Браун Фредерик - Земляне, дары приносящие 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Барлоу Джон Перри

Животная пища


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Животная пища автора, которого зовут Барлоу Джон Перри. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Животная пища в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Барлоу Джон Перри - Животная пища без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Животная пища = 188.61 KB

Барлоу Джон Перри - Животная пища => скачать бесплатно электронную книгу



Paco
Оригинал: John Barlow, “Eating Mammals”
Перевод: Екатерина Ильинична Романова
Аннотация
Катаклизмы XX столетия, увиденные острым и ехидным взглядом циркача, выступающего с крайне необычным трюком…
Озорная фантасмагория о крылатом коте, ухитрившемся самым фактом своего существования сотрясти основы основ диккенсовской Англии…
Ехидная парродия на «буколическую» литературу XIX века, превращающая скандал, случившийся в маленькой деревушке, в уморительный карнавал…
Калейдоскоп иронических страстей от Джона Барлоу!
Джон Барлоу
ЖИВОТНАЯ ПИЩА
Посвящается Сюзанне
Recuerdas donde comenzo todo esto?


ЖИВОТНАЯ ПИЩА
Карьера моя началась с двух счастливых случайностей, двух, можно сказать, подарков фортуны. К концу войны мне довелось поработать кашеваром в армии Его Величества, и я вернулся домой, умея в два счета потушить мясо на триста человек, а потому рассудил, что легко справлюсь с должностью шеф-повара в ресторане. Надев новенький, скверно пошитый костюм (нам всем тогда выдали такие костюмы – новые и скверно пошитые), я уговорил хозяина недорогой гостиницы в Скарборо взять меня на работу и несколько лет спустя уже стряпал для одного перворазрядного отеля на йоркширском побережье. Какого именно, не скажу, потому что лет через десять, когда я ненадолго прославился на всю округу глотанием слизняков, бывший начальник написал мне письмо с просьбой ни под каким предлогом не разглашать название ресторана. Напрасный труд: к тому времени я начисто забыл о его заведении, и письмо лишь напомнило мне о нем.
Так или иначе, в один прекрасный день (тогда я работал третьим поваром, то есть готовил завтраки) меня подозвал к столику посетитель, якобы пожелавший выразить мне свою признательность. Звали его Маллиган. Постоянный клиент, он был известен персоналу отеля не столько частыми визитами, сколько исключительными размерами. Маллиган был громаден. В ладном твидовом костюме он походил на одетый с иголочки ствол дерева, гигантский кусок человечины. И хотя в его теле помимо костей и мышц явно присутствовало нечто еще, никому и в голову не приходило, будто это жирок. Даже когда он просто сидел и методично жевал пищу, все видели, что этот здоровяк не из тех, у кого брюхо колышется точно мешок с медузами. С головы до ног Маллиган приобрел ту консистенцию, о которой лишь мечтают толстяки и которую презирают (должно быть, из зависти) культуристы: твердый жир. А под слоем твердого жира крылись изрядные мускулы – доживи Маллиган до наших дней, он обязательно стал бы кинозвездой или, на худой конец, профессиональным борцом.
Но, к моему счастью, он выбрал совершенно иное поприще. В нашем ресторане завтракал Железный Майкл Маллиган. И в то утро, когда я собирал с тарелок мясные объедки, чтобы потом приготовить из кусков получше начинку для пирога, он захотел со мной побеседовать.
Тогда я знал о нем лишь то, что видел собственными глазами. А видел я, как он ел. Маллиган проглотил целый котелок овсяной каши, столько ветчины и яиц, что хватило бы на бригаду землекопов, да тостов из полбатона в придачу. Однако то же самое он ел вчера, и едва ли моя стряпня чудесным образом улучшилась за ночь. Так зачем же он меня позвал?
Я подошел к столу. Великан прихлебывал чай из хрупкой фарфоровой чашечки. Словно чтобы отметить мое появление, он выудил из сахарницы кусок сахара и бросил его в чашку. Затем поднял глаза на меня.
– Итак, вы готовите завтраки, – сказал он с ирландским акцентом, который придавал словам одновременно серьезность и легкомыслие, так что любое замечание Маллигана можно было трактовать совершенно по-разному. – Все очень вкусно. Большое, большое спасибо.
Я принял комплимент довольно неуклюже, не зная, верно ли я его истолковал.
– Видите ли, – продолжал он уже тише, указав на свободный стул, – мне потребуется кое-какая помощь. И, сдастся, вы-то мне и нужны.
Я сел за стол и заметил под тарелкой купюру в один фунт. Маллиган дал мне минуту, чтобы ее разглядеть, после чего продолжал:
– Сегодня у меня намечается небольшое дельце, весьма своеобразный ужин…
Я кивнул, не отрывая взгляда от денег.
– … да, весьма своеобразный, и для него мне понадобится освежающий напиток.
Я уже собирался сказать, что доступ к винному погребу осуществляется строго по разрешению управляющего, рассудив (неверно), что Маллигана смутили наши цены на вино. Однако в силу своей скромности я довольно долго подбирал нужные слова, пытаясь объяснить, что у каждого вора есть определенная планка, ниже которой он не опустится, а моя планка – минимум три фунта… Тут он протянул мне клочок бумаги, на котором обнаружился следующий рецепт, написанный от руки:
Свежевыжатый апельсиновый сок 3 пинты
Свежевыжатый томатный сок 3 пинты
Чистое оливковое масло 1,5 пинты
Мед 0,5 пинты
Смешать все ингредиенты и взбить. Дать настояться. Взбить снова и разлить в восемь бутылок.
У мистера Маллигана явно были серьезные проблемы с желудком. Неудивительно! – заметите вы. Но то, что у такого великана с таким исключительным аппетитом приключился такой силы запор, разумеется, поставило меня в тупик. И зачем ему народное снадобье?
– Я вижу, моя просьба кажется вам странной, однако могу заверить: все очень невинно и совершенно законно…
Он придвинул мне тарелку с купюрой.
– Надеюсь, в пять часов вечера восемь бутылок с этим средством окажутся у меня в номере. В таком случае вы получите еще один маленький подарок.
Надо полагать, в моих глазах он прочитал согласие, потому что откинулся на спинку стула с таким видом, будто сделка заключена.
Я осторожно извлек деньги из-под тарелки и встал.
– Ах да, – добавил он. – Пожалуйста, масло – только оливковое. Другое не годится.
В те дни, когда только-только отменили продуктовые карточки, достать на кое количество апельсинов было нелегко. Еще по дороге на кухню я вдруг понял, что проще стащить вино из погреба, чем тайно раздобыть шесть дюжин апельсинов, не говоря уже о помидорах. А масло и мед…
Но, работая поваром, я быстро приспособился к системе нормирования продуктов и тут же придумал, как можно выкрутиться: размял помидоры и смешал их с подслащенной водой и кетчупом (по непонятной причине его всегда было в достатке). Затем побежал к раковине, все еще битком набитой (слава богам!) грязной посудой, и насобирал оттуда полкувшина разных фруктов. Потом слил оставшийся сок из двадцати или тридцати стаканов – таким образом, у меня получилось около чашки сока, хотя и не чисто апельсинового, но по большей части цитрусового. Наконец, я стащил пару дюжин апельсинов с фруктового склада.
Я принялся за работу: очищал фрукты от кожуры, засовывал их в мясорубку (о, если б я знал тогда!) и яростно вращал ручку. К получавшейся смеси добавлял концентрат, украденный со склада вместе с банкой томатного сока. Масло мне тоже удалось раздобыть – в кастрюлю отправилось чистейшее оливковое. Его в ресторане берегли как зеницу ока. С каждым новым ухищрением я все больше склонялся к мысли, что мои старания стоят гораздо дороже фунта стерлингов. Странно, но я чувствовал некую гордость за себя, благоговейный трепет перед столь трудной задачей. В ушах эхом отдавались слова Маллигана: «И, пожалуйста, масло – только оливковое. Другое не годится».
Итак, я с невозмутимым видом стоял над сковородкой, в которой на слабом огне томилось оливковое масло, и аккуратно вмешивал в него полпинты меда, изображая, будто грею молоко и яйца для сливочного крема. Масло и мед – вовсе не близкие родственники, и хотя у нагретой эмульсии был довольно сносный вкус, она постоянно норовила расслоиться. Смешать сладкое масло и сок оказалось еще более сложным испытанием для моего ума, однако в конце концов я притащил целое ведро таинственной жидкости в свою комнату.
