооружали из досок что-то наподобие козел для пилки дров. У лесопосадки трое бомжей рыли яму. Семенова, тоже наглотавшегося снотворного дыма, отстегали крапивой (лучшее средство в этом случае), натерли какой-то вонючей мазью, вызывавшей сильный зуд, и послали руководить построением.
С собровцами он, почесываясь то и дело, выгонял «пассажиров» из остальных вагонов и выстраивал в каре перед Поездком. Ближе к вечеру началась экзекуция. Майор Семчин торжественно зачитал обвинительный акт, собровцы и охрана Поездка взялись за палки. Бунтовщики выстроились в очередь и, спустив штаны, торопились улечься на козлах. Тут же поле огласилось воплями наказываемых и уханьем экзекуторов. В очереди то и дело вспыхивали драки за право первенства: дело в том, что если партия экзекуируемых получала по пятьдесят палок, то каждая следующая — на пять палок больше. Согласитесь, своя жопа — она как-то ближе к телу.
Даже собровцы, привыкшие к большим физическим нагрузкам, уставали быстро, а потому часто менялись. Надо сказать, что процедура им понравилась, и секли бунтарей они с усердием и некоторой долей фантазии, стараясь, чтобы рубцы на белых жопах образовывали какой-нибудь причудливый рисунок. Тут же делались фото на память…
Получившие свою порцию палок бунтовщики, пошатываясь и постанывая, занимали свое место в строю. Ради такого дела им даже не приказывали сесть на корточки.
Наконец очередь кончилась. Но около козел оставались стоять человек десять, которые и не собирались оголять свои зады. Впереди стоял, ухмыляясь, Эльмендин.
Судя по поведению командира, Семенов понял, что к этому были готовы. Семчин переглянулся с начальником СОБРа, тот еле заметно кивнул. Тогда майор нацепил на нос очки и достал из кармана вторую бумажку. Гул в каре прекратился, как по команде.
— Я вижу, некоторые не поняли гуманности нашего правосудия, а потому, — как-то нехорошо улыбаясь, сказал Семчин, — а потому именем Российской Федерации…
Он еще не закончил зачитывать приговор, когда собровцы начали вязать «отказникам» руки.
—…по законам Чрезвычайного Положения — к исключительной мере наказания…
Человек пять из «отказников» тут же ломанулись к козлам. Один из них даже как-то умудрился освободить руки и спустить с себя штаны. И трое дюжих собровцев не могли оторвать его рук от деревянных досок экзекуционного станка.
— Не надо, братки, не надо «исключилки»! — истошно вопил зэк. — Я сам бывший мент! Секите, бейте меня, хоть всю жопу фашистским крестом порвите, ну не надо «исключилки». Я жить, жить хочу-у-у-у-у!…
Собровский подполковник вопросительно взглянул на Семчина. Тот глянул личное дело, пожал плечами и брезгливо отвернулся:
— Да он обгадился, киньте его в карцер.
Еще один урка ловко выбрался из ямы и, как в американском футболе, петляя, бросился к козлам. Добежав, он проворно снял штаны и завыл.
Семчин быстро пролистал услужливо подсунутую ему папку с личным делом «футболиста» и отрицательно мотнул головой. Бедолагу оторвали от козел и так, с голой жопой, поволокли к яме и скинули к остальным приговоренным.
— Ну что ж, господа присяжные заседатели, ваш вердикт? — громко и торжественно спросил Семчин.
Каждый из апостолов, в том числе две женщины, громко и внятно говорил: «Виновны» и, передернув затвор табельного «мини-калаша», подходил к яме.
— Ну что, капитан, не встречал этого сукина сына на Кавказе, когда с «духами» воевал? — спросил Семчин, указав Семенову на Эльмендина. — Жаль, славный был командир, боевой, замначальника милиции целого района! В рейды ходил, с бандитами боролся, а по ночам федералов резал. Не то что на два фронта — на трех хозяев сразу работал. В Воронеже целый пионерлагерь под тюрьму для украденных людей оборудовал. Смотри, как держится, орел!
Эльмендин и на самом деле держался молодцом. В то время как большинство приговоренных пытались выбраться из ямы, чуть ли не зубами вцепляясь в землю, он стоял с гордо поднятой головой и с ненавистью смотрел на апостолов.
