Багдасарян Ара - Что же случилось 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Чергинец Николай Иванович

Вам - задание - 1. Вам - задание


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Вам - задание - 1. Вам - задание автора, которого зовут Чергинец Николай Иванович. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Вам - задание - 1. Вам - задание в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Чергинец Николай Иванович - Вам - задание - 1. Вам - задание без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Вам - задание - 1. Вам - задание = 373.53 KB

Чергинец Николай Иванович - Вам - задание - 1. Вам - задание => скачать бесплатно электронную книгу



Вам — задание – 1

OCR Zmiy
«Николай Чергинец. Вам — задание»: Издательство «Художественная литература»; Минск; 1982
Аннотация
Роман Николая Чергинца рассказывает о суровом и героическом времени Великой Отечественной войны. Главными героями являются сотрудники милиции, которые самоотверженно защищают Родину, а потом ведут борьбу с бандитами в освобожденных областях. Автор показывает взаимоотношения людей, любовь, дружбу, верность, ответственность человека перед своей совестью в трудных условиях войны.
Николай Чергинец
Вам — задание
1
ВОЛОДЯ СЛАВИН
Лето 1941 года выдалось жарким. В голубом, безоблачном небе ярко светило солнце. Володя Славин смотрел на спокойную гладь озера и представлял, как он проведет лето. Окончен седьмой класс, впереди — каникулы, встречи с друзьями, спортивные игры, рыбалка. Да мало ли других не менее интересных занятий!
Сюда прибегал он уже третий день подряд. Еще 18 июня воды Свислочи начали заполнять огромный котлован, и сейчас мальчишка, стоя на обрывистом берегу, с интересом наблюдал, как на его глазах преображаются знакомые места.
Володя отломал от ольхи сухой сук, запустил его в большой зеленый куст, что проплывал мимо, стрельнул черными глазами в сторону стоящей поблизости девочки:
— Ну, что, Лена?.. Пошли.
Не отвечая, девочка подняла камешек, швырнула в воду. От всплеска разошлись широкие круги. После этого она подошла к Володе. Они направились к видневшимся вдали домам. Некоторое время Лена шла молча, потом наклонилась, сорвала крупную ромашку, спросила:
— Завтра пойдешь на открытие озера?
— Конечно! Все наши ребята пойдут.
Лена неожиданно бросила в него ромашку и, смеясь, побежала.
— Завтра я тебе устрою крещение в озере! — озорно крикнул ей вдогонку Володя и навзничь упал в густую траву.
Он немного полежал на спине, прислушиваясь к ритмичному перестуку молотков: совсем рядом за густым лозняком косцы отбивали косы. Потом Володя подумал о школе, о ребятах, с которыми учился в одном классе. Прямо над ним появился самолет. Это была двухкрылая «стрекоза». Машина сначала пошла по кругу, затем сделала «мертвую петлю», за ней — «горку». «Здорово! — восхищенно смотрел парень. — Вот бы мне так!.. А может, пойти на летчика учиться? А что? Закончу десять классов и пойду. — Он представил себя в летной кожаной куртке, увидел завистливые взгляды мальчишек. — Надо будет с отцом посоветоваться», — Володя поднялся с земли.
Дома он пообедал и, предупредив мать, пошел на улицу к ребятам, а когда вернулся, то на кухне сидел уже отец и с аппетитом ел. Володя сел рядом:
— Папа! Завтра пойдешь на открытие озера?
— Завтра? Нет, не могу. Мне — работать.
Отец поужинал, встал из-за стола, прошелся по комнате. Невысокого роста, и в свои сорок шесть лет он выглядел по-юношески статным, подтянутым. Голубые глаза обычно светились веселым любопытством. Короткие волосы непокорно топорщились над высоким лбом. Володя любил отца. Всегда и во всем старался походить на него. Вот и сейчас, увидев отца непривычно серьезным, задумчивым, и сам притих.
Отец подошел к матери, тихо сказал:
— Спасибо. Я, пожалуй, пойду спать. Устал что-то. Да и завтра надо вставать в пять. Поставь будильник.
Володя взял два ведра, пошел за водой. У калитки встретил сестренку Женю. Та предложила:
— Дай мне одно ведро. Помогу.
— Не надо, сам донесу.
Жене недавно минуло восемнадцать, но она выглядела еще совсем подростком. Девушка чувствовала это и старалась держаться перед братом покровительственно.
Они вошли в дом. Володя взял газету, которую принес отец из типографии, где работал наборщиком, и пошел в свою комнату. Он, как и отец, любил почитать перед сном. Приятно было раньше других узнать самые свежие новости. Отец уснул и сразу захрапел. Раздеваясь, сын с улыбкой представил, как сейчас за тонкую перегородку к отцу зайдет мать и скажет: «Ну вот! Расшумелся, паровозик», — и заставит его повернуться на бок.
Володя, немного почитав, отложил газету и почему-то вспомнил о милиционере, который вчера приходил во двор, что-то выяснял у соседей. «А может, пойти в милицию? — подумал Володя и тут же вообразил себя работником уголовного розыска. — Интересно, как к этому отнеслись бы родители? Собственно, чему им удивляться? Ведь есть же у нас в роду и милиционеры».
Владимир вспомнил своих двоюродных братьев. Один из них — двадцатипятилетний Алексей Купрейчик пригласил Славиных в воскресенье на свадьбу. Но родители отказались — отцу надо на работу.
«Жаль, что не поехали, — подумал парень, — в деревне сейчас хорошо. Ночью костер можно было бы разжечь, а днем — в сене поваляться, красота! — но тут же себя перебил: — Постой, о чем же это я думал? А, о милиции». — И вспомнил своего второго двоюродного брата по линии матери — Мочалова Петра. Тот постарше Алексея — ему тридцать пять. Работает в районе участковым уполномоченным.
«Странно, как я мало знаю своих двоюродных братьев, даже видел их всего несколько раз. Надо будет отпроситься у родителей да съездить к каждому из них. Только будут ли они с пацаном возиться? Вон, у Петра уже двое детей, а мне еще и шестнадцати нет».
С этими мыслями Володя уснул. Во сне он то обнаруживал вооруженных до зубов преступников, то преследовал опасного рецидивиста, вступал с ним в рукопашную схватку, то вдруг, легко оторвавшись от земли, ощущая при этом приятную невесомость, летел в воздухе над широкой рекой, приближаясь к небольшому зеленому островку...
2
ОПЕРУПОЛНОМОЧЕННЫЙ
УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА
АЛЕКСЕЙ КУПРЕЙЧИК
Алексей считал себя самым счастливым человеком на земле. Отслужив в пограничных войсках, он закончил офицерскую школу милиции и был направлен в Гродно. Так он стал оперуполномоченным уголовного розыска. В то время Алексей встретил Надю Кирьянову и подружился с ней. Девушка закончила медицинское училище и работала в Гродно. Оказалось, что они с Надей из одной деревни. И не были знакомы только потому, что родители Алексея переехали туда сравнительно недавно, когда Алексей служил в Красной Армии. Шло время. Вскоре они оба поняли, что встретились с любовью.
И вот сегодня свадьба. Алексей уже в который раз рассматривал себя в старом, побитом ржавыми пятнами, еще, наверное, дореволюционном, зеркале, стоявшем в доме его родителей.
Черный коверкотовый костюм, белая рубашка очень шли ему. Алексей озорно подмигнул себе и выглянул в окошко: как бы не испортилась погода, ведь свадьбу решили гулять прямо в саду. Удовлетворенно хмыкнул: «Порядок! Погода как по заказу, специально для воскресного дня».
Подумал немного и вслух негромко добавил:
— И для свадьбы.
В комнату вошел двоюродный брат Алексея — Петр:
— Ну как, готов к застольным битвам?
— Готовлюсь, — ответил Алексей и, чтобы скрыть смущение, добавил: — Свадьба же первая.
— Уверен, что и последняя.
Петр прошел через всю комнату и присел на деревянную скамью:
— У нас с тобой ни среди близких, ни среди дальних родственников двоеженцев не было. Все прожили или живут с той, которую полюбили в молодые годы.
Петр только сегодня приехал, и поговорить они еще не успели. Петр был участковым уполномоченным, старшим лейтенантом. Работал и жил он в деревне.
Алексей относился к двоюродному брату с уважением. Еще бы! Петр был не только старше его по возрасту и званию. Ему довелось многое повидать в свои тридцать пять. Может, поэтому он и в милицию пришел с некоторым опозданием — в двадцать восемь лет.
Алексей сел рядом с братом. Они поговорили о своей работе. Петр рассказал о семье: жене Татьяне, десятилетней дочери Юле и восьмилетнем сыне Ванюшке.
— Знаешь, — говорил он, — Ваня точно пойдет по моим стопам. Очень любит милицейскую форму. Напялит, бывает, фуражку — и айда к хлопцам. Сразу игры затевает — то в бандитов, то в шпионов.
— Жаль, что ты жену и ребятишек не взял, посмотреть бы на них. Давненько не виделись.
— Но ты же знаешь: Таня ребят из школы и своих детей в пионерский лагерь повезла. Что поделаешь, у них, учителей, свои заботы. По ничего. Получишь отпуск и приезжай с Надей к нам, вроде бы как свадебное путешествие совершите. У нас сейчас хорошо! Дом большой, места много, да и продуктов хватает, не то что десять лет назад.
Заговорившись, они и не заметили, как пролетело время. Постепенно начали собираться гости. Алексею надо было зайти в дом родителей Нади и уже потом вдвоем прийти к столу.
Он вышел во двор и у ворот столкнулся с милиционером. Алексей не знал его фамилии, но в лицо уже успел запомнить: как ни как, они вместе работали в одном отделе. Милиционер, увидев Купрейчика, поднес руку к козырьку:
— Здравия желаю, товарищ лейтенант! А я — за вами.
Купрейчик удивленно взглянул на тревожное лицо милиционера.
— Как это за мной? У меня же свадьба!
Милиционер посмотрел прямо в глаза Алексею и дрогнувшим голосом сказал:
— Товарищ лейтенант, война!
3
ВОЛОДЯ СЛАВИН
Это воскресенье уже никого не могло радовать. Открытие озера, праздничные гуляния не состоялись.
Ярко светило солнце. Было жарко. Жизнь в городе будто потекла по другому руслу. Люди утратили покой, душевное равновесие, суетились, то там, то здесь собирались группами, что-то тревожно обсуждали.
По булыжным мостовым громыхали пароконные упряжки, порожние и груженые «газики», ЗИСы. Предостерегающие трамвайные звонки звенели чаще, чем обычно.