Спрятав ведро в шкафу, я вернулся к пирогам с мясной начинкой и прочим блюдам, а через шесть часов снова взбил снадобье и разлил его в восемь бутылок.
Без пяти минут пять я начал свой тайный забег по отелю, держа в руках ящик с бутылками и стараясь не попадаться на глаза другим сотрудникам. По главной лестнице я не пошел, а пробирался темными коридорами для слуг, которыми пользовались только в экстренных случаях. Когда я прибыл к номеру Маллигана, пот струился по моему лбу и попадал в глаза, от чего я моргал, как сумасшедший. Дверь отворилась на стук, и меня тут же затащили внутрь. В комнате витали ароматы сигар и одеколона, а в углу я заметил пурпурный бархатный пиджак, который, по-видимому, составлял вечернее одеяние Маллигана.
Он поискал пепельницу и, не найдя ее, зажал недокуренную сигару в зубах. Затем достал из моего ящика бутылку, посмотрел сквозь нее на солнечный свет и отхлебнул. Одобрительно крякнул.
– Сок не совсем свежий, особенно томатный, зато масло превосходное, – сказал он и показал мне на стол, где лежала еще одна купюра в один фунт. – А вот и моя благодарность, от всего сердца, молодой человек, от всего сердца.
Но денег я не взял. Мне во что бы то ни стало хотелось получить объяснения. Теперь-то я понимаю, сколь наивно и глупо я себя повел, – Майкл Маллиган был не из тех, на кого можно наседать. Даже король (вернее, к тому времени уже королева) попросил бы его об одолжении в чрезвычайно вежливой форме. Но тогда я ничего подобного не знал, а потому не сдвинулся с места до тех пор, пока его лицо не приобрело удивленное выражение.
– Как я понимаю, – начал он, садясь в кресло и указывая мне на второе, – вам нужны не деньги, а пояснения.
Маллиган разразился смехом, но не громким и грудным, как я ожидал, а пронзительным шаловливым хихиканьем. Я сел.
– Похвально, похвально. Держи-ка. – Он протянул мне сигару.
Я раскурил ее так, как обычно раскуривают сигарету, и глубоко затянулся. В тот же миг горелая резина и обжигающая карамель наполнили мои легкие, нутро свернулось в комок и взорвалось, а горло перехватило. Однако, к своему удивлению, я не только сдержал тошноту, но даже не закашлялся.
Маллиган смерил меня заинтересованным взглядом и, когда я оправился после первой в жизни затяжки гаванской сигарой, произнес:
– А вот это уже действительно любопытно! Тебя не вырвало, ты не заперхал, хотя и заметно позеленел. Смею сообщить, сигарный дым обычно не вдыхают. Но я отвлекаюсь. Итак, ты сдержался. Вот для чего мне и нужна твоя смесь, мой друг. Она позволит мне поступить точно также.
Мир неудержимо поплыл перед глазами. Затяжка так ослабила меня, что я не смог выдавить ни слова.
– Как я уже говорил, вечером мне предстоит весьма своеобразный ужин. Этот напиток поможет мне не только съесть, но и удержать его внутри. Сегодня я буду есть мебель.
Я уставился на него в недоумении и тут же отвел взгляд. Итак, я оказался в компании безумца. Однако сигара в моей руке дымилась и, судя по ее длине и толщине, дымилась бы еще очень долго. Мне хотелось, чтобы тончайшая голубая нитка дыма стала толще, а кольцо пепла расширилось и побыстрее сгрызло отвратительный окурок, как обычно случается с сигаретой на ветру.
И только одного я желал даже больше, чем покинуть комнату, полную дыма: убедиться, что я не ослышался. Тогда бы я мог с легким сердцем укрыться в жаркой, дурманящей, но безопасной кухне, по-прежнему сжимая в руках тлеющую сигару.
– Я – профессиональный едок, – сказал он, чем снова поверг меня в недоумение. – И, можно сказать, практически единственный в своем роде. Я выступаю для очень узкого круга людей. Ты наверняка слышал о моей профессии или даже видел подобные представления.
Я отрицательно помотал головой.
– Быть может, ты хотя бы видел, как на ярмарках некоторые удальцы спорят, кто быстрее расправится с галлоном пива? Или присутствовал на турнирах по поеданию пирогов и требухи?
Я признал, что не раз бывал на таких состязаниях.
– Так вот, – сказал он, скромно сложив перед собой руки. – В каждом деле есть новички, дилетанты и любители. Но также есть знатоки, виртуозы, истинные аристократы. Смею предположить, что я отношусь к последней категории – категории признанных мастеров.
И Маллиган начал свое повествование, которое увлекло меня не только к лучшим отелям северной Англии, но промчало через океаны к городам и народам, о коих даже в годы глубокого отчаяния я не мог и помыслить.
Железный Майкл Маллиган уехал из Дублина в 1919 году и, как и многие его соотечественники, отправился в Новый Свет. Смесь природного очарования и внушительных размеров позволила ему быстро проникнуть в лучшие бары и рестораны Нью-Йорка – правда, пока лишь в качестве вышибалы. Однако он тут же начал зарабатывать себе имя. И не тем, что умел с особым изяществом выдворить пьянчугу из заведения, и даже не тем, как с непогрешимой любезностью втолковывал смутьяну, что тот может безобразничать где угодно, только не здесь. Нет. Маллиган прославился своим аппетитом. Его любовь к еде и напиткам изумляла и пугала. Сперва окружающие думали, что голодный провинциальный мальчик, впервые оказавшись в Америке, никак не наестся досыта. Но так продолжалось день за днем, неделю за неделей, и количество потребляемой Маллиганом пищи неуклонно росло. Поздно ночью, когда за посетителями уже хлопали дверцы такси, а оркестр складывал инструменты, кухня заполнялась сотрудниками бара – официантками, портье и музыкантами, – которые с нетерпением ожидали, когда же ирландец начнет есть.
Такие подвиги быстро сделали его знаменитым, и не только среди обслуги. Скоро о нем прослышали постоянные клиенты всех рестораций и отелей, где ему доводилось работать. Однако из страха подмочить репутацию своих заведений начальство позволяло давать подобные концерты лишь за закрытыми дверями. В те времена ярмарки и варьете буквально распирало от пожирателей всех мастей, и Маллиган не хотел, чтобы его выступления принимали за низкопробное увеселительное зрелище. Он начал выступать на частных вечеринках для состоятельных ньюйоркцев, жадных до всего забавного и необычного.
Тогда все фокусы Маллигана были строго просчитаны. Он начинал сразу после того, как публика заканчивала ужинать. То есть один вид человека, набивающего брюхо, вызывал у объевшихся и пьяных светских львов тошноту. А количество, в котором измерялась еда, эту тошноту ощутимо подстегивало. Для Маллигана такие ужины были в порядке вещей, и каждый вечер после того, как зрители расходились, он с довольным видом поглаживал бурчащий живот и качал головой, не постигая, что стало причиной его растущей популярности. Ужин ирландца выглядел приблизительно так: корзинка жареной курицы, бутылка шампанского, полная тарелка сосисок, кварта пива, две дюжины бараньих отбивных, пропитанный вином и сливками бисквит, за которым, к изумлению публики, следовал еще один точно такой же… В финале Маллиган доставал из вазы розу и словно бы собирался вручить ее самой прекрасной зрительнице, но, притворившись, что наколол палец, вскрикивал: «О, да это опасное оружие! Лучше спрятать его подальше!» С этими словами он в считанные минуты съедал цветок вместе со стеблем (шипы были срезаны загодя) к всеобщему восторгу досточтимой публики.
Однажды вечером, после особенно удачного представления под названием «Американа» (сорок шесть жареных сосисок, по одной на каждую звезду американского флага, тринадцать кусков яблочного пирога, по одному на полоску, двадцать шесть чашек пунша в честь всех президентов и одно бренди за президента Линкольна), к Маллигану подошел сухощавый хрупкий господин, который говорил со странным акцентом и смотрел так, будто ожидал от собеседника короткого и ясного ответа: «да» или «нет». Майкл, под завязку полный чужого патриотизма, с интересом выслушал его предложение: Париж, двадцать долларов в неделю, больше разнообразных заказов…
Скоро он уже плыл во Францию, зарабатывая деньги тем, что пил на спор в барах на нижней палубе. Когда он сошел на берег, в его кармане было двести долларов, которые крепкий ирландец тут же потратил на дорогие костюмы из твида и бархата.