И только побледнел за секунду до того, как Семенов всадил в его красивое лицо обойму своего «мини-калаша».
Яму с казненными зарыли. Над ней врыли столб с емкой надписью на дощечке: «Нежелательные элементы. Казнены по законам Чрезвычайного Положения и списком имен».
Глава 7
ШУТНИЧКИ
Из-за дверей бара раздавалось дружное ржание.
— Вот тебе и пожалуйста, — удивился Семенов. — Новое дело, народ гуляет…
Он тихонько приоткрыл дверь и сквозь хохот услышал мощный бас Васи Стрельцова.
— Приезжает, значица, мужик из Рязани в Москву. На электричке, значица, приезжает. А в Москве только-только «чрезвычайку» объявили: везде патрули, проверки, ну и остальная фигня. Во-о-о-т. Ну, выходит он на площадь трех вокзалов, ловит «тачку». Собирается сесть на переднее сиденье, ну а водила ему так вежливо, мол, извиняйте, не могли бы вы на заднее сиденье устроиться.
Ну, мужику че, ему не один ли хрен… Садится сзади. Видит, у водилы на передней сидушке целый арсенал: «калаш» лежит, винтовка снайперская, пара гранат. Мужик наш, конечно, в полной непонятке, думает: «Ну все, хана, к бандитам московским попал».
А таксер так вежливо разговор поддерживает, о погоде, о видах на урожай. И вдруг как даст по тормозам, «калаш» хватает и давай в окно шмалять.
Наш мужик побледнел, чуть на пол не свалился, а водила аккуратненько так автоматик отложил, блокнотик достал, на часики посмотрел, запись сделал. Мужик смотрит, а у дома трупешник свежий, «чурка» какой-то оттопыривается.
Едут дальше, таксер как ни в чем не бывало про дороги треплется, про гаишников злых. Вдруг — бац, опять по тормозам — снайперскую винтовку хватает, целится — стреляет. С балкона многоэтажки еще какой-то абрек падает. Опять блокнотик, время записывает. В-о-о-от. Ну, наш рязанец осмелел, спрашивает, мол, че это вы, охренели? Посреди бела дня в людей пуляете. А таксист отвечает:
— Это, брат, не люди, а «чурки», у нас от военного коменданта на их отстрел лицензия имеется.
— А оружие?
— Нам его на Лубянке выдают, вот разрешение.
Ну, рязанец, конечно, полностью обалдевает, спрашивает:
— А что, только таксистам их отстреливать можно?
— Нет, почему таксистам? Любой русский человек с нормальными документами может лицензию получить. Да хоть ты.
— Тогда давай, жми на Лубянку.
В-о-о-от. Ну, значица, приезжают «куда надо», где памятник Лужкову стоит, заходит наш мужик, боится, конечно. А там его с распростертыми объятиями встречают, едва проверив паспорт, лицензию ему выписывают, в оружейку заводят. Во что пальцем ни тыкнет, все выдают: «калаш», снайперку, базуку даже.
Вот выходит он, как Рэмбо, весь оружием увешан, едва на ногах держится, думает, ну ща я «черным» задам, ну я им все припомню… А «черных» нет. Ну трупы еще кое-где валяются, а живых не видно.
Целый день бродил по Москве, вспотел весь, а стрелять не в кого. Тут его осеняет: «Елы-палы, так их на рынке искать надо. В Рязани на рынках их видимо-невидимо, значит, в Москве и подавно».
И точно, приходит на «Лужу», а там их как собак нерезаных. Хватает базуку и по ним хлобысть! Гранату кидает: бабах! Из автомата: та-та-та-та!
Вдруг вокруг мигалки загораются, машины ментовские визжат, к мужику нашему спецназовцы летят, ласты ему вяжут. Он орать, мол, пустите, бля, у меня же лицензия!
— Какая, на хрен, лицензия! Кто тебе, урод, в заповеднике охотиться разрешил?!!