В 12 часов громкоговорители разнесли официальное сообщение о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз. «Война!» — теперь это слово обрело не отвлеченное, а совершенно конкретное значение. Война со всеми ее несчастьями ворвалась в родной дом. Правда, в сознании пятнадцатилетнего парня она все еще представлялась лихими кавалерийскими атаками, стремительными походами советских танков, победными маршами. Поэтому Володя никак не мог разделить опасений взрослых людей. Внимательно вглядываясь в их суровые, озабоченные лица, он сам себя спрашивал: "Что случилось? Враг напал? — И тут же находил успокоительный ответ: — Ясно каждому, даже младенцу, что зарвавшиеся фашисты получат отпор. Ведь недаром в песне поется: «И на вражьей земле мы врага разгромим малой кровью, могучим ударом». Володя и думать не мог, что гитлеровцы придут сюда.
Прошло несколько дней, и среди жителей поползли слухи, что немцы приближаются к Минску. Вскоре по городу бесконечной вереницей потянулись беженцы, разрозненные воинские части. Володя вместе с соседскими ребятами бегал на окраину города, где стояли красноармейские подразделения. Мальчишки видели, как лихорадочно они свертываются и вместо того, чтобы направляться в сторону фронта, почему-то идут в обратном направлении.
— Драпают, — хмуро бросил кто-то из мальчишек.
— Что ты мелешь? — оборвал его Володя. — Не драпают — в обход пошли. Чтобы с тыла врезать по фашистам.
Сказал так, а сам продолжал мучиться мыслью: «Как же так? Почему в городе только и слышно об отступлении?»
Когда Володя пришел домой, то увидел, что мать лихорадочно собирает пожитки, готовит семью к отправке на восток. Неожиданно зашел отец, обращаясь ко всем, сказал:
— Никуда не собирайтесь. Мы остаемся. — И, перехватив тревожный взгляд матери, добавил: — Остаемся потому, что так надо.
Он больше ничего не сказал, выхватил из буфета кусочек ветчины, немного перекусил, выпил кружку кваса и сразу же ушел из дому.
28 июня оккупанты ворвались в Минск. Они показались как-то неожиданно. Словно из густых черных облаков дыма горящих домов. По улице, мимо дома, где жили Славины, медленно прошли какие-то небольшие диковинные машины на гусеничном ходу.
Одна из них остановилась недалеко. Володя не выдержал и решил посмотреть, какие они — немцы, взял ведро и направился к водокачке. Он шел не торопясь, внимательно приглядываясь к странной машине, с торчавшим стволом пулемета впереди и с белыми крестами на бортах. Позже парень узнал, что это — танкетка.
Из танкетки вылезли двое. Один в шлеме и с пистолетом на боку, второй без головного убора, в руках держал автомат. Они молча и настороженно осматривали улицу. Тот, который был с автоматом, кивнул в сторону парня и что-то на непонятном языке сказал, и они оба стали смотреть на приближавшегося Владимира. Володе стало страшно, ему захотелось повернуться и задать стрекоча, но он переборол страх, убеждая себя, что воды же все равно надо принести и если пойдут взрослые, то немцы наверняка их зацепят. Немцы молча проводили его глазами, но не остановили. Володя стал набирать в ведро воду, а сам искоса поглядывал на пришельцев. Неожиданно из ближайшего двора выскочила небольшая лохматая собачонка и заливисто начала облаивать незнакомцев. Немец поднял одной рукой автомат и стал целиться.
«Он убьет ее!» — забеспокоился Володя и поднял с земли небольшой камешек, взял в левую руку наполненное ведро, быстро направился обратно. Приблизившись к танкетке, он прикрикнул на собаку: «Пошла вон!» — и запустил в нее камешек. Собака убежала во двор, а немец неожиданно перевел автомат на поравнявшегося с ним парня. Володе захотелось бросить ведро, закричать и бежать, но он заставил себя идти тем же неторопливым шагом.
«Не будет же он в меня ни с того ни с сего стрелять», — успокоил он себя.
В то время он еще не знал о зверствах фашистов, которые не видели разницы между собакой и мальчишкой. Позже Володя Славин убедится в этом, а сейчас он, сдерживая себя, медленно шел под дулом автомата. Расстояние в двадцать метров ему показалось огромным, и когда он вошел в коридор и поставил ведро на лавку, то его стало знобить. Владимир прошел в свою комнату и лег на постель. В мыслях все перемешалось: немцы, танкетка, собачонка и дуло автомата как-то странно мелькали в глазах.
А город быстро наполнялся немецкими войсками. Потекли бесконечные колонны солдат. В клубах пыли, густо чадя гарью из выхлопных труб, с грохотом двигались танки, проносились грузовики с военным снаряжением, по окраинным улочкам сновали немецкие мотоциклисты. Слышалась чужая резкая речь. Городское население затаилось, улицы опустели. Кто не успел уйти на восток, сидели за закрытыми дверями и ставнями, зашторенными окнами, через щелки в занавесках настороженно следили за оккупантами. А те чувствовали себя хозяевами, громили магазины, рыскали по домам, автоматами косили кур.
— Тяжело нам будет, сынок, — горевала мать. — Ты уж без разрешения не ходи на улицу.
Отец за эти дни сильно изменился, стал хмурый и неразговорчивый и чаще обычного попыхивал цигаркой. В квартиру вошли тревога, ожидание чего-то неизвестного.
...А война катилась все дальше на восток.
Ребята теперь собирались в огороде, в тени вишен, и разговор вели только о боевых событиях. Как-то Лена сказала:
— Слышали? Немцы Немигу и Танковую обносят колючей проволокой. Говорят, будто туда жителей сгонять будут. Это у них гетто называется. Чудное какое-то слово. — И, помолчав немного, добавила: — Страшное слово...
Володя уже слышал от взрослых, что немцы хотят заключить в гетто всех евреев. Он не мог представить, что Лева Соловейчик, Роман Фишман, с которыми он дружит и почти ежедневно встречается, будут жить там, за колючей проволокой.
— Ребята, давайте посмотрим, что они там делают, — предложил Володя. Ребята согласились и тут же направились на улицу Танковую. Шли группой, прижимаясь друг к другу. Еще бы! Это был их первый выход в город. Немцев по улицам ходило много. Ребята уступали им дорогу, сходя с тротуара на проезжую часть. Володя заметил, что чужаки не обращают никакого внимания на детей.
Вскоре ребята оказались на высокой горе, с которой открывался вид на Танковую. Внизу протянулись ровные ряды проволочных ограждений. На вышках были установлены пулеметы. Чуть левее, возле двухэтажного каменного дома, веселились полураздетые немцы. Они с гоготом обливали друг друга водой, горланили песни. Недалеко от них дымилась походная кухня. Ребята молча, не сговариваясь, направились в сторону площади Свободы.
— Пацаны, стойте! — крикнул кто-то из мальчишек. Они увидели большой лист бумаги, наклеенный на стену дома. Это было «Воззвание к жителям занятых областей». Ребята подошли поближе к стене, стали читать. Почти каждая строка «воззвания» угрожала суровыми карами: за неподчинение германским военным или гражданским властям — расстрел без суда и следствия, за помощь бойцам Красной Армии, попавшим в окружение, — расстрел, за хранение огнестрельного и холодного оружия — расстрел на месте.
Лена чуть слышно прочитала вслух: «В случае невозможности обнаружения виновных германские власти будут вынуждены принять насильственные меры против всего населения. Во избежание расстрела невинных заложников, сжигания домов и других суровых наказаний все население обязано стараться обеспечить спокойствие и порядок...»
Девочка повернулась к ребятам:
— Что же это такое получается? За одного или нескольких виновных должно отвечать все население? Выходит, за любую провинность они могут убить?
Мальчишки молчали. Подавленные, расстроенные, они пошли дальше. Володя, сжимая кулаки, с ненавистью поглядывал на проходящих мимо оккупантов. «Чего они пришли сюда? Что им надо? — думал он. — Нет, я не буду сидеть сложа руки».
Дома он весь вечер думал, как сражаться с врагом: «Вот если бы достать пистолет. Я бы их по одному, гадов, бил!»
А назавтра Володе пришлось быть невольным свидетелем страшного зрелища. Мать иногда ходила на Комаровский рынок, чтобы выменять на одежду или другие домашние вещи какие-нибудь продукты. На этот раз она взяла с собой и сына. Не успели подойти к рынку, как всю близлежащую площадь оцепили солдаты в мундирах мышиного цвета. Резкий визгливый голос, прорывавшийся через невидимый громкоговоритель, предупреждал:
— Ахтунг! Ахтунг! Внимание! Сейчас ви будет немношко посмотреть, как немецкий командование поступайт с теми, кто нас не подчиняется.
Володя увидел, как со стороны улицы Цнянской вели связанных друг с другом людей. Это были две женщины, трое мужчин и маленькая девочка лет шести. По бокам у них, с автоматами наизготовку, в касках, с засученными рукавами, шли конвоиры. Людей подвели к каким-то сооружениям, которых Володя раньше не видел.
— Господи! Так это же виселица! — воскликнула в отчаянии мать и притянула к себе сына. Володя только теперь понял, что затевают фашисты. Он не верил глазам, даже представить себе не мог, что вот сейчас повесят этих людей, эту девочку, которую тоже обвиняют в сопротивлении. Гитлеровцы, не развязывая арестованных, каждого поставили на табуретки, размещенные под виселицей. Девочка стояла ближе всех к Володе, и он видел, что она единственная, у кого руки были свободны. Девочка молчала, недоуменно вертела головкой и вопросительно глядела на толпу, согнанную на площадь. Потом, пытаясь слабенькой ручонкой снять наброшенную на ее шейку грубую веревочную петлю, повернулась к людям, приведенным на казнь.
— Мама! — только и смогла воскликнуть она в предчувствии беды.
И тут же по всей площади разнесся истошный женский крик:
— Доченька-а!!! Люди добрые! Да за что же они губят нас? Мы ни в чем не повинны. Отпустите хотя дитя! Она еще ничего в жизни не видела...
Один из фашистов подошел к табуретке... Мать схватила Володю за плечи, повернула лицом к себе, закрыв ему уши руками, притянула голову к своей груди... Ее губы исступленно шептали: «Не смотри, не смотри!»
Домой они вернулись потрясенные, долго сидели на кухне, не зажигая света.
4
ТАТЬЯНА АНДРЕЕВНА
Прошло только три недели, как началась война, а Татьяне Андреевне Мочаловой казалось, что прошли годы.
Мочалова вся извелась от постоянной тревоги за судьбу мужа. Петр уехал из деревни на свадьбу к двоюродному брату. Свадьба должна была состояться 22 июня, в воскресенье, и вдруг — война.