По приезде в отель, имени которого я также не могу назвать, ибо он все еще стоит на месте и почти не изменился (так говорят, сам я, конечно, никогда там не бывал), Маллиган столкнулся с работой несколько иного рода. Средь роскоши и изобилия банкетных залов, стены которых были увешаны громадными масляными полотнами и зеркалами в золоченых рамах, он больше не предлагал зрителям свое собственное меню, а выполнял их пожелания. Вот что имелось в виду под «разнообразными заказами».
– Я был великолепен! – воскликнул Маллиган, ударив себя в грудь кулаком размером с пушечное ядро. – Представление разыгрывалось по всем театральным канонам. Я приходил, когда они доедали десерт. На протяжении всего ужина мое место за столом зловеще пустовало. Перед выходом в зал я напускал на себя непроницаемое равнодушие к зрителям, среди которых, должен заметить, были не только наследные принцы, шейхи и послы, но визжащая и гогочущая мелкая знать всех европейских государств, не говоря уж о парижских сценах, где то и дело появлялись миллионеры, жадные до потех и развлечений. Однако все они заметно робели под моим суровым взглядом, особенно те, кто сидел поблизости.
И тут подходило время для одного ловкого трюка. Публике рассказывали о том, как меня чудом удалось вывезти из ирландской глуши (мои длинные рыжие волосы придавали истории особую пикантность), где я жил в дремучем лесу со старухой-бабкой. Больше того, я был совершенно глух и умел общаться лишь на странном языке – особом постукивании пальцев по моей ладони, известном только бабке да романтически настроенному французу, который после ее смерти вывез меня из Ирландии. Молодой безработный актер – настолько безработный, что это была его первая роль в Париже, – скоро стал мне верным помощником и постоянным переводчиком великого Майкла Маллигана.
– Леди и джентльмены! – объявлял он, когда мое молчаливое присутствие за столом вызывало среди зрителей беспокойство. – Мсье Маллиган надеется, что вы хорошо отужинали, и будет рад выслушать ваши предложения касательно его собственного ужина.
Любопытно, что самые могущественные и высокопоставленные граждане страны чаще всего ведут себя как сущие дети. Так, мои зрители обыкновенно приходили в неистовое безотчетное возбуждение на спектаклях, но в самом начале действа стыдливо помалкивали. В конце концов какой-нибудь захмелевший сын Англии, любитель молоденьких хористок, или тучный банкир из Германии, осмелевший от алкоголя, вставал и орал на весь зал: «Сардину!!!» Остальная публика с облегчением взрывалась дружным гоготом. Помощник стучал по моей ладони, а великий Майкл Маллиган, подождав, пока зрители поутихнут, либо важно кивал (в этом случае подавали названное блюдо), либо презрительно качал головой, выпучив глаза на того, кто посмел сделать столь неподобающее моему достоинству предложение.
Вот как все происходило. Через некоторое время публика решительно забывала о приличиях, и меня осыпали самыми неожиданными предложениями. «Пять кузнечиков!» – потехи ради кричал какой-нибудь влиятельный чиновник. (Впрочем, у нас в запасе было несколько засушенных насекомых, но они предназначались для самого щедрого гостя.) Сквозь всеобщий хохот кто-нибудь обычно предлагал мне выбор: «Что ж, если не кузнечики, отчего ж не закусить червями?» Тут мы с помощником углублялись в затяжную беседу, которая заканчивалась следующим объявлением: «Мистер Маллиган съест только одного червя! Он говорит, что второй у него уже есть, и этот составит ему компанию!»
Под бурный смех публики, который быстро сменялся воплями ужаса и отвращения, я всасывал длинного извивающегося червя, точно спагетти.
Честно заработанная мною двадцатка в неделю приносила отелю завидную прибыль. Да, это было весьма и весьма выгодное предприятие. Должен признать, что по вине моего всеядного желудка несколько толстосумов лишились средств к существованию.
Дело в том, что еще в первые годы своей профессиональной деятельности я проникся любовью к белужьей икре. А потребление этой икры, как ты понимаешь, может привести к серьезным финансовым последствиям. Да, именно из-за нее некоторые мои гости остались без гроша в кармане, хотя большинство, полагаю, узнали о случившемся лишь наутро. Особенно мне жаль одного грустного англичанина.
Это произошло исключительно вялым и скучным вечером, когда в зале не было практически никого, достойного моего внимания. За вечер я съел всего одно ведро вишни, лисий хвост (его сорвали с чучела в фойе гостиницы) и свиной желудок, который мне даже понравился. В ходе выступления я заметил на дальнем конце стола мужчину в помятом смокинге. Выражение усталости на его лице к концу вечера сменилось безысходным отчаянием. Публика начала киснуть, и мне уже хотелось покончить со спектаклем. Хуже того, я до сих пор был голоден. Но вдруг отчаявшийся джентльмен с трудом распрямился, каким-то чудом встал на ноги и поднял свой бокал.
– Дорогой Маллиган, – начал он, пока соседи по столику пытались усадить его обратно, – благороднейший и достойнейший сын Изумрудного Острова! – Тут он рыгнул, но меня это не задело. – Сегодня вечером я, бедный человек… («Ты заработаешь еще один миллион, Квентин! Сядь, дружище!» – крикнул кто-то.) Этим вечером я получил и проиграл целое состояние. Да… – Он глотнул портвейна. – Но вы, рыжеволосый рыцарь, никогда не слыхавший жестоких слов и не понимающий… – На этом старичок, по-видимому, забыл, что хотел сказать. – Э-э… да… вам не важны слова, добрый вы человек! Однако эти заслуживают вашего внимания. Майкл Маллиган, я пью за вас и на последний соверен приглашаю разделить со мной скромную трапезу: последнюю дюжину устриц.
Англичанин поднял пустой бокал и выжидающе замер. Я обсудил его просьбу с помощником и на этот раз действительно воспользовался тайным языком, ибо мой ответ был весьма необычен и даже опрометчив: «За ваши будущие успехи мистер Маллиган съест не дюжину, а дюжину дюжин устриц!»
С этими словами ирландец вдумчиво затянулся сигарой и стал смотреть, как густой дым спиралью поднимается изо рта и ноздрей, дробится на тонкие плоские облачка и зависает плотным маревом у потолка.
– Да, – произнес он мечтательно. – В тот вечер я явно погорячился. Дюжина устриц, две дюжины, даже шесть – я проглотил бы, не заметив. В конце концов, семьдесят две устрицы занимают в желудке не больше места, чем восемь свиных ножек или пара страусиных яиц. Но сто сорок устриц едва не обернулись для меня настоящим крахом. Что же до бедного Квентина, я больше никогда его не видел. Быть может, он отдает долги и по сей день.
О да! Париж двадцатых годов! Сколько всего я узнал, сколько повидал! А сколько съел!
Маллиган так и сыпал байками о своем неуемном аппетите. Он рассказал мне о бочках молока в бельгийском мужском монастыре, зажаренной львиной лапе в Багдаде, о нескольких тазах спагетти и требухе от сорока пяти свиней в Бретани. Далее я узнал, как он съел десять килограммов жареной трески в Бильбао и на спор проглотил семь маринованных мышей в Марракеше. Ирландец поведал о клиентах в Риме, Кабуле, Дели, Лондоне и Франкфурте, о вечеринках в Гоа, Римини, Монте-Карло и Фессалониках. В Токио он съел столько суси, что от одного рассказа об этом мне показалось, будто я с головой залез в бочку с сырой рыбой. В Константинополе чудесное умение Маллигана за полдня прикончить жареного козла привело местного вельможу в такой восторг, что тот не только велел исполнить для едока танец живота, но и позволил ему взять громадный рубин, украшающий пупок лучшей танцовщицы. В Магрибе он высосал глаза бесчисленного множества убиенных животных, а в награду за подвиги получил драгоценные камни, от одного вида которых кружилась голова. В древних европейских замках он ел то, чем угощали гостеприимные хозяева: семнадцать пар бычьих яиц за столом у герцога Альбы в Саламанке; немыслимое количество колбасы для нервных графов из Центральной Европы; трапезы в графских усадьбах Аргайлла, Дамфрисшира и прочих шотландских помещиков, каждый из который жаждал увидеть, как Маллиган ставит новый скоростной рекорд в поедании телячьего рубца с потрохами – национального блюда Шотландии. Некоторое время на его выступления был большой спрос в США, где он потреблял немыслимое количество жареных цыплят и ребрышек. Румынские евреи в Нью-Йорке изумленно наблюдали, как Маллиган с завидным воодушевлением избавляет рестораны от рубленой печени и залпом выпивает кувшины жира, точно это… впрочем, едва ли от метафор будет толк. Пожалуй, только ашкенази с презрением относились к ирландцу, но он не унывал: в мире оставалось еще порядочно религий и сект. Маллиган даже содействовал поборникам трезвости – выпил бутыль лимонада весом с шестилетнего ребенка, продемонстрировав таким образом, что чистота и невоздержанность могут прекрасно уживаться. Он повторял «Американу» сотни раз, а в один особенно удачный вечер поставил абсолютный рекорд, съев шестьдесят две сосиски (еще до того, как это сделал Малыш Рут – знаменитый бейсболист, известный, кроме всего прочего, и своей прожорливостью).