Бар опять взорвался хохотом. Тофик Абрамян в восторге стучал кулаком по стойке бара и, чуть не плача от смеха, повторял:
— Нет, ну надо же, в заповеднике, ха-ха-ха, охотиться, гы-гы-гы…
— Вечно вы, Василий Петрович, анекдоты бородатые травите, — сказал Семенов, подходя к стойке. — Да еще, — он взглянул на часы, — за полминуты до планерки. Я этот анекдот еще в прошлом веке слышал, до «чрезвычайки». Ну ладно, коллеги, давайте работать, давайте на вечерню. Если сегодня быстро успеем, я вам такой анекдотец расскажу!…
Лепила, он же майор Фрязин, снял очки и закончил доклад уже без бумажки:
— В целом состояние дел на Поездке считаю нормальным, опасность эпидемии педикулеза, конечно, есть, но не стоит поднимать паники, это не холера.
— Прошу задавать вопросы Лепи… ээээ… майору Фрязину, — предложил Семенов.
— Доктор, а в вагоне у «венеричек» на самом деле все венерические? — серьезным голосом спросил Стрельцов. Апостолы захохотали.
— Коллеги, давайте будем серьезней! — сказал Семенов. — Вопрос медицины в Поездке весьма серьезный. Мы ведь в какой-то мере ответственны за физическое состояние контингента, а оно отнюдь не радует. Доктор, скажите, что показал последний анализ мочи в «наркоманском» вагоне.
— Ничего определенного, — ответил Фрязин. — Ни в одном анализе нет признаков наркотических средств. Да и моча какая-то странная, одинаковая…
— Мне кажется, наша операция по забору мочи у контингента не оправдалась, — вставил Стрельцов. — Как, не знаю, но контингент все-таки мочу подменил, потому пробы ничего и не показали. Наркота в Поездке есть, и ее много, очень много. Только за один «шмон» мы пять тайников с «белым» и шприцами обнаружили, и у многих следы недавних инъекций. Предлагаю сделать большой «шмон» с полным выводом контингента из Поездка.
Семенов кивнул:
— Думаю, возражающих не будет и вопросов доктору тоже. Вы свободны, товарищ майор, я к вам зайду сегодня часиков в одиннадцать.
Лепила закончил слушать спину Семенова, снял дужки стетоскопа и принялся что-то записывать в журнале.
— Ну что, доктор?
— Все нормально. Легкие в норме, а вот давление меня несколько тревожит. Отдыхать вам надо чаще.
— Куда уж чаще! Сплю как сурок и отоспаться не могу. Даже твои таблетки не помогают. День еще продержался кое-как, а на второй опять на ходу засыпаю. Что скажешь о моей болезни?
— Болезнь, конечно, интересная и, возможно, тут дело больше в психологическом аспекте, нежели физическом. Работа-то у вас ого-го! Нервная! Я же врач, я знаю. Нам, врачам, тоже приходится делать человеку больно, чтобы потом ему сделалось легче. А вам приходится лечить общество, и не всегда обходится без хирургии.
— Где-то я уже эту фразу слышал, но спорить не буду.
— А вот вы говорили про сны. Мертвых часто видите?
— Бывает. Да что там, в основном мертвых и вижу.
— Может, все-таки совесть? — сказал врач и снял очки.
— Чиста у меня совесть, чиста! — резко сказал Семенов, натягивая куртку. — Я апостол! Понял?!! Я исполняю закон, и закон — моя совесть! Дай-ка, лепила, мне еще твоих таблеток, а то засну на ходу.
Глава 8
В ПАРЕ ШАГОВ ОТ АДА
Когда великий Данте писал свою бессмертную «Божественную комедию», он даже и не подозревал, что этот по сути политический памфлет через многие годы будет восприниматься потомками как… конкретный путеводитель по преисподней. По аду.
Ни до Данте, ни после него никто так подробно ад и мучения грешников не описывал. Наверное, по той простой причине, что из ада не возвращаются.
Откуда же Данте узнал такие подробности устройства и интерьера преисподней — остается только догадываться. Может, подсказал кто? А может, просто предвидение гения.
В принципе описание ада по Данте и версия официальной церкви не очень сильно отличаются. Те же девять кругов, то же пекло, та же смола кипящая, в которой черти грешников термической обработке подвергают, тот же дьявол на дне — бывший ангел, разжалованный Всевышним за бунт и несоблюдение субординации. И пожалуй, только в описании чистилища Данте с официальной версией расходится. Совсем по-другому великий поэт чистилище видел.