Первые два дня ушли на то, чтобы побыстрее доставить из пионерского лагеря детей. А затем началось мучительное ожидание. Татьяна дни напролет стояла на краю деревни, глядела до рези в глазах на дорогу, а Петра все не было.
Новости в деревню приходили с большим опозданием, но от красноармейцев, которые спешно проходили через деревню и направлялись на восток, люди знали, что немец наступает. Как-то над проселочной дорогой, тянувшейся от деревни к лесу, появились два самолета с крестами на крыльях. Они низко пролетели над головами людей, идущих с котомками в руках по пыльной дороге, развернулись и хлестнули вниз из пулеметов.
После того как стервятники улетели, местные жители похоронили шестнадцать человек, оставшихся лежать на дороге и в кювете. На четвертый или пятый день войны к Татьяне в дом пришел председатель колхоза. Похудевший, с черным изможденным лицом, он сказал:
— Тебе, Татьяна Андреевна, надо с детьми уходить на восток. Может так случиться, что немцы придут сюда, а у тебя муж — участковый, сама — учительница, и ждать тебе от них добра не надо.
— Я буду ждать мужа, — твердо ответила Таня и привлекла к себе сына. — Должен же он сюда вернуться, а потом уж на фронт идти.
Она нисколько не сомневалась в том, что Петр вернется. Татьяна понимала, что он, конечно, пойдет на фронт, но сначала, хоть на денек, хоть на часок, он обязательно забежит домой, попрощается и скажет, что ей и детям делать, как поступать дальше. Она так и сказала тогда председателю. А тот глухо ответил:
— Гродно, Татьяна Андреевна, далеко, и все может случиться в пути. Тем более, он человек военный, его могли призвать в армию и оттуда. Так что послушай моего совета — и уходи!
Но Татьяна стояла на своем, и председатель ушел.
Молодая женщина надеялась не только на то, что муж вот-вот заглянет домой, но и на то, что немцы не дойдут сюда. «Должна же наша армия где-то их остановить, — думала она, — не будут же им Минск сдавать».
И она ждала. Но проходили дни, а Петра все не было. В деревню дошли слухи, что немцы уже в Минске, но Татьяна не поверила и даже отругала соседку, которая рассказала об этом. По однажды через деревню днем прошла немецкая автоколонна. Машины здесь не остановились и понеслись дальше. Вид чужих людей в серо-зеленой форме убедил Мочалову в том, что немцы уже пришли. Татьяна Андреевна пыталась что-то делать по хозяйству, начала собирать вещи, которые нужно взять с собой, когда вернется Петр и им надо будет уходить, но все у нее валилось из рук.
И вот уже три недели как она ждет мужа.
Татьяна Андреевна теперь не ходила на край села, она целыми днями сидела во дворе. Там ее и застала соседка Марфа Степановна. Оба сына Марфы Степановны находились в Красной Армии, жила она в небольшом старом домишке, рядом с Мочаловыми. Марфа Степановна повздыхала, поохала о судьбе людской, а потом сказала:
— Знаешь, что я хочу тебе сказать, милая?
Сердце Мочаловой затаилось в тревоге: неужели что-нибудь с Петром случилось? И стараясь сохранить спокойствие, села на валявшееся у забора бревно.
— Ко мне домой сегодня приходили два каких-то незнакомых мужика, сказали, что они людей переписывают, якобы к уборке урожая готовятся, да заодно и детьми и учителями интересуются, вроде бы к учебному году школу хотят открыть. Спрашивали, здесь ли ты, где муж твой. Ну, а когда ушли, я в оконце проследила за ними, они твой дом стороной обошли, значит — неспроста приходили. Вот я и решила предупредить тебя.
Татьяна облегченно вздохнула, когда поняла, что не с дурной вестью о Петре пришла соседка, и сначала даже не почувствовала для себя никакой опасности, но потом постепенно до нее стал доходить смысл сказанного.
Так, не вставая с бревна, и просидела до вечера, думала, что ей делать. «Фашисты, конечно, дознаются, кто у меня муж. Ну и что? Скажу, что как ушел накануне войны, так домой и не вернулся. Что они мне сделают? Не будут же они меня от детей забирать, в тюрьму сажать. Если будут заставлять идти в школу работать — не пойду! А там — гляди — и наши вернутся. Не станут же они нас на зиму в оккупации оставлять, или можно будет с деревенскими мужиками связаться, что в лес подались».
Постепенно Татьяна начала успокаиваться, опять вспомнила мужа, молодые годы. Вспомнила, как познакомилась со своим Петром, который демобилизовался в двадцать восьмом году из армии. Как подружились, а в тридцатом поженились.
Глядя на ребят, которые играли возле калитки, вспомнила свое детство. Тяжелым оно было. Отец погиб в первую мировую войну, мать умерла в тяжелом двадцатом году.
Стала жить десятилетняя Таня у бабушки. Все пришлось испытать: и голод и холод. Но росла девочка всем на зависть: веселой, симпатичной, старательной. После семилетки поступила в педучилище. Закончив его, снова вернулась в деревню.
Улыбнулась Татьяна, вспомнив, сколько женихов вокруг нее увивалось, но понравился ей не свой деревенский парень, а Петр. Она знала, что во время службы дрался молодой боец с бандами басмачей, а когда впервые увидела и заглянула в его черные глаза, то поняла, что наступил и ее черед...
Так задумалась мать, что и не заметила, когда подошли к ней дети. А они стали рядом и с тревогой смотрят на нее.
Татьяна поднялась и улыбнулась:
— Ну, что, родненькие, приуныли? Пойдемте, я вас покормлю.
И она, обнимая Ванюшку и Юльку за худенькие плечики, повела их к дому...
5
АЛЕКСЕЙ КУПРЕЙЧИК
С того воскресного дня, когда свадьба не состоялась, прошло немного времени, но все казалось таким далеким, помнилось смутно: слезы родителей, Нади, быстрая езда на попутном грузовике в город, который встретил его уже клубами дыма. Горели жилые дома и здание еще дореволюционной фабрики.
Купрейчик заскочил в общежитие, сменил праздничный костюм на форменный и сразу же направился к месту службы. Управление настраивалось на военный режим работы. Зачитывались приказы, объявлялись распорядок работы и порядок довольствия. В лихорадочной суете прошла ночь, а на утро следующего дня к Алексею прямо в управление прибежала Надя.
Они вышли из здания и сели на скамейку в сквере. Алексей грустно пошутил:
— Странно у нас складывается семейная жизнь: по документам мы с тобой муж и жена, а на самом деле?
Надя густо покраснела, и на глазах у нее неожиданно навернулись слезы.
— Милый, война все откладывает. Я ведь медицинский работник и иду на фронт.
Алексей в растерянности вскочил:
— Как на фронт? А я?
Надя за руку усадила его на скамейку и, уткнувшись лицом в его грудь, громко расплакалась:
— Лешенька, родной, я так была счастлива, я так люблю тебя... Война проклятая разъединяет нас. Но я клянусь тебе, что до конца своей жизни, слышишь, до конца, буду верна тебе...
Больше Надя не смогла говорить. Она громко плакала, обнимая Алексея.
Он как мог уговаривал ее. Когда Надя успокоилась, они договорились, что встретятся на следующий день, когда она в военкомате получит направление. Как сложится его судьба, Алексей пока тоже не знал.
Проводив жену, он пошел в управление. По дороге думал: «Если Надя на фронт, то и мне надо туда немедленно. Приду и сразу же напишу рапорт. Я служил в армии, и теперь мое место там!»
Но война часто поворачивает судьбы людей совсем не так, как они хотели бы сами.
К вечеру большая группа сотрудников милиции, в которую входил и Купрейчик, была срочно направлена на уничтожение немецкого десанта. Этот десант был сброшен с самолетов на лес, который находился недалеко от города. Трое суток сотрудники милиции с помощью красноармейцев прочесывали лес, уничтожали десантников.
В перестрелке Купрейчик был ранен. Алексей обходил стороной густой кустарник, из которого короткими злыми очередями огрызался десантник. Неожиданно впереди, метрах в восьмидесяти, мелькнула фигура еще одного гитлеровца, он явно хотел ускользнуть в глубь леса. Алексей вскинул винтовку и выстрелил, фашист упал. Купрейчик решил обойти отстреливающегося из кустарника автоматчика с тыла. А немец, который только что упал, неожиданно выстрелил. Купрейчик почувствовал сильный толчок в плечо и, заваливаясь на левый бок, упал в траву.
Не веря, что ранен, Алексей отыскивал глазами место, где должен лежать фашист, но туда со всех сторон бросились красноармейцы, и вскоре лейтенант увидел, что они ведут пленного десантника. Только сейчас Алексей посмотрел на свое правое плечо и спереди на гимнастерке увидел темное пятно. «Ранен?» — мелькнула мысль, и голова слегка закружилась, появилось неприятное ощущение тошноты.
Алексей встал, взял винтовку в левую руку и пошел к своим. А навстречу пригибаясь уже бежал лейтенант Острога:
— Что, Купрейчик, ранен?
— Кажется, немножко есть, — виновато улыбнулся Алексей. Он действительно почувствовал себя виновным, что еще не попал на фронт, а уже ранен...
После уничтожения группы десантников командир решил отправить Алексея в город. Но в это время их группа встретилась с пехотным полком. Командир полка, подполковник, обеспокоенный появлением вражеского десанта, взял их группу под свое начало, а раненого приказал поместить в санчасть.
События на фронте развивались быстро. Полк по радио получил команду развернуть свои позиции километрах в тридцати восточнее того места, где он находился. Спецгруппу, в которую входил Купрейчик, командир полка отпустил, а Алексей остался в санчасти. Решили, что он останется в расположении полка до выздоровления, а затем прибудет к месту службы сам.
Но случилось так, что Купрейчик остался в полку. И немалую роль в этом сыграл майор Миронов — начальник разведки. Он узнал, что Алексей оперативный работник, ранее служил в погранвойсках, и убедил командира оставить его в распоряжении майора. И когда рана у Купрейчика затянулась, он получил взамен милицейской формы общевойсковую, с лейтенантскими квадратами на петлицах.
Вскоре полк, после короткой стычки с врагом, снова снялся со своих позиций и начал отходить на восток.
Купрейчик стоял рядом с майором Мироновым. Они оба наблюдали за движением колонн красноармейцев. Миронов мрачно поглядывал на безоблачное голубое небо и уже в который раз ворчал:
— Оторвемся от леса, и налетят, гады, ей-богу, налетят! Докладывал подполковнику, просил, как отца родного, чтобы уходили ночью, так нет же, ссылается на приказ.