– А потом началась Великая Депрессия, – продолжал Маллиган, – и в услугах обжоры больше никто не нуждался. У богатых не было времени на развлечения, а бедные голодали. Все изменилось буквально за одну ночь: теперь людям было интересно не сколько, а что я могу съесть. Но без работы я не остался. В течение десяти лет я набивал желудок тем, что только человек с очень широкими взглядами мог бы назвать едой. В Оксфорде меня угостили ботинком (разумеется, приготовленным не по-чаплиновски. Сначала его отварили с уксусом и вином, а затем пожарили в сливочном и оливковом масле). Я ел плащи в карри, канареек в клетках (то есть вместе с клетками), однажды отведал азиатский ландыш (листья были сырые, а корни и стебель политы глазурью)…
По мере того как рос список Маллигана, росло и мое изумление. Да этот человек не только безумец, он еще и искусный выдумщик! Однако должен вас предупредить: великий Майкл Маллиган ничего не выдумывал, и вся правда о его подвигах была так страшна и необычна, что о некоторых из них он предпочел умолчать.
Но как, спросите вы, как может человек сгрызть ботинок? Или в прямом смысле слова усидеть стул? Что ж, я не сомневаюсь, это под силу практически каждому. Нужны лишь хорошая мясорубка да добрая порция масла. Маллиган начинал с простой домашней мясорубки, оснащенной крепкими лезвиями, – она без особого труда превращает маленький предмет в более или менее удобоваримый фарш. Устройство побольше и помощнее может размолоть даже самый твердый ботинок. Уверяю, это не так тяжело и для желудка. Вы когда-нибудь слышали о Питере Шульце или Жан-Поле Коппе? Первый съел «Мерседес-Бенц», второй – биплан. Оба пользовались одной и той же незамысловатой техникой: они растирали нужный предмет в порошок и потихоньку его глотали, запивая подходящей смазкой. Вы думаете, съесть самолет невозможно? На самом деле это лишь вопрос времени. На биплан от пропеллера до хвоста ушло ровно два года, а Маллиган за свою жизнь съел столько мебели, что вполне хватило бы на приличную гостиную.
Этот великий человек изобрел несколько ручных мельниц, каждая из которых была мощнее предыдущей. При помощи прочных лезвий он мог размолоть даже дерево и пару гвоздей. Стекло Маллиган не пробовал, зато однажды соблазнился фарфоровой чашкой с блюдцем, а в другой раз – роскошной тарелкой.
– Все это объясняет мою просьбу, – сказал он в заключение. – Видишь ли, друг мой, сегодня вечером я действительно буду есть стул для этих дурней-масонов. Но времена пошли тяжелые, я вынужден терпеть разных заказчиков. И к такому ужину необходимо подготовиться.
Маллиган погладил свое округлое брюшко. Все еще под влиянием сигары и удивительных баек об обжорстве я попрощался и вышел из номера. Про деньги я совершенно забыл и на кухню спустился не разбирая дороги – настолько меня захватило собственное воображение.
То был первый подарок фортуны: я повстречался с настоящим знатоком своего дела, маэстро, великим Майклом Маллиганом.
На кухне стояло необычное затишье. Даже обед готовили как-то чересчур спокойно: повара не рубили мясо и овощи, а едва слышно резали, яйца взбивали легкими, как перышко, движениями. Все робко глядели в пол. Либо кого-то убили, подумалось мне, либо рассчитали.
Внезапно раздался грохот. К моим ногам покатилось железное ведро. Я слишком поздно вспомнил, что оставил его на виду, и мне стало ясно, из-за чего на кухне такая тишина. Шеф-повар, из чьих рук и упало ведро, наклонился и провел пальцем по его внутренней поверхности. Закрыл глаза, изображая, будто маслянистая сладкая жидкость пришлась ему по вкусу. Затем подошел ко мне вплотную. Он был высокого роста, но не выше меня. Однако на кухне физические размеры не имели никакого значения.
– Ответь мне на три вопроса, – сказал он, когда на нас опустилась пронзительная, болезненная тишина. – Первый: быть может, ты все-таки соизволил прочесть сегодняшнее меню?
Но вместо того, чтобы произнести это с подобающей вопросительной интонацией, он отметил свою короткую речь мощным ударом по моей голове, в который вложил всю имеющуюся силу. В моем ухе что-то треснуло, зажужжало, и в ту же секунду половина головы начала неметь. Конечно, я не читал меню, и в нем наверняка были блюда с апельсинами или оливковым маслом.
– Второй: ты угробил всю бутылку масла?
Я начал было жалко кивать, но не успел опустить голову, как она тут же взлетела вверх – его кулак врезался мне в лицо, зубы клацнули, и я почувствовал, что откусил самый кончик языка. Боли не было, наоборот, я обрадовался, что пережил два вопроса из трех.
– И наконец, – проорал шеф-повар, кружа около меня, – ТЕБЕ ИЗВЕСТНО, ГДЕ БИРЖА ТРУДА???
Последний вопрос он задал со спины, после чего схватил меня за шкирку, тряхнул и трижды ударил по голове, пока я летел вниз.
Потом ничего. Даже лежа на полу, я отчетливо ощущал испуганное оцепенение, воцарившееся на кухне. Лопатки замерли в масле, венички застыли в воздухе, и с них капал недовзбитый белок. Кровь холодной струйкой текла из моего рта на пол. Через некоторое время из разных частей тела в мозг начали поступать громкие сигналы боли.
– Чтобы через пять минут телятина была готова! – внезапно гаркнул шеф-повар, нарушив мертвую тишину. В ответ раздалось сдавленное мычание, и все вернулось на круги своя. Сослуживцы, перешагивая через мое раздавленное, ноющее от боли тело, бросали на меня сочувственные взгляды, но помочь не решались.
С огромным трудом я подполз к выходу и встал на колени. Когда я выбрался из кухни, ко мне подскочил один стажер и, убедившись, что нас никто не видит, прошептал:
– Зачем тебе эта смесь? Все хотят знать, особенно шеф. Он от любопытства просто спятил, но молчит, гордый. Что ты готовил?
Ответил я не сразу.
– Маллиган! – вырвалось у меня.
– Что?
– Великий Майкл Маллиган! Я приготовил ему стул!
Когда я приковылял к номеру ирландца, он уже собирался уходить, но без всяких раздумий затащил меня в ванну и помог умыться. Я попытался все объяснить, хотя язык болел немилосердно, но вдруг, вытирая меня влажным полотенцем, Маллиган нахмурился, как будто что-то поразительное пришло ему на ум.
– Боже правый! – сказал он, погладив по голове сначала меня, потом себя. – Да ты же почти моего роста! В толщину, конечно, не дотягиваешь, но и худым тебя не назовешь!
С этими словами он подлетел к шкафу, достал оттуда смокинг и дал его мне.
– Одевайся, мой мальчик, и забудь все свои печали! Ты едешь со мной!
Я сразу же переоделся. Костюм, разумеется, висел на мне, как палатка, но по длине пришелся почти впору, что придавало моему облику даже некоторую эксцентричность.
– Машина ждет, – сказал он, закурив сигару и поглядев на часы. – Сегодня ты будешь… м-м… Капитан Смак! Да, точно. Капитан Смак, помощник великого Майкла Маллигана.