Надо отметить, что каждый присяжный заседатель при посвящении в апостолы получал три именных книги: «УК Российской Федерации», «Закон о Чрезвычайном Положении» и «Божественную комедию» Данте Алигьери.
Семенов Данте не любил. Как и поэзию вообще. Но как положено апостолу, главы с описанием ада и чистилища прилежно заучил. И признал, что Поездки на самом деле напоминают самое настоящее чистилище. А потому вечерние, вернее, ночные совещания он обычно заканчивал словами: «И помните, коллеги, мы с вами работаем всего в паре шагов от ада. Поответственнее, пожалуйста». Коллеги-апостолы это и без напоминаний знали и к «судилищам» — судебным заседаниям — относились очень ответственно.
«Судилища» начинались ровно в девять утра. Апостолы рассаживались по обе стороны судебного стола, во главе размещался Семенов, по обе руки от него за компьютерами устраивались «прокурор» и «адвокат».
Суд вершился быстро. Вводили «нежелательного», тот быстро сообщал свою биографию и тут же «каялся» — рассказывал, в чем его обвиняли по месту высылки. Обычно все «нежелательные» суду безбожно врали, поэтому прокурор вызывал на экран документы обвиняемого и зачитывал интересующие присяжных подробности. Адвокат опять же по компьютеру зачитывал факты, смягчающие вину НЭ. Апостолы тут же совещались и выносили вердикт. Обычно он выражался в словах: «Да, виновен в антиобщественных деяниях. Требуется трудотерапия». Для бомжей дежурная фраза была несколько иной: «Да, виновен в паразитизме. Требуется трудотерапия». После чего Семенов, как тринадцатый апостол, выносил окончательный приговор. Он тут же заносился в компьютер, после чего обвиняемый получал распечатку с указанием срока необходимой «трудотерапии».
Это утро для апостолов выдалось веселеньким. Сначала предстояло разобраться с делами проституток, собранных с московских вокзалов.
— Ну что ж, гражданка Симакова. — Семенов обворожительно улыбнулся. — Рассказывай, сестренка, как до такой жизни докатилась?
Любка Симакова, сорокалетняя крашеная шлюха с Казанского вокзала, пожала плечами и не очень умело изобразила смущение:
— А че я-то? А че я сделала?
— Да вот в том-то и дело, что ничего. Вся страна, понимаешь, надрывается, с внешним и внутренним врагом бьется, без всякой помощи извне экономику поднимает, а вы, Любовь Петровна, в это историческое время антиобщественный образ жизни ведете, бездельничаете, проституцией на вокзалах занимаетесь.
— Да кто сказал, что проституцией? Кто сказал? Меня кто за ноги держал? Да у меня подруга там, Светка, она пирожками торгует.
— Точно, — подтвердил прокурор, глянув в экран компьютера, — Белина Светлана Олеговна, числится в объединении «Счастливого пути» продавцом. По вечерам занимается проституцией прямо на рабочем месте, без отрыва, так сказать, от производства в помещении ларька. Пять приводов за полгода. В прошлом месяце получила последнее предупреждение и предписание на Поездок.
— Да, интересная у вас подруга, — констатировал Семенов. — Коллега, можно сказать. Вместе работаете?
Любка недовольно засопела.
— А у вас восемь приводов, да болезнь неприличная к тому же.
— Молочница у меня, — буркнула Симакова.
— А вот врачи говорят, что гонорея, Любовь Петровна.
— И лишай, — добавил прокурор. — Стригущий, Вот и справочка об этом имеется. Вам распечатать?
Симакова засопела еще громче.
— Вот и объяснитесь, Любовь Петровна, — снова улыбнулся Семенов. — Присяжные ждут.
— А чего объяснять-то, — буркнула Симакова. — Не знаю, как получилось. Я предохраняюсь обычно…
— Ну ладно, тогда послушаем адвоката.
Адвокат, а сегодня защищать выпало Абрамяну, прокашлялся и решительно начал:
— Господа присяжные заседатели! Посмотрите, какая красавица стоит перед нами! Имя у нее какое: Любовь! Глазки какие, губки какие, а грудь… — Абрамян аж зажмурился от восторга. — Жизнь бы отдал за такое чудо. И такая чудесная женщина занимается… Мне даже стыдно сказать, чем занимается…
Симакова зарделась. Семенов, едва сдерживая улыбку, перебил оратора:
— Тофик Назариевич, вы у нас сегодня адвокат и защищать обвиняемую должны.