Купрейчик, чуть побледневший и осунувшийся за время болезни, спросил:
— Неужели немцы успели за такой короткий срок подтянуть такие силы, что нам драпать надо?
Майор ничего не ответил. Он увидел, как из лесу выехала черная «эмка» командира полка, и тихо сказал:
— Пойдем командира встретим, — и первым двинулся к пыльной проселочной дороге, по которой все шли и шли красноармейцы.
Купрейчик пошел рядом с Мироновым. Они были похожи друг на друга. Оба высокого роста, черноволосые и кареглазые.
Это, очевидно, заметил и командир полка, потому что, выйдя из машины, пошутил, обращаясь к майору:
— Вы, Николай Кузьмич, наверное, специально оставили лейтенанта в полку. Присмотришься к вам обоим: ни дать ни взять, родные братья, даже походка одинаковая! — И спросил у Купрейчика: — Как себя чувствуете?
— Спасибо, товарищ подполковник, нормально.
— Ну что ж, раз нормально, значит к бою готов.
— Так точно, готов.
— Чего-чего, а боев на нас с тобой хватит.
— Пока почти их не было, товарищ подполковник. Если честно сказать, то не пойму, почему мы отступать должны... — Эти слова прозвучали у Купрейчика как-то резко и зло.
Подполковник хмуро, одними уголками губ улыбнулся, посмотрел почему-то вверх, на небо, затем взглянул туда, где недавно стояли у грузовика Миронов и Купрейчик, и только после этого как-то глухо и недовольно ответил:
— А ты этот вопрос задай командующему или в Москву позвони в Наркомат обороны, а у меня, брат, не спрашивай, потому что не знаю.
И не желая больше на эту тему говорить, командир полка обратился к Миронову:
— Разведка ушла вперед по маршруту?
— Так точно, как было приказано.
— Следите, чтобы далеко не отрывались, в любой момент маршрут может быть изменен.
— Меня воздух волнует...
— Меня тоже, — прервал майора командир, — накликаете!
Он повернулся к стоявшему у задней дверки машины начальнику штаба:
— Аким Иванович, проследи, чтобы зенитчики и слухачи не дремали, в любой момент могут налететь.
Миронов спросил:
— Разрешите начинать движение и нам?
— Движение, майор, начинайте когда хотите, но мне информацию по обстановке обеспечьте.
Миронов и Купрейчик, откозыряв, двинулись к своей крытой брезентом полуторке. Только они приблизились к опушке, как послышались крики: «Воздух! Воздух!»
В безоблачном небе из-за леса появились фашистские самолеты. Оглушительно и резко ударили зенитки, которые, как оказалось, были недалеко.
6
ВОЛОДЯ СЛАВИН
В городе обстановка с каждым днем становилась сложнее. Оккупанты чувствовали, что сопротивление становится все более организованным и упорным. Стараясь подавить его, фашисты шли на все: почти ежедневно устраивали облавы, за появление в ночное время без специальных пропусков люди расстреливались на месте. Обыски устраивались уже не в отдельных домах, а в целых кварталах, искали подпольщиков, коммунистов, комсомольцев, даже тех, кто по данным гестапо до войны был передовиком труда.
Фашисты одних расстреливали или вешали сразу же, других, прежде чем убить, долго и изощренно пытали.
Город будто начисто вымер. Но это была только кажущаяся тишина... Почти ежедневно, то в одном, то в другом конце города проводились диверсии.
Не сидел без дела и Михаил Иванович Славин. Он часто уходил из дома, где-то пропадал, бывало, целыми ночами.
Изредка к нему приходили незнакомые люди. Вместе с хозяином дома они закрывались в отдельной комнате, о чем-то говорили.
Но отец по-прежнему был хмур, неразговорчив. Его похудевшее, заросшее щетиной лицо светлело лишь тогда, когда тишину города нарушал очередной взрыв.
Со слов соседей Володя знал, что подпольщики вывели из строя подстанцию, поджигали поезда на запасных путях. Вооруженные до зубов фашисты осмеливались ходить по улицам только группами, особенно ночью. Многие из них бесследно пропадали даже днем.
Однажды вечером, когда Володя уже ложился спать, отец привел незнакомого мужчину и, обращаясь к матери, сказал:
— Анастасия! Посмотри за улицей да заодно и Бориса Плоткина встретишь. Скажи, пусть заходит к нам.
Мать накинула старый отцовский пиджак, вышла во двор. Михаил Иванович заглянул в Володину комнату, громко спросил:
— Вова, спишь?
Сын не ответил. Он притворился спящим, чтобы услышать, о чем будут говорить мужчины. Вскоре пришел Плоткин. Володя знал, что он до войны вместе с отцом работал в типографии.
Михаил Иванович пригласил гостей в спальню. Володя через тонкую стенку хорошо слышал их беседу. Незнакомый мужчина, обращаясь к отцу Владимира и Плоткину, сказал:
— По решению руководства подполья вам, товарищи, необходимо устроиться на работу в типографию.
— На какую работу? — возмутился отец. — Мы здоровые люди и будем бить фашистов.
— Не горячитесь, Михаил Иванович! Нам нужно организовать регулярный выпуск газет и листовок. Это не менее грозное оружие в борьбе с оккупантами. Так что никаких возражений. Идите и работайте. Задания будете получать от меня. А сейчас я пошел. Скоро наступит комендантский час.
— А кто уничтожит предателя? — спросил отец.
— Придется вам это задание выполнить, — ответил гость.
Володя слышал, как мужчины вышли в кухню, а затем — в коридор. Минут через пять отец и мать вернулись домой. Ох, как хотелось Володе в этот момент вскочить, подбежать к отцу, сказать, что он тоже будет бить фашистов. Но, немного подумав, он решил иначе: «Сейчас соваться к батьке нельзя. Узнает, что слышал разговор, может по шее надавать...»
На следующее утро Володя с соседскими мальчишками провел против немцев первую «боевую» операцию. На заброшенной стройке нашелся карбит. Принесли пустые бутылки, заполнили водой, вырезали деревянные пробки. В бутылки с водой засыпали карбит и обернули их старыми тряпками. Это для того, чтобы они не разбились, когда их надо будет бросать. После этого мальчишки притаились за забором, благо уже наступили вечерние сумерки.
Вскоре по улицам медленно начала двигаться колонна тяжелых грузовиков. Ребята прочно закупорили бутылки, и в кузовы полетели самодельные «заряды».
Отбежав в дальний угол осеннего сада, мальчишки остановились под старой грушей, весело переговаривались и смеялись: «Вот будет переполох, когда наши „гранаты“ начнут рваться!» Ребята, конечно, понимали, что существенного вреда их «гостинцы» немцам не причинят. Но хлопот непременно зададут.
Ночью Володя проснулся от шума. Это пришел отец. Он был в хорошем настроении. Все обступили его. Он обнял мать, сына, дочку:
— Нет, не быть им здесь хозяевами! Не будет гадам покоя ни днем ни ночью!
— Папа, что случилось?
Отец хитро улыбнулся:
— Это длинная сказка, сынок. Как-нибудь потом расскажу.
Только позже Володя узнал, что не избежал сурового возмездия предатель, его покарали патриоты-подпольщики, среди них был и отец Володи.
Предателя выслеживали целую неделю. Он почти не появлялся на улице один. Словно чувствуя опасность и спасая свою шкуру, на работу он ходил в окружении трех-четырех полицейских или немецких солдат. Многих подпольщиков он хорошо знал в лицо, и немцы словно ищейку водили его по улицам, базару, нередко сажали его утром на заводской проходной, где он, ощупывая глазами каждого проходящего мимо рабочего, отыскивал патриотов. По указке предателя фашисты схватили уже четырнадцать человек, среди них девять были активными подпольщиками. Патриоты понимали: чем дольше на свободе будет находиться предатель, тем больше погибнет их товарищей. Поэтому торопились обезвредить иуду.
Жил предатель один, на втором этаже небольшого двухэтажного дома. Соседями его были семьи четырех полицаев. Рядом стоял большой одноэтажный дом, где поселился немецкий офицер. Дом охранялся.
Долго советовались между собой подпольщики, прежде чем придумали смелый и дерзкий план.
Под вечер у дома, где жили полицаи, остановились две подводы с дровами. Шестеро мужчин начали не торопясь носить дрова в сараи. Полицаев в это время дома не было. Открыли сараи и указывали грузчикам, куда сложить дрова, их жены.
Так получилось, что только сарай одного предателя остался без дров. Посоветовавшись, «грузчики» решили ждать хозяина. Они сели прямо у ворот на виду у немецких часовых и стали есть. Достали несколько бутылок самогона и, громко переговариваясь между собой, жестами приглашая немцев присоединиться, распили их. Часовые, конечно, не могли отлучиться с поста и понимающе улыбались.
Вскоре появились и хозяева. Они были довольны, что не забыли о них в управе и прислали дрова. «Грузчики» попросили предателя открыть свой сарай и начали носить туда дрова. Предатель стоял у самых дверей сарая. Уже вечерело, и инстинкт самосохранения подсказывал ему, что до наступления темноты работа должна быть окончена.
«Грузчики» старались вовсю, чуть не бегом сновали по двору, таская дрова. Улучив момент, когда предатель не был виден полицейским и их женам, один из «грузчиков» опустил ему на голову березовое полено, и тот беззвучно сел на землю. Прошло минут десять, и из двора толпой вышли «грузчики». Своих двух товарищей они тащили под руки. Часовые понимали, что это самогон оказался для этих двух слишком крепким, и весело наблюдали, как их укладывали на подводы.
Устроив «пьяных», «грузчики» уселись сами и, распевая песни, поехали по улице.
И только утром следующего дня немцы нашли мертвым своего слугу.
7
СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ МОЧАЛОВ
Командир роты старший лейтенант Мочалов устало брел по глухой лесной дороге. Почти целую неделю лил дождь. А сегодня с утра начал идти снег. Воздух стал еще более холодным и влажным. Земля была вязкой и разбухшей. Но люди шли, стараясь не обращать внимания ни на холод, ни на снег, ни на скользкую мокрую дорогу. Они отступали и торопились вырваться из готового вот-вот сомкнуться вражеского кольца.
Уже в который раз Мочалов и его новые товарищи, с начала войны вот так, как и сейчас, выходят из окружения. Было мучительно думать о том, что враг топчет родную землю, а они, советские воины, вынуждены прятаться и отступать.
— Когда же это все кончится? Когда мы в конце концов выйдем к своим? — нервно и зло спросил шагавший рядом лейтенант.