Итак, фортуна вновь меня обласкала: разъяренный начальник избил до полусмерти, но благодаря этому я оказался на одной сцене с самим великим Маллиганом.
У ворот стоял сверкающий «роллс-ройс». Я забрался назад, а Маллиган втащил свое солидное тело на место водителя. Сиденье под ним казалось плоским и не таким упругим, как остальные. Оно напоминало бисквит, в который переложили яиц, – он многообещающе поднялся, но быстро опал в печи.
Маллиган достал из ящика одну бутылку с моей смесью.
– Глотнешь? – спросил он, разом всосав половину жидкости, а потом добавил: – Сегодня нам предстоит долгий вечер.
Пока мы ехали, я выпытывал из Маллигана подробности его приключений. В конце концов, по-видимому, утомленный моими расспросами, он сказал:
– Нет смысла рассказывать о моих выступлениях. Уверяю тебя, слова их не заменят. Потерпи немного, и тогда…
– Поживем – увидим, – пробормотал я. Мои блуждающие мысли полнились недоверием. Я не только подозревал этого полоумного великана во вранье, но и понятия не имел, куда он меня везет.
Маллиган резко остановился прямо посреди дороги, извивающейся вдоль берега. Меня дернуло вперед и чуть не сбросило с кожаного сиденья. Блестящие глаза ирландца вдруг потемнели, вспыхнули и уставились прямо на меня.
– Увидев, друг мой, ты все поймешь. Увидев, ты осознаешь.
Не сводя с меня глаз, он допил содержимое бутылки.
Наше путешествие закончилось, а мое ученичество – началось. С того дня я стал постигать практические и исторические основы этого примечательного ремесла. Маллиган рассказывал о далеком прошлом, о забытых героях, таких как Евсевий Таланте, Франц Пипек Летучая Мышь, Рокко Фонтане, Сэмми Линг («Он ел все!») с его пристрастием к галстукам. Он поведал мне о рекордсменах и скандальных событиях, происходивших в подворотнях баварских городков; о съеденном и (якобы) переваренном за мешок местных денег гнилье; о безвременной кончине Генри Тернса; о великих американских мастерах вроде Нельсона Пикла, который в расцвете сил размолол и за какие-то девять недель съел пианино (его тогда наняли рекламировать музыкальный магазин в Детройте). О да, то были времена сухого закона – лучшие времена для профессиональных обжор! Бедный Нельсон, приехавший в Европу, чтобы подзаработать на немецких пивных фестивалях, погиб от алкогольного отравления. Напрасно он решил, будто пиво везде одинаковое, и на спор выпил целую бочку бельгийского.
В тот день состоялось мое первое появление на сцене вместе с Маллиганом. Сперва мне казалось, что вечер не предвещает ничего хорошего. Мы свернули во двор большого приземистого здания в эдвардианском стиле. Майкл улыбнулся и сказал:
– Что ж, это, конечно, не Париж и не дворец. Могу тебя заверить, наследных принцев здесь не будет. Однако работа есть работа.
Мы выгрузили из машины несколько тяжелых деревянных ящиков и покатили их к задней части дома. Навстречу вышел веселый, но немного нервный мужчина в узком смокинге и с бокалом джина в руке. Он проводил нас в большой зал, оформленный скромно, с претензией на элегантность. Здесь пахло воскресной школой с легкой примесью пережаренного мяса и лосьона после бритья. Стол был накрыт на сорок или пятьдесят персон, но возле каждой тарелки лежало так удручающе мало столовых приборов, что назвать прием роскошным не поворачивался язык. Мужчина в смокинге указал нам на небольшую полукруглую сцену в другом конце зала.
– Все как вы просили, – сказал он Маллигану, тревожно оглядываясь. Ирландец тоже осмотрел сначала столы, затем сцену.
– Да-да, все как нужно. Вполне приемлемо. Дело за малым. Мой счетовод постоянно напоминает мне, чтобы я не забывал о финансовой стороне дела…
Нервный опустил взгляд.
– Мы… понимаете, мы подумали, что… что было бы уместнее заплатить после…
Он умолк. Маллиган тоже молчал. Мы стояли, слушая далекое бормотание гостей. На лице Майкла царила покорная улыбка. Через несколько мучительно долгих секунд нервный полез в карман пиджака и достал конверт.
– Всё здесь, – сказал он тихим обреченным голосом.
– О, превосходно! – воскликнул Маллиган и просиял. – Я выпишу вам квитанцию…
– Нет-нет, в этом нет необходимости, – прервал его мужчина, отворачиваясь. – Будет замечательно, если вы начнете сразу после кофе и закончите к двенадцати, – бросил он уже через плечо и направился к двойным дверям, украшенным богатой резьбой.
Маллиган открыл конверт и ухмыльнулся.
– С кем только не приходится иметь дело в нашей работе! Слов нет! Принеси мне еще бутылочку смеси, хорошо? – попросил он, листая толстую пачку банкнот.
Мы тщательно подготовились к выступлению. На сцене появился внушительных размеров аппарат. Каждую деталь, завернутую в мягкую промасленную ткань, мы аккуратно извлекли из коробок. Я собирал каркас – конструкцию на четырех ножках, крепившуюся ко дну самого большого ящика. Стенки у него были откидные, так что получалось нечто вроде второго пола. Закончив с этим, я стал подавать маэстро один масляный сверток за другим, а тот крепил, сцеплял и защелкивал между собой такое количество шестеренок, жерновов и рычагов, что я стал опасаться, как бы он не прикрепил к ним колеса с бензобаком и не укатил куда глаза глядят.
Сосредоточенный труд Маллигана скоро начал давать результаты: на сцене мало-помалу росла «Машина» – самая большая в мире ручная мясорубка. «Предположим, только предположим, – думал я, – что он действительно будет жевать мебель. В таком случае у него есть для этого все необходимое». Я заглянул в воронку и увидел там угрожающие стальные зубы, готовые в любой момент стереть в порошок даже гранит – по крайней мере впечатление создавалось именно такое. Я осмотрел замысловатый механизм, состоящий из нескольких перемалывающих отсеков, каждый меньше предыдущего; изучил крошечную дырочку, сквозь которую наружу выходил готовый «фарш». Стало быть, великий Майкл Маллиган и в самом деле собрался есть стул!
Как громом пораженный я оглядел зал в поисках необходимого предмета. Конечно же, это будет какой-то особый стул – с полыми ножками или из пробкового дерева. А тем временем ирландец добавлял последние штрихи к своему инструменту и полировал сверкающую табличку с надписью: «Маллиган и сыновья». Позже я узнал, что его отец, хозяин одной литейной в Дублине, отрекся от сына, когда прослышал, что тот осваивает мастерство «чертова обжоры». Брат Майкла прислал табличку втайне от отца.
Он полюбовался ею, после чего подошел ко мне.
– Что ж, шеф, будьте так любезны, найдите для меня хорошенький стульчик, да помясистее!
На протяжении всего ужина мы сидели в задней комнате, не желая участвовать в жалком празднестве, на котором четыре десятка масонов с улыбающимися розовыми лицами восхваляли друг друга, хотя на самом деле с трудом сдерживали разочарование. Маллиган вылил шесть пинт оранжевой жидкости в высокий кувшин, отдаленно похожий на египетский, и время от времени прихлебывал из оставшейся бутылки. Он рассказал о моих обязанностях: я должен молчать, чтобы произвести желаемый эффект. Я не стал спорить, не столько в силу природной застенчивости, сколько из-за больного языка.
Вдобавок меня мутило – позже я узнал, что это и есть страх сцены.
Звуки светской беседы из зала постепенно превращались в сдержанный полупьяный хрип среднего класса. Собравшиеся спели песню (может, это был гимн, трудно сказать), потом произнесли несколько коротких речей, встреченных дружными овациями. Далее под вежливые аплодисменты и приглушенное бормотание на сцену вышел Железный Майкл Маллиган.