— А я и защищаю! Такая красавица, — Абрамян аж причмокнул, — такая красавица, а не замужем.
Он пощелкал клавишами компьютера, глянул в экран и продолжил:
—…а не замужем и одна двух детей растит. Дочка у нее умница, Оленькой зовут, хорошистка и в музыкальную школу ходит…
— И сынок Васенька, — перебил Абрамяна прокурор, — раззвездяй, хулиган и токсикоман с двумя десятками приводов за хулиганство и мелкие кражи…
— А что поделаешь? — запротестовал Абрамян. — Безотцовщина! Каково ей, такой красавице, одной двоих детей…
— А как другие! — заметил прокурор. — В России сейчас, по статистике, каждая четвертая мать — разведенка. Что, всем на панель идти? По моим данным, за последние полгода Любовь Петровна была четырежды принудительно трудоустроена. Вот справка: завод ЗИЛ, московское метро, суконная фабрика «Подмосковье», роддом №107. Отовсюду увольнялась или была уволена за прогулы. По месту жительства — разврат, пьянки зарегистрированы, за квартиру год не плачено, ну и прочее…
— Да, нехорошо, Любовь Петровна, — погрозил шлюхе пальцем Абрамян. — Но хочу обратить внимание присяжных на тот факт, что Симакова поддерживает материально и морально престарелую мать, к тому же она является донором, восемь раз сдавала кровь.
Прокурор пожал плечами.
— Ну что ж, — Семенов потер лысину, — ваше последнее слово, Любовь Петровна.
Симакова неожиданно затараторила:
— А че сразу «пьянки по месту жительства», а че сразу «разврат»… Я, может, отца детям искала. А мужики сейчас какие пошли? И в гости не придут, пока бутылку не поставишь. А на ЗИЛе меня железки таскать поставили. Все ногти пообломала, руки от масла и смазки хрен отмоешь. На фабрике от пыли у меня астма развивается, в метро сквозняки постоянные, а в роддоме… Крови я боюсь.
Симакова перевела дух и вдруг громко взвизгнула:
— И вообще, я больше не буду-у-у!
— Ну что ж, господа присяжные заседатели, — задумчиво сказал Семенов. — Думаю, тут все ясно. Проституция, паразитизм… Выносите вердикт.
Присяжные по очереди вставали и говорили одно слово: «Виновна».
— Так вот, Любовь Петровна, — громко и отчетливо выговаривая слова, произнес Семенов, — за антиобщественный образ жизни в условиях Чрезвычайного Положения мы лишаем вас московской прописки сроком на два года. Место вашей новой прописки — город Нерюнгри, место работы — угольный карьер. Не любите суконной пыли, придется вам привыкнуть к угольной. Но вы не переживайте. Там больница хорошая, там вас от болезней женских излечат, тогда, может, мужа себе нового найдете. Там мужчин холостых хватает. Но деньги за любовь они не платят…
— Козел лысый! — громко крикнула Любка.
— А за оскорбление суда пять суток отсидите в карцере, — деловито ответил Семенов, после чего нажал кнопку селектора. — Следующий…
— Ну что ж, коллеги, — Семенов взглянул на часы, — мы славно утром поработали, рассмотрено двадцать три дела, пора бы нам использовать отпущенное законом время на пополнение энергетических запасов организма, а попросту — пожрать. Сегодня, если мне не изменяет память, воскресенье и наш праздник. Как и весь простой народ, спецконтингент сегодня отдыхает — мы работаем, за что наши доблестные повара обещают порадовать господ присяжных заседателей праздничным обедом. То, что обед праздничный, подтверждают и запахи, доносящиеся со стороны вагона-ресторана. Так что предлагаю всем передвигаться от стола судебного к столу обеденному. Последнее — согласитесь, намного предпочтительнее первого. Я присоединюсь к вам чуть позднее, так что всем — приятного аппетита.
Апостолы, переговариваясь, двинулись в сторону трапезной, Семенов сделал пару распечаток на принтере и, уложив отпечатанные листы в карман, направился в «техвагон».