Но Мочалов в ответ только взглянул на него, а сам думал, что сколько вот таких разрозненных батальонов, рот, взводов и маленьких групп красноармейцев и командиров глухими тропами отходят на восток с надеждой, что где-то впереди наконец появится четкая линия фронта, где будешь видеть врага только перед собой и сражаться с ним.
Не менее мучительной и тревожной была дума о жене и детях. «Как они там? Что думает обо мне Таня?»
В этот момент к Мачалову подошел боец в рваной плащ-палатке:
— Товарищ старший лейтенант, вас майор Гридин вызывает.
Мочалов вслед за бойцом ускорил шаг, обгоняя устало и тяжело идущих людей.
Петр снова вспомнил, как двадцать второго июня быстро шел по пыльной дороге. Было жарко. В голове стучала только одна мысль: «Война, война, война!» Машины, которые проносились мимо, не останавливались. После такого страшного сообщения никому не было дела до одиноко идущего человека. Пришла большая беда, но Петр не растерялся.
За те несколько часов, что прошли после того, как он ушел из дома двоюродного брата, Мочалов обдумал свои действия. Он решил поскорее добраться домой, проститься с семьей, а потом пойти в военкомат и потребовать, чтобы его немедленно направили в действующую армию. Кому, как не ему, бывшему красноармейцу, имевшему большой опыт борьбы с басмачами, идти на фронт?
До наступления темноты он во что бы то ни стало хотел добраться до города. Там коллеги помогут сесть на поезд, идущий до Минска, и уже завтра он будет у себя в деревне.
По пути в небольшом поселке Мочалов спросил у стариков, как побыстрее добраться до города. Ему посоветовали прямо за поселком повернуть налево и через лес выйти к большой дороге, которая ведет к Гродно. По ней проходит много машин, и на какой-нибудь можно будет доехать до города.
Петр миновал последний дом, свернул на узенькую дорогу и направился к большаку. И действительно менее чем через час он оказался на шоссейной дороге. Здесь ему повезло. Не прошло и десяти минут, как около него остановился грузовик. В кабине сидели двое, и водитель махнул на кузов — садись.
Петр Петрович легко перемахнул через борт. Заурчал мотор, и машина тронулась. Мочалов пробрался мимо каких-то деревянных ящиков к кабине. Взглянул на часы — семнадцать тридцать. Машина шла быстро, и Мочалов прикинул: «Километров тридцать осталось, минут через тридцать пять — сорок буду в городе. Если все будет хорошо, то успею к поезду, который отходит в двадцать сорок».
Но в этот момент грузовик начал догонять длинную колонну автомашин легковых и грузовых. Они тянулись вереницей.
Скорость упала, через некоторое время Мочалов обернулся и увидел, что сзади к их машине уже пристроились десятки грузовиков и легковушек.
«Да, война уже чувствуется, хотя по-настоящему местное население может о ней и не узнать: фашисты будут отброшены и война пойдет на их территории».
Мочалову надоело стоять, и он провел рукой по дощатому верху ящика — не грязно ли — и осторожно присел на него.
Ветер перестал бить в лицо. Петр Петрович от нечего делать попытался посмотреть через заднее стекло в кабину, но разглядеть приборы было невозможно, так как в кабине было гораздо темнее, чем в кузове. Солнце стояло еще высоко, одаривая землю щедрым летним теплом и светом. Неожиданно Мочалов услышал какой-то странный звук. Он сливался с ровным натужным гулом мотора и становился все сильнее. Вдруг по машине одна за другой пронеслись какие-то тени и заскользили вперед по дороге, по машинам... Мочалов поднял вверх голову и увидел казавшиеся черными самолеты. О том, что они немецкие, старший лейтенант даже и не подумал. Его удивило, что слишком низко они летели над машинами. В этот момент где-то впереди несколько раз подряд сильно рвануло. Мочалов вскочил на ноги и поверх кабины увидел огромные черные столбы дыма и огня. Машина резко затормозила и стала.
Мочалов снова посмотрел на проносившиеся один за другим самолеты. Теперь он разглядел на них черные, в белой обводке, на желтоватых крыльях кресты: «Черт возьми, так это же немецкие! Откуда они взялись?»
Он застыл в каком-то оцепенении. Впереди и сзади послышались мощные взрывы, машину так сильно тряхнуло, что она развернулась и встала поперек дороги. Мочалов оглянулся и увидел, что задний грузовик почти полностью разбит и горит. Страха у Петра не было, и он продолжал следить за происходящим. На миг гул прекратился, но вот он опять усилился, и самолеты, развернувшись, снова начали «утюжить» огромную колонну.
Наконец до его сознания дошло, что надо спасаться. Он соскочил с кузова и заглянул в кабину. Там — никого. «Сбежали, черти, хоть бы предупредили!» — подумал Мочалов и бросился через кювет к видневшемуся метрах в ста от дороги лесу. Только теперь он увидел, что по полю к лесу бегут люди, а низко над землей проносятся самолеты, поливая их огнем из пулеметов. Пригибаясь, Мочалов еще быстрее помчался к спасительному лесу. Ворвался в кустарники и заставил себя оглянуться. На дороге творилось что-то страшное. Там стоял густой черный дым. Каждое мгновение взлетали новые фонтаны взрывов и пламени. Рядом с Мочаловым упал какой-то мужчина, и Петр крикнул ему:
— Надо дальше в лес уходить, а то здесь нас накроют! — Но голоса своего не услышал. То ли он пропал, то ли утонул в грохоте взрывов, реве самолетов. Мужчина продолжал лежать. Мочалов наклонился и потянул его за руку. Но тот закрыл уши ладонями, еще больше уткнулся лицом в траву. Петр бегло осмотрел его спину, голову, повреждений не заметил.
«Испугался», — догадался старший лейтенант и силой заставил мужчину подняться на ноги и потащил его за собой в глубь леса. Они бежали долго, пока не выбились из сил и не прекратился над головой противный вой самолетов...
Когда дыхание восстановилось, Мочалов предложил:
— Пошли. Стоять нельзя. — И первый двинулся, как ему показалось, параллельно дороге. Шли долго и только перед самым наступлением темноты наткнулись на небольшую деревеньку. У местных жителей выяснили, где они находятся. Оказалось, что сильно отклонились в сторону и теперь до города было гораздо дальше, чем от дороги, где они попали под налет немецкой авиации.
Высокий старик, устало облокотившись на плетень, рассказал, что в сторону Гродно на протяжении дня все время летали «германские» самолеты.
Мочалов подумал: «Значит, город бомбили и, конечно, в первую очередь железнодорожный вокзал, движение по железной дороге наверняка нарушено. Если я сейчас пойду туда, то попаду не раньше утра, а там опять налетят, так и уехать не удастся».
Чем больше размышлял Мочалов, тем больше склонялся к мысли, что нужно ехать попутным транспортом не в Гродно, а в Минск.
— Дедушка, далеко ли отсюда дорога на Минск?
— На Минск? Вы когда хотите идти?
— Как когда? — не понял Петр.
— Сейчас или переночуете?
— А это что, важно?
— Можно лесом прямиком, это километров пять будет, но в темноте вы с пути собьетесь. А можно по нашей деревенской шоссейке вокруг леса, но это в два раза дальше. Поэтому и спрашиваю, когда пойдете — сейчас или переночуете.
Нет, не мог Мочалов заставить себя остаться на ночлег и ждать до утра.
— Я останусь ночевать здесь, — заявил попутчик Мочалова. — Мне в Минск же не надо, а утром двинусь домой.
«Еще не совсем стемнело, — думал Мочалов, — и если до шоссе километров пять, то быстрым шагом минут за сорок дойду. Зато впереди целая ночь, если найду попутную машину, то ехать будет сподручнее, самолеты не налетят. Эх, была ни была!»
И он сказал:
— Пойду через лес, покажите, где дорога.
Мочалов задумался и шел по скользкой дороге за бойцом автоматически, не видя, куда они двигаются. Из воспоминаний его вывел голос бойца:
— Вам сюда, товарищ старший лейтенант. Вон, видите под деревом командиры стоят? Там и майор Гридин.
И он, откозыряв, направился чуть левее, к группе солдат, которые дымили цигарками. «Связные», — подумал Мочалов и направился к офицерам. Пройдя метров двадцать, он увидел Гридина. Майор был маленького роста, коротконогий, с заметным брюшком. Он внимательно рассматривал карту, которую положил на колено согнутой ноги, упершейся в поваленную березу.
Мочалов поднес руку к козырьку и доложил:
— Товарищ майор, старший лейтенант Мочалов по вашему приказанию прибыл!
Майор рассеянно кивнул головой и молча продолжал смотреть на карту. Вдруг он оторвался от карты, как-то внимательно и даже удивленно посмотрел в глаза Мочалову и перевел взгляд на офицеров:
— Хоть один не забыл, что он служит в армии, а то подошли некоторые и голос стыдятся подать, как на вечеринку пришли. — И тут же майор резко сменил тему: — Я пригласил вас, чтобы посоветоваться: идти ли дальше, или, пока еще не совсем стемнело, сделать остановку, чтобы люди успели подготовиться к ночлегу.
— А где мы находимся? — спросил пожилой капитан и подошел к майору, чтобы заглянуть в карту. За ним потянулись и другие командиры. Получалось, что они находились почти в центре большого лесного массива. Решение было единодушным: остаться на ночлег здесь. Гридин осторожно сложил, а затем спрятал в планшетку карту и приказал:
— Тогда объявляйте остановку. Вы, товарищ капитан, оставьте охранение. Остальным — быстро за работу.
Колонна остановилась, и вскоре в лесу послышались удары топоров. Несмотря на усталость люди действовали быстро и сноровисто. Буквально на глазах появились шалаши, сооруженные из жердей, тонких стволов деревьев и ветвей, кое-где раскинулись палатки, забренчали котелки, вспыхнули костры. Гридин и шесть командиров, в том числе и Мочалов, разместились в большой штабной палатке. Наскоро перекусив, легли спать. Гридин предупредил, что их поднимут в пять часов, проведут совещание, а в шесть сыграют подъем всем бойцам.
Мочалов лежал на толстом слое ветвей, уткнувшись в шинель. Ныли натруженные ноги, болело все тело, а мысли снова вернули его к первому дню войны.
Может, и к лучшему, что все сложилось именно так. Мочалов вспомнил, как он, войдя в лес, увидел, что сумерки сгущаются, и побежал. Бежал он долго, и когда решил, что большая часть пути уже позади, перед ним как из-под земли выросли две солдатские фигуры с винтовками наперевес:
— Стой! Руки вверх!