Внезапно и, быть может, впервые в жизни все эти судьи, работники банков, полицейские и провинциальные адвокаты, собравшиеся, чтобы петь друг другу дифирамбы, повстречались лицом к лицу с человеком, достоинства которого можно выразить лишь в превосходной степени: он был самый большой мужчина и наверняка самый привлекательный великан; самый уверенный, самый обаятельный, самый остроумный из всех и, разумеется, самый устрашающий; на нем был самый вопиющий костюм; он обладал самым громким и в то же время сладчайшим голосом. Этих качеств было достаточно, чтобы разом посрамить все английское масонство. Сила и власть читались в каждом его движении – вот он встает за чьей-нибудь спиной и нежно кладет ручищу на плечо жертвы, вот ненароком обводит взглядом зрителей, будто проверяя, насколько прилежно они выражают ему свое почтение. Вдобавок Маллиган был самым богатым человеком в зале, и это знали все. Сверкающий «роллс-ройс» у ворот дома не ускользнул от пытливых взглядов гостей, пока они по двое или по трое выбирались из своих «остинов» и «моррисов», а то и шагали с автобусной остановки, одетые в поношенные пальто, из-под которых торчали пристежные воротнички.
Маллиган начал с того, что поблагодарил хозяев за роскошный прием. Сделано это было в той же лирической манере на грани серьезности и блажи. От его тона все гости выжидающе замирали, очарованные и растерянные, не в силах оторвать взгляд от великана. Майкл фланировал по залу, то и дело подходя к столу и съедая кусочек сахара. Он рассказывал зрителям о своих приключениях на поприще едока, сперва давая понять, что при желании любой мог бы повторить его подвиги: съесть молочного поросенка или дюжину фазанов. Он старался придерживаться традиционных представлений о возможностях человека – не так трудно проглотить шесть дюжин апельсинов, или девяносто девять сардин, или сто пятьдесят устриц (хотя о последствиях Майкл умолчал). Думаю, большую часть этих историй ирландец все-таки выдумал. Не мог же он отправиться в Севилью лишь затем, чтобы съесть там ничтожные семьдесят апельсинов! Зато Маллиган сумел правильно начать выступление, создать атмосферу, обрести власть над коллективным масонским сознанием и убедить публику в своем всеобъемлющем обжорстве – так великий маэстро, взяв за основу простую мелодию, ткет из нее пленительную сонату.
Маллиган все говорил и говорил, незаметно усиливая натиск, бросая вызов даже самым легковерным. В ход пошли чудовищные подробности, еда теперь измерялась не в тарелках, а в ящиках и мешках.
Наконец из другого конца комнаты раздался первый возглас недоверия, а за ним тут же последовали другие – публика потеряла всякое терпение, как бывает, если фокусник случайно раскрывает свой секрет или шутки юмориста становятся чересчур предсказуемы. Маллиган с удовольствием играл и на этом. Чем громче зрители выражали свое недовольство, тем громче он говорил и тем немыслимее и экзотичнее были его истории. Майкл сдабривал выступление отточенным пафосом. Он выжидал.
– Чепуха! – не выдержал кто-то. – Вы лжете!
Умолкнув на полуслове, Маллиган огляделся в поисках смутьяна. В зале воцарилась гробовая тишина, все сорок девять пар глаз сверлили огромное лицо, выражение на котором быстро менялось: от удивления до почти детской обиды, словно бы ирландца уличили в обмане и низвели его вдохновенную ложь до вульгарной ярмарочной клоунады.
– Этот человек, – прогрохотал он, встав за спиной упитанного масона и зловеще возложив руки ему на плечи. – Этот человек, джентльмены, считает, что я лжец.
Изумленные вздохи огласили зал, и Маллиган усилил медвежью хватку, так что румяные щеки его жертвы побагровели.
– Лжец, – повторил ирландец, хлопнув поникшего коротышку по спине. С подмостков, где я сидел, напуганный и восхищенный в равной степени, мне были видны озабоченные лица тех, кто находился с Маллиганом в непосредственной близости. Они пытались не принимать происходящее всерьез. Те же, кто сидел подальше, толкались и хихикали, точно школьники на задней парте, получая от выступления бешеное удовольствие.
И вдруг Маллиган просиял. Он широко улыбнулся и выпустил толстяка из рук. В порыве неописуемой радости он развернулся на каблуках и объявил:
– У меня есть план!
Из-за стола снова раздалось бормотание, в котором слышались и скука, и замешательство.
– Сэр, – обратился Маллиган к коротышке. – Съесть я вас не могу. – Публика пришла в восторг. – Даже мне приходится кое в чем себе отказывать. – Громкий хохот. – Но позвольте мне хотя бы вернуть доверие зрителей, прошу вас. Окажете ли вы мне такую любезность?
Пухлый джентльмен был настолько смущен, что сумел лишь кивнуть. Маллиган сдвинул тарелки и бокалы, непринужденно подхватил коротышку и усадил его на стол. Озабоченный смех прокатился по залу, пока маэстро что-то искал. Внезапно он развернулся и, споткнувшись о свободный стул, рухнул на пол.
Кто-то издевательски рассмеялся, остальные глядели на великана с нескрываемой жалостью. Вновь начались разговоры, как будто неуместное представление уже изрядно наскучило публике.
– Ага! – раздался оглушительный вопль из-под стола. Но вместо Маллигана все увидели, как в воздух медленно поднимается стул. Вслед за ним поднялся и сам пострадавший. – Вот что я буду есть сегодня! – сказал он и поднес означенный предмет прямо к носу толстяка. – Я съем ваш стул!
С этими словами он зашагал к сцене, на которую упал свет прожектора. Теперь зрители увидели не только меня, но и внушительных размеров «Машину», укрытую красным бархатом.
В мешковатом смокинге я обильно потел, переживая, что в один прекрасный момент дам маху. И в то же время я был заодно с Маллиганом – он и сейчас дразнил зрителей, играя на изумлении и нещадно эксплуатируя их жалость.
– Джентльмены! – проорал он, подбрасывая стул одной рукой. – Хоть я и в два раза выше и толще каждого из вас, зубы – моя слабость. Однажды в Торки я попытался сгрызть вешалку для шляп и сломал коренной зуб. Но! – Тут он сбросил красный бархат, под которым оказалось устройство, напоминающее уборочный комбайн. – Я съем этот стул! Дерево… – Маллиган отломал ножку и передал ее мне. – Сиденье… – он оторвал золотую бахрому, -… и болты! – Ковырнул ногтем кнопку, удерживающую ткань (медную и тонкую).
При слове «болты» зал изумленно охнул. Многие принялись щупать свои стулья, другие поставили стаканы на стол и вытаращили глаза на Маллигана. Коротышка, засороженный выступлением, слез со стола, взял себе другой стул и, сев, закурил сигару. Он, по-видимому, решил, что суровые испытания для него закончились (и не ошибся, ибо Майкл был человек добродушный). Кроме того, он наверняка был чуточку горд собой.
– Надеюсь, вы позволите мне слегка освежиться? – спросил Маллиган, налив себе пинту оранжевой жидкости из египетского кувшина, затем выпил и дал мне знак начинать. Я бросил ножку стула в воронку и схватился за рычаг. Сперва ничего не произошло. Механизм превращал мои усилия в медленное и грозное вращение лезвий, однако все оставалось по-прежнему. Наконец ножка задрожала, дернулась и начала своей танец в зубах мясорубки. Звук трескающегося дерева огласил зал, и стул пустился в долгое, болезненное путешествие по «Машине». Я неистово вращал ручку и даже со сцены чувствовал, что никто из зрителей не смеет шевельнуться – все смотрят на обломок стула, постепенно исчезающий в воронке.
Дерево неуклонно продвигалось сквозь лезвия, но когда еще один кусок мебели бросили в машину, работа пошла не так споро. Теперь я давил на ручку дважды: один раз, чтобы подтянуть ее к себе, второй – чтобы совершить очередной оборот вокруг оси.
Маллиган расхохотался.
– Однажды, – воскликнул он, оборачиваясь к ошеломленной публике, – этот молодой человек станет сильным, как бык! Но разумеется, для этого нужен физический труд и особая диета.
Потом Майкл вновь начал рассказывать истории: о временах, когда он съел улей вместе с сотами, пчелами (поджаренными), медом и всем остальным; о том, как на одной вечеринке в Нью-Йорке выпил воду из ванны, где только что выкупали шестимесячного ребенка одной популярной актрисы.
Неужели он говорил правду? Разве такое возможно? Даже я, вспоминая самые пылкие речи этого великого человека, самые чудовищные, возмутительные и хвастливые байки, порой готов усомниться в их правдивости. Но там, среди сорока с лишним совершенно здоровых мужчин, под сладкий гипнотический голос Маллигана, под мерное гудение «Машины», размалывающей и растирающей прочное дерево, которое вот-вот должно было утолить зверский аппетит великана, – там, в зале, вы бы поверили каждому его слову.