Глава 9
ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ
По традиции «вечеря» — ежедневная планерка господ присяжных заседателей — заканчивалась подведением итогов. Опять же по традиции итоги подводил старший из апостолов.
Семенов протер платочком намечавшуюся лысину, подвинул поближе блокнот и, сделав паузу, заговорил:
— Коллеги, я внимательно выслушал вас и благодарю за проделанную работу. Вы славно сегодня поработали, и, уверен, только благодаря этому день в Поездке выдался таким спокойным. Все высказанные сегодня вами рекомендации я полностью поддерживаю — оформляйте приказы. За исключением одного — если в бомжовских вагонах действительно появились вши — не откладывайте на утро — немедленно всех брить под машинку и в баню, всю одежду — на прожарку, матрасы отнять — на протравку.
Куратор «бомжовского» вагона Тофик Абрамян закивал головой и тут же начал быстро чиркать в планшетке.
— Поэтому вас, Абрамян, попрошу остаться. Также прошу задержаться старшего присяжного Стрельцова. По полученным мною оперативным данным, в курируемых вами вагонах сегодня ночью будет попытка проникновения в вагон… к Мариванне.
Апостолы дружно заржали. Семенов сам хмыкнул, но постарался сделать видимость серьезности:
— В смысле, в курируемые вами вагоны, Мария Ивановна. А потому прошу вас через полчаса ко мне в купе…
Естественно, что апостолы заржали еще громче…
— Стыдно, коллеги, — «засмущавшись», сказал Семенов, сам еле сдерживая смех. — Я же по работе Мариванну приглашаю, а вы… Стыдно…
Все апостолы знали, что Мариванну — Марию Ивановну Шанцеву — куда-либо «без работы» приглашать было более чем опасно. Эта в центнер весом русская красавица, мощная и грудастая, хохотушка и матерщинница, мастер спорта по «русской самообороне», поклялась до смерти оставаться верной мужу.
Семенов знал ее мужа. Маленького, лысенького, но удивительно обаятельного мужичка, всегда светящегося энергией, радостью, добром. Посмотреть на их прощание на перроне московского Сибирского вокзала собралась целая толпа. Как-то непроизвольно собралась, ибо посмотреть было на что: здоровенная такая «мама» с любовью и обожанием целовала прямо в лысинку маленького, ужасно симпатичного мужчину, нежно гладила его. Тот блаженно улыбался и тянулся поцеловать «мамку» в щечку. Он долго потом бежал по перрону вслед за Поездком, махал платочком и кричал: «Марусенька, лапочка, мы скоро встретимся, Марусенька, я приеду к тебе, лапочка»…
Он на самом деле сделал все возможное, чтобы быть поближе к своей законной и желанной супруге. И уже через месяц этот маленький человечек — доброволец, врач-эпидемиолог — давил эпидемию в Биробиджане.
Там все тогда дристали, и даже местный губернатор. Известно, что областной глава, целый день до этого не слезавший с унитаза, нашел в себе силы выйти на балкон здания губцентра в День независимости России и кричать «ура!». Говорят, он даже продекламировал: «Нам дух отечества желанен и приятен». После чего поскакал в уборную, надолго.
Это ерунда, что глава Еврейской автономной республики совершенно не знал литературной классики. Хуже, что он не предпринял никаких мер по борьбе с новой, до конца не исследованной эпидемией. И к нацволнениям отнесся как к досадному недоразумению, пока под его окнами не стали резать людей…
Но он-то выжил, хотя новый военный комендант Биробиджана и приказал отправить бывшего губернатора в барак к совсем безнадежным «дристунам».
Что касается мужа Мариванны, то его убили. Убили ни за что, просто как русского врача. Убили китайцы — «огородники» и «челноки», якобы возмущенные репрессиями со стороны «убийц в белых халатах». Просто противоэпидемические акции санитаров они восприняли как попрание прав национальных меньшинств.