Мочалов еле остановился, чуть не упершись грудью в дуло винтовки. Но руки поднимать не стал, так как никогда этого не делал, и даже в такой неожиданной обстановке постеснялся поднять их.
— Я свой, сотрудник милиции. Тороплюсь к шоссе, — только и сказал он, прерывисто дыша.
— Смотри ты, — удивленно проговорил один из красноармейцев, обходя Мочалова справа и останавливаясь за его спиной, — второго милиционера сегодня в штаб будем доставлять. — И приказал, подталкивая Мочалова в спину: — Марш вперед и не дури! В штабе разберутся.
В эту минуту Мочалов даже и не подозревал, что его жизнь на волоске. Он не знал еще, что немало фашистских лазутчиков, диверсантов и шпионов накануне войны были заброшены на территорию Белоруссии. Почти все они были переодеты в форму командиров, бойцов Красной Армии и работников милиции. За несколько часов до задержания Мочалова красноармейцы, которые вели его в штаб, схватили вражеского лазутчика, переодетого в форму капитана милиции. И можно было представить, как отнесется командир батальона майор Гридин к бежавшему по лесу человеку в гражданской одежде с удостоверением старшего лейтенанта милиции, чье место службы находилось за сотни километров отсюда. Но в этот момент Мочалов, идя под конвоем в штаб, подумал лишь только о том, что, может быть, в части ему помогут добраться до Минска.
Майор Гридин встретил Мочалова откровенно враждебно. Посмотрел удостоверение, небрежно бросил его на стол и приказал обыскать доставленного.
Вскоре на столе рядом с удостоверением Мочалова появились расческа, небольшая сумма денег, имевшаяся у старшего лейтенанта, носовой платок и использованный билет на поезд.
Майор осмотрел расческу и зло бросил:
— Ишь ты, гад, даже нашей расческой обзавелся.
Мочалов побледнел:
— Оскорблять себя я никому не позволю, даже старшему по званию!
— Что, своих позовешь?
— Каких своих? — не понял Мочалов.
— Ну как каких, — усмехнулся Гридин, — тех, кто так же, как и ты, пришел на нашу землю грабить и убивать.
— Так вы что, считаете, что я шпион? — еще больше бледнея, спросил Мочалов. Только сейчас до его сознания стал доходить смысл слов красноармейцев, задержавших его, и их командира. А тот резко сказал:
— Ладно выкобеливаться! Надеюсь, объяснять не стоит, что с вами няньчиться в военное время не будем. Поэтому предлагаю немедленно рассказывать правду. Меня интересует: кто вы, где и каким образом пересекли границу? Ваши цели и задачи?
— Товарищ майор, — как-то спокойно и даже устало заговорил Мочалов, — давайте разберемся по порядку. Рассудите сами, если я враг, то какой смысл мне ходить в гражданской одежде, ведь в расположении любой воинской части на меня обратят внимание. Запросите Минск, там наш отдел кадров. И вам сразу же скажут, кто я.
Затем Мочалов рассказал майору, как он оказался в этих местах.
Гридин пригласил начальника штаба и сказал ему что-то вполголоса... Капитан предложил Мочалову следовать за ним. Они зашли в его палатку. Оказалось, что начальник штаба неплохо знал Минск, так как раньше служил там. И сейчас он подверг Мочалова настоящему экзамену по знанию города. Ответами остался доволен, но приказал держать Мочалова до утра под стражей. При этом извиняющимся голосом сказал:
— Потерпите, товарищ старший лейтенант, до утра. Сами понимаете, время военное и словам нельзя верить.
А на следующий день батальон был поднят по тревоге и направился к западной границе. Задержанного Мочалова было решено сдать в первое же отделение милиции.
Под вечер батальон остановился на привал. Начальник штаба собрал всех командиров, чтобы обсудить дальнейший маршрут движения батальона. В это время неожиданно налетели фашистские самолеты. Первые же бомбы упали возле того места, где было совещание. Погибли начальник штаба, все командиры рот, несколько других командиров.
Командира батальона спасло лишь то, что он с утра поехал в рядом расположенное село, чтобы связаться по проводной связи с командованием полка. Но телефон молчал. Телефонистка, молодая девушка, со слезами на глазах пояснила, что связь прервалась двадцать первого июня вечером.
— Выяснили, в чем дело? — спросил Гридин.
— Кто-то столбы поспиливал и провода порубил.
«Диверсанты действуют, — понял Гридин, — надо будет внимательно разобраться с этим милиционером».
Когда он подъезжал на мотоцикле к тому месту, где расположился на отдых батальон, то увидел в небе больше десятка самолетов. И тут же у него на глазах вспыхнула красная сигнальная ракета, которая была выстрелена кем-то из леса, недалеко от стоянки батальона, и, описав дугу, упала там, где по предположению майора сейчас находилось управление батальоном. «Приеду и взгрею как следует шутников, — подумал Гридин. — Нашли время развлекаться».
Но тут же начался налет. А когда Гридин добрался к своим и увидел, что натворили немецкие самолеты, то о ракете забыл. Картина была страшной. Смерть начальника штаба, многих командиров и бойцов, уничтоженная техника, которой и так еще не полностью сформированный батальон был укомплектован только наполовину, потрясли майора. Он бледный стоял у опушки леса и растерянно смотрел на то, что осталось от батальона.
Подошел Мочалов. Его охранника убило осколком бомбы, а ему удалось укрыться в глубокой воронке, где он, уткнувшись лицом в еще не остывшую землю, пролежал до конца бомбардировки.
Петр обратился к Гридину:
— Товарищ майор, я видел, как с чердака вон того дома, видите, — он самый ближний к нам — ракета взвилась. И сразу же бомбежка началась. Уверен, что кто-то указал самолетам цель.
Гридин вспомнил ту ракету, посмотрел недоверчиво на Мочалова, но, очевидно, начальник штаба успел уже доложить ему, что, по его мнению, Мочалов никакой не диверсант, потому что махнул рукой и приказал:
— Возьмите красноармейцев и проверьте эту деревушку. — Майор повернулся к стоявшему метрах в трех от него лейтенанту: — Лейтенант Вороненко, дайте старшему лейтенанту трех бойцов и два мотоцикла.
Через несколько минут мотоциклы лихо подкатили к дому, на который указывал Мочалов. Петр первым заскочил в дом. В большой комнате сидела старушка и смотрела на вошедших.
— Здравствуйте, — сказал Мочалов и, не ожидая, пока старушка ответит, спросил: — Бабушка, у вас в доме кто-нибудь из посторонних есть?
Старушка довольно быстро и ясно ответила:
— Сейчас уже никого нет, а вот когда тут самолеты летали, то был один солдатик, но он ушел.
— А что за солдатик?
— А кто знает? Приехал он на мотоцикле еще в обед, покормила я его, и остался он отдохнуть перед дальней дорогой.
— А где он во время бомбежки был?
— Чего-чего? — не поняла старуха.
— Ну, когда самолеты налетели и бомбы начали бросать?
— А, — догадалась старушка, — я не знаю, потому что он мне сказал в склеп сховаться, так как скоро стрелять начнут. Ну вот я и сховалась, а он в доме или во дворе оставался, я даже не видела.
— Когда он уехал?
— Как улетели самолеты, я вышла из склепа, смотрю, а он с мотоциклеткой возится, никак завести мотор не может. Так и не завел. Руками и потолкал к лесу.
— А в какую сторону?
— А вот по этой дорожке, — и старушка рукой показала через окно, в какую сторону ушел ее недавний гость.
Мочалов быстро вышел на улицу, сел на заднее сиденье мотоцикла и показал водителю рукой направление. Вскоре они углубились в лес. Дорога была ровной, и ехали они довольно быстро.
Километра через полтора, за поворотом, они увидели человека, возившегося у мотоцикла. Подъехали и стали с двух сторон. Это был лейтенант Красной Армии с черными петлицами инженерных войск. Очевидно, он так увлекся запуском двигателя, что даже не услышал шума приближающихся мотоциклов. Теперь он стоял выпрямившись и смотрел на подъехавших людей. Лицо его оставалось спокойным, но глаза... глаза его сказали Мочалову все. Бегающие, беспокойные, с затаенным чувством страха — такие глаза старший лейтенант видел у преступников. Спокойно потребовал документы. Лейтенант полез в карман и в этот момент неожиданно сильно толкнул Мочалова в грудь и бросился к кустам. Но красноармейцы были начеку. Один из них по-борцовски бросился лейтенанту в ноги, и тот упал. На нем сразу же оказалось двое красноармейцев. Связали руки и посадили в коляску одного из мотоциклов. Вскоре прибыли в расположение батальона, а через полчаса стало ясно, что лейтенант — переодетый диверсант. При нем обнаружили, кроме оружия, ракетницу и запас ракет.
После этого случая майор Гридин окончательно поверил Мочалову. Долго расспрашивал его, где служил до милиции, а затем неожиданно предложил:
— Давай, старший лейтенант, принимай роту. Включим тебя в список личного состава, ну а все другие документы оформим позже. — Увидев на лице Мочалова смущение, сказал: — Война, Мочалов, война! Посмотри, как она меняет наши планы. — И рукой показал вокруг себя. Красноармейцы относили убитых к опушке, недалеко от которой копали братскую могилу, боевая техника превратилась в груду искареженного металла, была истерзана взрывами земля. Подумал-подумал Мочалов — и согласился. Решил, что с ближайшего почтового отделения пошлет домой письмо и все объяснит.
Принял роту. Правда, после того налета и других боев, в которых участвовал батальон, она по численности вскоре стала равняться взводу. Но в то время остатки армий, многих корпусов, дивизий и полков, словно ручейки, стремившиеся к реке, отбиваясь от превосходящих сил противника, с тяжелыми боями прорывались на восток, чтобы там снова стать полноправными боевыми единицами и бить врага.
Мочалов беспокойно заворочался на своей лесной постели. Нужно спать. Завтра снова изнуряющий марш, и силы надо беречь. Закрыл глаза и приказал себе: «Спать! Спать! Спать!»
8
ВЛАДИМИР СЛАВИН
Жестокая, снежная, морозная выдалась первая военная зима. Жутко было в городе. Ветер раскачивал на столбах трупы повешенных. Продуктов почти не оставалось. Каждая семья жила в страхе, что вот-вот в дом ворвутся незваные гости. Многих людей подстерегал насильственный угон на каторжные работы в Германию.
Чем больше осмысливал Володя происходящие события, чем внимательней присматривался к людям, тем сильнее охватывало его желание бороться против ненавистных оккупантов. Он только искал удобный случай, чтобы вызвать отца на серьезный разговор. Именно в таком разговоре он теперь нуждался как никогда. «Надо убедить батю, — рассуждал Володя, — что детство мое кончилось. Сейчас наступило суровое время, и каждый наш человек что-то должен делать для Родины. Разве нельзя мне доверить какое-то дело?»