А я все молол и молол.
И вот из сфинктера железного пищеварительного тракта посыпался порошок, похожий на сухой паштет, смешанный с песком, и одновременно на бледный мышиный помет. Только тогда я заметил, куда он сыпался: на огромное блюдо, горящий овал розоватого золота (подарок восторженного махараджи, который присутствовал на нескольких выступлениях Маллигана в Париже). Блюдо, как и все остальные декорации, до подходящего момента прятали от глаз публики. Сейчас на нем медленно росла горка древесной пыли. Немного устыдившись своей медлительности, я удвоил усилия, и Майкл под всеобщее ликование зрителей сразу же подбросил в мясорубку другой обломок. Но ликование быстро сошло на нет. Ирландец достал из кармана золотую ложку и набрал в нее порошка, внимательно изучил его цвет и запах, после чего засунул в рот. Он стоял, согнувшись, и безмятежно жевал. Я тут же остановился. Мы все смотрели на Маллигана, не веря собственным глазам (позже он похвалил меня за этот ход, который, по его словам, придал выступлению особую пронзительность). Великан вдумчиво проглотил опилки, одобрительно хмыкнул, облизнул губы и вскочил на ноги. Отпив из кувшина, он во всеуслышание заявил:
– Джентльмены, стул превосходный!
Его слова встретили воплями и гиканьем. Но Маллиган призвал публику к тишине.
– Мое почтение повару. – И он отвесил мне чинный поклон.
Снова крики, оглушительные рукоплескания. Я взялся за ручку, а маэстро продолжал ломать стул. Когда он добрался до сиденья, я смолол уже довольно много, может, целую ножку – горка пыли превратилась в пирамиду, занимавшую половину блюда.
Маллиган велел мне остановиться. С блюдом в одной руке и ложкой в другой он набил рот опилками. Немного пожевал, глотнул оранжевой смеси. Проглотил. Зрители рассмеялись с таким видом, будто говорили: «Да, да, все это очень забавно, он и правда съел ложку пыли». Но за ней последовала другая, а потом еще одна и еще. Он ел, жадно запивая стул моим напитком, пока на блюде не осталось ничего, кроме тонкой белесой пленки, приглушавшей сияние металла.
Я продолжал молоть, а он, снова налив себе масла с соком, пошел вдоль стола, смеясь, шутя и рассказывая новые байки в ожидании второй порции мебели.
Когда он прикончил четвертое блюдо, скорость его жевания и энтузиазм зрителей заметно поуменьшились. Однако профессиональный едок – вовсе не тот, кто может глотать всякую всячину, а тот, кто в состоянии превратить этот процесс в увлекательное зрелище. Итак, Маллиган спустился к гостям и предложил немного опилок высокому элегантному джентльмену. Тот отказался, однако его сосед все-таки попробовал порошок и скорчил такую мину, что всем стало ясно: на блюде действительно опилки. Другой смельчак попытался съесть целую ложку, предварительно как следует заправившись портвейном. Он жевал, чавкал и прилагал все усилия, чтобы проглотить стул, но тщетно: влажная масса оказалась на большом белом платке, который он зачем-то сунул обратно в карман. Другой подвыпивший господин решил, что может повторить успех Маллигана в несколько другой области, и попробовал втянуть порошок носом, точно нюхательный табак. Закончилось все тем, что он едва не задохнулся.
А потом началось самое трудное. Но прежде чем говорить об этом, позвольте сперва рассказать немного о психологии дилетанта. За годы наших выступлений мне довелось увидеть сотни подобных мужских собраний (отчего-то женщин можно редко найти в таких количествах), а когда мужчины собираются, среди них всегда есть хотя бы один «трудный» джентльмен. В отличие от трудного ребенка его взрослая версия редко бывает лидером группы и никогда не становится центром внимания. Он может молчать и ничего не делать весь вечер. Так повелось, что этот трудный не из самых богатых, но и не беден; он не слишком уважаем и не герой, чаще всего не полный зануда, однако к его помощи прибегают лишь когда случается неприятность и нужны крепкие кулаки. На выступлениях Маллигана местный трудный совершенно исчезал из виду и сливался с коллективом, но по ходу действа нет-нет, да и пытался доказать, что он больше, выше и сильнее ирландца. Скажем так: Маллиган, сам того не желая, неизменно побуждал таких людей к действию.
На сей раз трудным оказался высокий мрачный громила лет пятидесяти. Размерами он походил на Маллигана. Весь вечер он хмурился, а когда маэстро вернулся на сцену, встал (под общее бормотание и несколько криков «Сядь на место!»). Вопреки увещеваниям соратников трудный стоял, зажав в руке ложку для пудинга, точно заряженный пистолет. Он глядел прямо на блюдо.
Маллиган не любил унижать людей, даже если они причиняли ему неприятности, однако этот джентльмен явно решил отобрать у него приличный кусок пирога, пусть и пирога своеобразного. Да, Майклу не хотелось позорить смутьяна, по ничего другого ему не оставалось. Он зачерпнул пол-ложки опилок и предложил угощение трудному. Тот презрительно отмахнулся, схватил блюдо, высыпав изрядное количество пыли себе на костюм, и запихнул в рот сразу три полные ложки пыли. Затем подошел к сцене и сделал большой глоток из египетского кувшина. Жидкость стекла по его подбородку и оставила на белом воротнике розовые следы. Громила встал прямо перед Маллигаиом и проглотил. Трижды. За короткий промежуток времени его лицо несколько раз бледнело и краснело. Потом он залпом выпил стакан портвейна.
Раздались бурные аплодисменты. Маллиган принялся энергично трясти джентльмена за руку, умудрившись при этом незаметно высыпать чашку пыли ему на костюм. Затем, исключительно ради шутки, снова предложил ему блюдо. На сей раз трудный был осмотрительнее и сунул в рот куда меньше опилок. Зрители ликовали. Выпив чье-то вино, он мучительно сглотнул и сел на место, тем самым завершив блистательную браваду. Однако его выступление подошло к концу лишь двадцать минут спустя, когда громилу, стонущего и причитающего «Мама!», вынесли из зала.
Пришла очередь сиденья. Я почему-то не ожидал, что ирландец действительно его съест: конский волос, ткань, кнопки и все остальное. Но он отрывал куски материи и бросал их в мясорубку. Молоть стало легче, и даже медные гвоздики не доставили мне особых хлопот.
Когда в воронке исчезли последние обломки сиденья, Маллиган подскочил к «Машине» и незаметно нажал какой-то рычаг, а мне прошептал: «Не останавливайся!»
Он прекратил доступ сырья в дробильные отсеки, хотя стул все еще был там. Уже через несколько секунд порошок из конского волоса и бархата перестал сыпаться на блюдо. Я продолжал вращать ручку, а Маллиган сделал вид, будто проверяет, всё ли смолото и готова ли пыль к употреблению.
Доедая порошок, маэстро рассказывал публике любопытные сведения о конском волосе (по своим питательным свойствам он почти не уступает настоящему мясу), а однажды вытащил изо рта гнутую кнопку, изображая, что страдает от сильнейшей боли. Конечно, все кнопки были тщательно смолоты либо находились в чреве «Машины». Зато целый запас погнутых имелся у него в кармане.
Когда настал черед последней партии опилок, я забеспокоился о физическом состоянии Маллигана. Теперь он ступал медленно, тяжело и замирал при каждой попытке сглотнуть. Ощущение было такое, что он под завязку набит влажным деревом и каждая новая порция порошка оседает у него в горле, щекоча язык и мешая дышать. К этому времени его живот так раздулся, что казалось, Майкл вот-вот опрокинется брюхом вниз. Не сомневаюсь, в те минуты публика ждала, что он испустит дух прямо на сцене. Опилки словно бы затвердели внутри него.
Итак, он неподвижно стоял на сцене, веки слипались, как у пьяницы, близкого к обмороку. Наконец он медленно повернул голову в направлении притихших зрителей и как бы невзначай заметил:
– Кажется, мне надо выпить.