Несколько хуторов и огородных коммун, объявленных зоной эпидемии, начали обносить проволокой и обустраивать полевые лазареты карантина. В ответ во врачей стали стрелять. Конечно, к «огородникам» тут же присоединилась и вся остальная узкоглазая мафия, начались погромы. Обколотые уроды «огородники», в жизни не державшие тяпок в руках, вытащили Шанцева прямо из операционной, где он пытался спасти жизнь заросшего грязью мужика непонятной национальности, может быть, даже того же китайца, выволокли на площадь, облили медицинскими препаратами, подожгли…
Препараты долго не горели, так как контингент госпиталя предварительно вылакал все спиртосодержащее. Но спятившие «узкоглазики» не унимались, выволакивая из здания госпиталя все новые и новые груды медикаментов, устраивая новую Голгофу.
Тогда из кучи реторт, шлангов, мазей поднялся Игорь Матвеевич Шанцев, поднялся из кучи разбитых пробирок, тряпок, коробок, поднялся во весь рост… Он ничего не понимал: почему ему не дают оперировать, отчего вокруг так много беснующихся людей, отчего он ничего не видел вокруг: он просто искал свои очки… Тогда какой-то урод притащил к больнице канистру с дефицитным бензином.
Этот репортаж с сожженным заживо русским доктором потом несколько раз показала по всему миру доблестная CNN. Весь мир убийц осудил, но Мариванне Шанцевой от этого было не легче…
Семенов потом сам отрывал руки Мариванны от обледеневших поручней Поездка. Она не хотела жить, она не хотела никого видеть… Но Семенов ее убедил: он стоял перед ней на коленях, показывал фотографии ее сына и дочки и умолял: «Надо жить, хотя бы ради них, надо поднять детей, Маша, надо хотя бы мстить…»
Мариванна тогда выжила. И уже через день, после того, когда Амурский СОБР загнал взбунтовавшихся китаезов вместе с остатком Китайского добровольческого отряда на сопки и совместно с батальоном федеральных ПВО (других частей федеральной армии ближе как-то не нашлось) расстрелял из минометов — всех, до единого, что даже раненых не осталось, Мариванна приехала в Биробиджан. На площади перед облбольницей главный ихний китайский монах, хрен знает, как его там они называют, упал перед ней ниц, и вся их братия упала.
Какой-то бритый мужик в оранжевом балахоне, склонившись, меч ей преподнес — руби, мамка, кого считаешь нужным.
CNN опять же снимала все это крупным планом. «Мамка» Мариванна, вздохнув, взяла тяжелую саблю в руки и от души, с размахом, накернила заточенной китайской железякой… по объективу импортной аппаратуры.
На свои личные средства и на деньги русских, казацких, еврейских и китайских вдов Биробиджана она построила часовню на месте гибели мужа.
На Поездок она вернулась через месяц с баулом, до краев набитым китайскими термосами и еще какой-то азиатской фурнитурой. Семенов, даже прослезившись, от души поцеловал ее прямо в губы.
— Спасибо, начальник, — сказала зардевшаяся Мариванна. Но тут же посерьезнела. — Но это — последний поцелуй в моей жизни.
А еще через день весь Поездок мог насладиться звуками ее раскатистого хохота.
— Теперь о дне завтрашнем. — Семенов снова протер лысину. — Завтра у нас двадцать три разбирательства по гражданским делам, а также восемь серьезных дел, два из которых весьма тянут на «исключиловку». Так что советую выспаться, хотя спать нам осталось совсем немного. Всего доброго…
Апостолы собрали бумаги и с веселым гомоном разошлись по своим вагонам. Семенов перевел дух и, мельком глянув на оставшихся за столом Абрамяна и Стрельцова, как-то обыденно произнес:
— А вы знаете, коллеги, что сегодня ночью вас собираются замочить?
Кто придумал проводить планерки на Поездках именно в полночь — до сих неизвестно. Говорят, что это — результат ошибки или просто опечатка. Ну, вроде какой-то генерал из Чрезвычайного Совета продиктовал приказ, а машинистка вместо 12.00 напечатала 00.00. В принципе такое с молоденькими машинистками случается, с учетом напряженного рабочего дня в условиях Чрезвычайного Положения. Потому как при ЧП ответственным мужчинам приходилось работать до глубокой ночи.

Манов Юрий - Тринадцатый апостол => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Тринадцатый апостол автора Манов Юрий дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Тринадцатый апостол своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Манов Юрий - Тринадцатый апостол.
Ключевые слова страницы: Тринадцатый апостол; Манов Юрий, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Век здравомыслия