Но вот случай представился, и, надо сказать, совершенно неожиданно. Был морозный вечер. Мать собрала кое-каких дровишек, попробовала растопить голландку. Спохватилась — нет спичек.
— Сынок! Поищи в отцовском пальто.
Володя вышел в прихожую. Там висел добротный кожаный реглан, которым Михаил Иванович очень гордился: незадолго до войны эту вещь в торжественной обстановке вручили ему за отличную работу в типографии. Владимир сунул руку в карман кожанки — там какая-то бумага. Достал ее вместе с коробкой спичек, развернул — листовка. Отдал матери спички, а сам ушел в другую комнату читать. В листовке сообщалось о поражении вражеских войск под Москвой. «Так вот почему весело отцу! Дали наши жару фашистам», — промелькнуло в мыслях Владимира.
О том, что отец причастен к выпуску листовки, Владимир нисколько не сомневался: отпечатана типографским способом. Прочитанное так взволновало парня, что ему захотелось хоть как-нибудь досадить фашистам. Но что он мог предпринять? Ведь, если говорить откровенно, ему даже потрогать настоящее оружие не приходилось. Рогатка, разумеется, не в счет. Однако именно о ней почему-то вспомнил в этот момент Владимир.
Он пошел в свою комнату. В старом картонном ящике под разными безделушками лежали рогатки, «боеприпасы», то есть, тщательно подобранные камешки, примерно одного калибра. Все было припрятано подальше от родительских глаз.
Взяв рогатку и десятка два камешков, Володя выскочил на улицу. Свирепствовал мороз. Легкое осеннее пальтишко, как говорят «на рыбьем меху», не спасало Володю от холода. Согревала одна-единственная мысль: вот-вот он устроит немчуре «развеселую потеху».
Трудно судить, что преобладало в столь легкомысленной затее — беспечность или простодушие, наивность или просто мальчишеское озорство. Скорее всего все вместе взятое. Володя решил добраться до двух больших каменных домов по Логойскому тракту, где теперь обосновались «новые хозяева». В это позднее время можно было незаметно пробраться к намеченной цели.
Володя тенью проскальзывал через проходные дворы, проваливаясь по пояс в сугробы, преодолевая развалины, стрелой пролетал через пустынные улицы. Наконец достиг цели. Окна домов, обнесенных рядами колючей проволоки, тщательно затемнялись. Строго соблюдалась светомаскировка. Прохаживались часовые.
Володя забрался в полуразваленную коробку бывшего административного здания. По остаткам лестницы поднялся повыше — к чуть видневшемуся в стене провалу. Отсюда просматривался один из нужных домов. Достал рогатку и камешек, натянул тугую резину, прицелился по первому окну на уровне второго этажа и пальнул. Однако звон стекла не послышался. Будь это днем, Володя наверняка пустил бы камень точно в цель. А сейчас, ночью, он мог полагаться только на чутье и опыт стрелка. Что-что, а уж рогатка в его руках когда-то действовала безотказно. Он снова старательно прицелился, беря чуть выше окна. Зазвенело стекло. Володя тут же открыл «огонь» по второму, третьему, четвертому окнам. В доме послышались крики, началась беготня. Стали беспорядочно стрелять из окон второго этажа. На улицу выскочили несколько полураздетых фашистов. Володя в этот момент скатился вниз по лестнице, бегом бросился к разрушенным корпусам политехнического института.
Домой «налетчик» добрался только где-то за полночь. А там тоже переполох: никто глаз не сомкнул, мать в слезах. Отец строго спросил:
— Ты где пропадал, стервец?
Володя смело посмотрел ему в глаза и твердо сказал:
— Папа, я хочу тебе помогать.
— Как помогать? В чем? — удивился Михаил Иванович.
Как-то сразу повзрослевший сын дотронулся до руки отца:
— Не надо, папа. Не сердись. Я ведь не маленький. Все хорошо вижу и понимаю. Ты сражаешься с фашистами. Возьми и меня.
Громко всхлипнула мать. Немного растерянный отец повел сына в другую комнату.
— Потерпи, сынок, наступит и твой черед. Найдется и для тебя дело. А пока этого не говори никому, даже друзьям.
— Не волнуйся. Не подведу... Только дай мне работу.
Долго в ту ночь на равных, как и положено взрослым людям, говорили между собой отец и сын...
9
ТАТЬЯНА АНДРЕЕВНА
Татьяна поправила лучину, которая тускло освещала небольшую комнату с закопченным у печи дощатым потолком, и, осторожно ступая, словно боясь разбудить спавших за цветной занавеской на широкой деревянной кровати детей, вернулась на прежнее место — скрипучий старый топчан. Задумавшись смотрела на спицы и клубок ниток. Затем взяла в руки спицы, но вязать не стала, продолжая сидеть и слушать, как за окном завывает вьюга.
Уже прошло более полгода, как она живет в постоянном томительном ожидании. Она верила, что муж жив и воюет на фронте, понимала, что оттуда невозможно дать весточку о себе. Но сердце не хотело мириться с этой неизвестностью.
Теперь ей казались наивными мысли о том, что немцы ничего ей плохого не сделают, что она может быть за себя и детей спокойной. Все эти надежды были сразу же перечеркнуты, когда осенью немцы схватили одиннадцать жителей их деревни и прямо на окраине расстреляли. Эта бессмысленная и зверская расправа над ни в чем не повинными людьми потрясла всех, а учительница Татьяна Андреевна Мочалова навсегда отбросила мысль, что немцам не до нее. С тех пор в ее жизнь вошли постоянная тревога, страх за детей и за себя.
Довоенная жизнь теперь казалась такой спокойной и счастливой, что Татьяна только тогда и отдыхала душой, когда вспоминала ее.
Вот и теперь вспомнилось, как оканчивала педагогическое училище и попросилась, чтобы ее направили работать в родную деревню. Училась в училище Таня хорошо, и ей советовали поступать в институт. Татьяна Андреевна чуть улыбнулась, вспомнив, как ее позвала к себе секретарь училища, уже немолодая, но тщательно следившая за своей внешностью женщина.
Когда она узнала, что у Тани, кроме бабушки, никого нет, стала уговаривать ее не ехать в деревню. «Посмотрите на себя, — говорила она в доверительной беседе, — вы же красавица! С вашей внешностью и способностями можно достичь многого...»
Но Татьяна привыкла к своей деревне, к людям, чувствовала себя обязанной перед колхозниками, чьи дети нуждались в образовании. Настояла на своем, и вот она дома. Жить стала у бабушки. Школа находилась в другой деревне, и каждый день приходилось ходить туда за два километра. Но такое расстояние для молодой девушки ничего не значило. Прошло два года. Татьяна работала с наслаждением. Дети учились охотно, ловили каждое ее слово. Свою учительницу они очень любили и, бывало, целой гурьбой провожали до самого дома.
Нельзя сказать, что Таня жила только одной школой, ее заботами и потребностями. Она видела, с каким интересом посматривали на нее местные ребята, но вида не подавала: как-никак — учительница и должна вести себя строго и степенно. Ей было приятно чувствовать внимание к себе не только молодых, но и пожилых людей, которые любили и уважали ее.
Потом появился Петр, и она сразу поняла, что это со судьба.
Татьяна Андреевна грустно улыбнулась, вспомнив свою свадьбу. И у нее, и у Петра заработанных денег еле хватало на то, чтобы сводить концы с концами, но они не хотели обращаться за помощью. И поэтому решили регистрировать брак в Минске, сказав знакомым, что свадьбу будут играть в городе, у матери Петра.
У Петра действительно жила в Минске мать. Татьяна Андреевна вспомнила, как она и Петр сразу же после загса пришли к ней. Свекровь плакала, что она ничем не может помочь молодым. Она накормила Таню и Петра картофельным пюре, а с собой дала два кусочка хлеба с маслом. Они съели эти бутерброды в сквере, недалеко от железнодорожного вокзала, и поехали к себе в деревню.
Скоро райком партии направил Петра на работу в милицию, и они переехали в небольшой поселок, где им выделили небольшую комнатушку. Но Таня не бросала работу в школе. Правда, теперь ее путь до места работы увеличился в три раза.
Сначала Петр переехал один, добыл кое-какую мебель, утварь, а затем приехала к нему Таня.
Прожили они в поселке меньше года. Петр стал работать участковым уполномоченным, и они построили дом в деревне, где жила Танина бабушка. Все у них складывалось хорошо. Жили душа в душу. Росли дети. Дочь Юля пошла в мать. Такие же огромные голубые глаза, светлое чистое лицо и длинные русые волосы. Сын был похож на отца. Крупные черты лица, спокойный, рассудительный голос, настойчивость и уверенность в себе. Даже в детских играх проявлялись эти черты. Он всегда казался старше своих лет.
В тридцать девятом году умерла бабушка. Ее похоронили здесь же, на краю деревни, на маленьком заросшем кладбище, где лежали и родители Тани.
Петру не раз предлагали работу в райцентре, но он так привязался к этому краю, деревне, что ни за что не хотел уезжать, и не было человека, который смог бы убедить его сменить место жительства...
В комнате стало почти темно, лучина догорала. Татьяна Андреевна поднялась с топчана, приготовила постель, подошла к лучине и задула ее. Легла, но мысли о былом не покинули ее. Она закинула за голову руки, как это делал Петр, когда лежал в постели.
От воспоминаний о Петре стало мучительно больно, сон не шел. Перед Татьяной встала во всей своей жестокой обнаженности реальность. Вот уже месяц, как у них в деревне расквартировалась немецкая часть. Немцы выгнали ее с детьми из дома, и первые дни они жили в склепе. И неизвестно чем бы все это кончилось, если бы не соседка Марфа Степановна, которая жила в старой низкой развалюхе и поэтому немцы не позарились на ее дом. Она-то и приютила Мочаловых. Но это еще полбеды. Сердце Татьяны Андреевны тревожили слухи о казнях жен и детей тех, кто работал в советско-партийных органах, служил в Красной Армии или НКВД. Да и местный полицай все пристальнее присматривался к Мочаловой, все более угрожающими и откровенно издевательскими были его намеки по ее адресу.
«Боже мой, что делать? Где найти силы, чтобы выжить, вытерпеть все это? Петя, милый, где ты? Чует ли твое сердце, какая опасность нависла над твоими детьми и женой?»
Татьяна Андреевна успокоилась и постепенно начала засыпать. Вдруг послышалось какое-то царапанье, показалось, что кто-то чем-то металлическим скреб по стеклу. Татьяна тихонько встала и осторожно подошла к окну, но оно было замерзшим, и она ничего не увидела. В этот момент снова кто-то стал царапаться.
«Значит, не приснилось. Но кто это ночью пришел к нам? — И вдруг ее сердце обожгла мысль: — Может, Петя? Но он же не знает, что мы здесь».
Таня тихонько позвала хозяйку. Та быстро спустилась с печки, натянула на ноги старые валенки и остановилась рядом с Таней, прислушиваясь.
Стук снова повторился, и Марфа Степановна решительно направилась к дверям.
— Может, лучину зажечь? — спросила Татьяна Андреевна.
— Нет, не надо. Если это свой, то свет в окне будет ни к чему.
Они вдвоем вышли в сени, и хозяйка тихо спросила:
— Кто там?
— Мама, это я, Антон, открой!
— Сыночек, — голос у Марфы Степановны задрожал, и она начала лихорадочно шарить руками по дверям, открывая запоры.
— Сыночек, Антон, родненький ты мой! — приговаривала она.
Дверь открылась, возле нее темнела человеческая фигура.
— Свет не зажигай, мама!
— Хорошо, сынок, хорошо! Проходи в дом.
— Антон, давай руку, я проведу, а то споткнешься в темноте, — предложила Татьяна Андреевна и нащупала его руку. Но парень отдернул руку, как от электрического разряда.
— Кто здесь?
— Не бойся, сынок, — успокоила хозяйка, закрывая дверь, — это Таня, учительница, жена нашего участкового милиционера Мочалова. Ее с детьми из дома выселили, вот и взяла к себе.
— Ясно, а то я испугался, думал, что кто-нибудь чужой. Здравствуйте, Татьяна Андреевна! — И теперь Антон сам нащупал в темноте руку Мочаловой. — Помогите мне пройти, а то действительно темно.
Они вошли в дом, и женщины молча начали завешивать чем попало окна.
Вскоре Марфа Степановна зажгла лучину и, взглянув на сына, всплеснула руками:
— А боже мой! Что же это с тобой случилось, хлопчик ты мой?
И действительно Антона, которого Татьяна видела год назад и выглядел он тогда крепким, жизнерадостным, здоровым парнем, сейчас было не узнать. Перед женщинами стоял исхудалый, со впалыми щеками, черным лицом, на котором только глаза светились каким-то неестественным, болезненным блеском, одетый в какое-то рванье, человек. Он устало опустился на лавку.
— Не удивляйтесь. Я в плену был, попробовал фашистского хлеба. Мне еще повезло по сравнению со многими. Когда везли нас на товарняке, оторвали в полу доски, и человек десять, а может, больше, сбежали. Правда, собраться всем вместе не удалось. Вот я уже почти месяц как сюда добираюсь. А у вас, смотрю, тоже немцы хозяйничают.
— Да тут их целая часть уже месяц квартирует, — пояснила Марфа Степановна и начала возиться у печи, — сейчас я тебя, сынок, накормлю.
— Мама, мне бы помыться да эти лохмотья сбросить. Их надо сразу же сжечь, чтобы заразы не набраться.
Пока Антон жадно ел все, что ему подносили, нагрелась в трех больших чугунах вода. Женщины вылили ее в жестяное корыто, и Антон остался в комнате один. Пока он мылся, Марфа Степановна достала из шкафа белье и начала готовить в свободной небольшой комнатке постель. Наконец вымытый и переодетый Антон подошел к матери. При тусклом свете лучины было видно, как болтается на нем одежда.
— Мама, я еле на ногах держусь. Сейчас лягу спать, а завтра поговорим, сожги только лохмотья.
— Ложись, сынок, ложись. Я сделаю все, как ты говоришь. Скажи только одно: о Лёне ты ничего не слыхал?
— Нет, мама, мы же с ним в разных частях служили.
Антон лег на кровать и мгновенно уснул. А женщины, взволнованные его неожиданным появлением, долго еще ворочались в постелях.
Антон проснулся лишь к вечеру следующего дня. Он сильно простыл: часто кашлял, температура была высокая.
Женщины, посоветовавшись, решили, что на улицу будут выходить редко. Детей вообще не выпустят.
Первые дни Антон сильно болел, но постепенно он начал отходить. Все реже его бил судорожный кашель. Забота и уход делали свое дело.
Прошла неделя. Антону стало гораздо лучше. За время болезни он успел рассказать о своих мучениях и об издевательствах гитлеровцев над военнопленными.
Марфа Степановна и Татьяна Андреевна, слушая рассказы парня, не скрывали слез. Томительная неизвестность о старшем сыне и беспокойство о Петре как бы породнили этих разных по возрасту женщин. Однажды, когда Антон уже совсем поправился, он сказал матери:
— Ты, мама, потихоньку начинай собирать меня в дорогу. Мне надо идти.
— В какую дорогу? Куда идти? — запричитала мать. — Никуда я тебя не пущу. Хватит, я намаялась без вас здесь, и сейчас хоть ты побудь со мной! Никуда я тебя не пущу, никуда! Слышишь!
Антон подошел к матери и обнял ее:
— Успокойся, мама. Пойми, я — солдат и мое место на фронте, где бьются с врагом тысячи таких, как я. И я обязан быть там и сражаться с гадами до тех пор, пока не освободим свою землю.
Он отошел от матери, стал у окна и тихо дрожащим от ярости голосом сказал:
— Если бы ты знала, мама, как они издеваются над нашими людьми. Ты даже не представляешь, что они вытворяют. Они хуже зверей! И не надо меня уговаривать, я живу сейчас только одним желанием — мстить фашистам, бить их днем и ночью, до тех пор, пока не перебьем!
В разговор вмешалась Татьяна Андреевна:
— Антон, а если тебе попытаться разыскать партизан?
— Партизан? — оживился парень. — А где их найдешь? Я бы с радостью пошел, от них, может быть, легче попасть на фронт.
Когда Марфа Степановна успокоилась и решила, что если уж уходить сыну из дома, то лучше в партизаны, все-таки будет ближе находиться к матери, стали думать, как найти партизан. Марфа Степановна стала навещать людей, родственники которых по их предположению ушли в лес, осторожно заводила с ними разговор о партизанах. Эти хождения кончились тем, что как-то глубокой ночью раздался осторожный стук в оконце.
В доме поднялся переполох: а вдруг немцы?
Антон схватил в охапку одежду, валенки и тихонько по лестнице залез на чердак. Марфа Степановна тревожно спросила через дверь:
— Кто там?
— Марфа, открой, свои!
Уточнять, кто стучится в такое позднее время, было бессмысленно. Открывать дверь, будь это немцы или на самом деле партизаны, все равно надо, и хозяйка, выждав, пока Антон затащит на чердак за собой лестницу, открыла дверь. В сени вошли трое. Резанул по глазам встревоженных женщин яркий луч карманного фонаря. Тот же голос чуть насмешливо спросил:
— Что, своих не узнаете?
«Так это же Михаил Иосифович, наш председатель колхоза», — узнала Мочалова. Она помнила их разговор перед самым уходом председателя в партизанский отряд, когда он советовал и ей уходить. Радостно сказала:
— Михаил Иосифович, вы? Проходите в дом.
У Марфы Степановны от переживания пропал голос, и разговаривала с гостями одна Татьяна Андреевна.
Пришедшие, видно, торопились и перешли к делу:
— Марфа Степановна, а что это ты нами интересоваться стала, что, дело какое есть?
Хозяйка уже пришла в себя и с готовностью ответила:
— Конечно, дело есть, Иосифович. Сын мой, Антон, объявился. А куда же ему как ни к вам подаваться? Поэтому и ходила по людям. Знала, что если не подскажут, где вас искать, то вам передадут. Видишь, не ошиблась.
— Вижу, вижу, ты всегда у нас сметливой была. Ну, а где же Антон?
— На чердаке. Сейчас позову.
Не прошло и пятнадцати минут, как гости вместе с Антоном шагали огородами к лесу. А у дома стояли пожилая и молодая женщины и плакали. У них впереди были долгие дни тревог, страха и надежд...
10
ЛЕЙТЕНАНТ АЛЕКСЕЙ КУПРЕЙЧИК
У лейтенанта Купрейчика имелся свой отсчет военного времени. Он начался не с той минуты, когда он вместо свадебного стола стремился быстрее попасть к месту службы, и даже не с той памятной перестрелки с немецкими диверсантами, когда он был ранен, кстати, Алексей даже сейчас, вспоминая тот эпизод, относил его к обычной милицейской операции по ликвидации вооруженных преступников, и не с того времени, когда волею судьбы он совсем неожиданно для себя впервые надел форму командира Красной Армии. Для него война по-настоящему началась с того момента, когда полк, в который Купрейчик был зачислен, попал под налет фашистских самолетов.
До этого у него представление о действиях войскового подразделения было связано с четкостью, упорством, хладнокровием даже перед лицом смерти.
И когда он, стоя рядом со своим командиром майором Мироновым, увидел, как в ярко-голубом небе не спеша и плавно разворачивались немецкие самолеты, им овладело любопытство. Он, конечно, понимал, что сейчас эти самолеты принесут смерть многим красноармейцам и командирам, но все это будет в справедливом бою, где обе стороны будут нести потери.
Но все получилось совершенно иначе. Три или четыре самолета отделились от группы и начали бомбить спешно готовившихся к бою зенитчиков. А остальные один за другим атаковали колонны полка. Первый бомбардировщик с пронзительным воем стремительно пошел вниз. Купрейчику показалось, что самолет падает прямо на него, но он почему-то продолжал стоять, словно не веря, что вот этот растущий прямо на глазах самолет, в чьем призрачном решетчато округлом носу он четко увидел две головы в темных шлемофонах, может убить его... От брюха самолета оторвались несколько черных капель. Это же бомбы!.. А самолет, будто присев, круто начал уходить ввысь. А к земле продолжал нестись раздирающий слух и душу нестерпимый вой. Это так же, как и самолеты, выли бомбы. И неизвестно, чем кончилось бы для Купрейчика это созерцание приближающейся к земле смерти, если бы не майор Миронов, который сбил Алексея с ног:

Чергинец Николай Иванович - Вам - задание - 1. Вам - задание => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Вам - задание - 1. Вам - задание автора Чергинец Николай Иванович дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Вам - задание - 1. Вам - задание своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Чергинец Николай Иванович - Вам - задание - 1. Вам - задание.
Ключевые слова страницы: Вам - задание - 1. Вам - задание; Чергинец Николай Иванович, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Выход из тупика. Ошибки медицины исправляет физиология