После многочисленных криков «Браво!» и «Молодец!» Маллиган сел рядом с коротышкой, который улыбался, точно восхищенный ребенок. Маэстро налил себе бренди и съел несколько оставшихся птифуров, после чего в прекрасном расположении духа и не без юмора принялся отвечать на вопросы гостей: «Вы когда-нибудь ели лошадь?» («Да, я нежно люблю молодых кобылок»), «А зонт?» («Спицы вечно застревают в зубах!»), «Змей?» («Мешками, дружище! Нет ничего вкуснее!»), «Окно?» («Давайте опустим занавес на этот вопрос»), «Полное собрание сочинений Диккенса?» («Он мне не по вкусу, хотя однажды я попробовал переплет «Пиратов Пензаса» и нашел его весьма аппетитным!») и так далее, и тому подобное.
Так, по счастливой случайности, я и познакомился с ремеслом профессионального едока. Маллиган сидел за столом с масонами до тех пор, пока они с изумлением не осознали, что этот человек на их глазах поужинал стулом. Кроме того, зрители не должны были подумать, будто он тут же бросится в туалет и избавит желудок от непосильной ноши. Маэстро снова ел и любезно принял три стакана портвейна у восхищенной публики.
Наконец со счастливыми сияющими лицами гости начали расходиться – последовали многочисленные рукопожатия, вежливые благодарности и похвалы. Мы с Маллиганом принялись разбирать «Машину». Однако не успел я начать, как все уже было сделано: оказывается, секрет мясорубки заключался не в компактных размерах, а в скорости, с которой детали помещались обратно в ящики. Мы были готовы к отъезду даже раньше, чем запоздалые подвыпившие гуляки в мятых пиджаках и покосившихся бабочках. «Роллс-ройс», мерно рокоча, понес нас прочь от масонских владений по темным улицам и проулкам северной Англии.
Я никогда не спрашивал, где мы были – на востоке, западе ли, в городе или деревне. Могу дать лишь одни координаты: в нескольких милях от того места, за забором в темной подворотне, кто-то оставил кучку влажных оранжевых опилок.
– А ты как думал? Я что, должен спать с этой гадостью в брюхе? – надменно произнес Маллиган, залезая обратно в машину. И мы двинулись дальше, навстречу ночи.
* * *
В течение семи лет я ездил с Маллиганом по миру, хотя мир к тому времени порядком изменился – от прежних возможностей и великолепия не осталось и следа. Майкл никогда не менял машины или костюма, но всегда двигался вперед. С одобрения маэстро я стал потихоньку подрабатывать во время его все более затяжных перерывов между выступлениями. Однако, не имея таких же связей и репутации, я начинал не во дворцах наследных принцев и кинозвезд, не на виллах восхитительной Ривьеры, а в маленьких городишках, неизвестных деревеньках, темных закоулках Европы, где для людей, пресыщенных конкурсами по поеданию сосисок и питию алкоголя, устраивались весьма странные и порой незаконные представления.
Капитан Смак (после импровизированного крещения тем вечером я решил не менять сценического псевдонима) ел все, что ему заказывали, и у каждого предмета была своя цена – она ощутимо взлетала, если мне предлагали что-то неудобоваримое, и, наоборот, держалась в разумных пределах, когда просили есть обычные продукты. С этих денег я платил аренду ярмарке или цирку, где выступал. Можно сказать, по сравнению с аристократом Маллиганом я был странствующий попрошайка.
И все же большую часть времени мы путешествовали вдвоем. В запасе у ирландца было бесконечное множество историй, и милю за милей в своем старом грандиозном «роллс-ройсе» он делился ими со мной: удивительными, грустными и забавными. Я помню рассказ о бедном Бочке Генри Тернсе, который умер в ярмарочном шатре в Питсбурге, пытаясь проглотить двух живых крыс из одной только профессиональной гордости и даже против желания шести перепуганных питсбуржцев. Мы говорили и о наших временах – о падении спроса на ремесло едока и о том, что общество теперь все чаще настроено против нас. По непонятным причинам нас арестовывают и больше не приглашают на телевидение, а тех, кто подался на экран, преследуют местные санитарные комиссии, готовые в два счета прикрыть все дело. Маллиган говорил, что дальше будет только хуже.
И он оказался прав. С тех пор я провел куда больше времени в тюрьмах и судах, чем в больницах. И уж поверьте мне, больница куда приятнее. Да! Как скалолаз понимает, что может сломать ногу, а теннисист – повредить локоть, так и едок всегда готов к глотанию зонда или клизме. Он не боится урчания в животе при гастроэнтерите – конечно, если болезнь не приводит к уменьшению его гонорара. Клянусь, уж лучше я наемся опилок, чем целый день проведу в компании местного судьи!
Но, увы, судебная власть преследовала меня на протяжении всей моей карьеры, и каждая поездка, каждое выступление, каждое появление на сцене Капитана Смака требовали скрупулезнейших расчетов, как будто я собирался грабить банк. Работать стало почти невозможно. Дошло до того, что я больше не пытался превратить свои выходы на сцену в шоу, как это делали старые мастера: они завлекали ротозеев тем, что изображали страшные колики, хватаясь за живот и пошатываясь, как будто вот-вот лопнут и оросят изумленную публику содержимым желудка. Я торопливо запихивал еду в рот, одним глазом наблюдая за зрителями – не появится ли среди них бледное пустое лицо чиновника из отдела здравоохранения, – а вторым выискивая управляющего ярмаркой, которого вынудили запретить мои выступления. Причем денег за аренду мне никогда не возвращали. Сказать по правде, Капитан Смак и его Чудесный Рот сматывались со стольких ярмарок, что и не сосчитать, и порой мне приходилось дожевывать на бегу.
Но вернемся к «роллс-ройсу» и его великому хозяину. Кто устоит перед таким соблазном? Вот вы, сидя рядом с Маллиганом и чувствуя, как сладко покалывает в груди от волнения перед вечерним концертом, не бросили бы все ради такой работы?
Ярмарки имели и свои преимущества. Обычно гуляки предлагали то же, что ели сами. Кто-то бросал мне надкушенное яблоко, а я делал вид, будто внимательно его осматриваю, после чего соглашался на фартинг. Мне передавали монету, и я начинал жевать. Если раздавались приглушенные смешки, значит, фрукт был червивый или гнилой. Но для меня это не имело значения, потому что одно жалкое яблоко привлекало внимание зрителей, и за ним следовали более высокооплачиваемые закуски. С земли поднимали сосиску, вывалянную в грязи, и я проглатывал ее за пенс, рисуя в воображении копченого лосося или рахат-лукум. Однажды на востоке Франции толпа взволнованных мальчишек скормила мне свои сандвичи, и я за сущие гроши съел сразу десяток. За такое глупое расточительство меня и детей крепко выругали их родители. В другой раз, в каком-то безвестном городке Восточной Германии (железный занавес тогда запрещал мне появляться в тех местах, где подобных выступлений больше всего ждали), кучка подвыпивших парней швырнула мне полпалки салями и другие, менее аппетитные холодные закуски. Не удовольствовавшись этим, они нашли два сухих несъедобных (так им казалось) кабачка и несколько грязных картофелин. Денег у них больше не было, а потому парни стали подначивать местных ротозеев, чтобы те вытряхивали из карманов последнюю мелочь. Взвесив все деньги на ладони, я чинно кивнул и начал молоть.
В тот день, как и не раз впоследствии, мне все не давал покоя один вопрос: «Я что, должен спать с этой гадостью в брюхе?» Трудность заключалась в том, чтобы избавиться оттого или иного предмета в нужный момент, ведь нормальный человек предпочел бы сделать это как можно быстрее. Мне же приходилось гармонично сочетать два процесса, балансировать на грани невозможного и сдерживать естественные реакции организма, дабы развлекать и изумлять публику. Притом что продукт, по-настоящему достойный моих нечеловеческих усилий, никто бы не стал даже пробовать. Ну а дальше дело оставалось за малым: просто освободить желудок.
Тем временем Маллиган все реже появлялся на сцене. В его поведении я замечал едва уловимые следы усталости. Плохим аппетитом он по-прежнему не страдал, но ему становилось все труднее изображать удовольствие от поедания неудобоваримых предметов – в былые времена этот дар больше всего изумлял зрителей. Несомненно, ему хотелось отдохнуть, однако в разговоре с ним я упомянул слово «пенсия» лишь раз.
– Пенсия! – взревел он, рассвирепев при одной мысли об этом. – Пенсия?! И что же будет делать великий Майкл Маллиган на пенсии?! Что, я спрашиваю? И где? В доме для престарелых?! Да? В этой тюрьме для немощных старичков с недержанием? А? Я буду иногда грызть печенье на спор или участвовать в дурацких состязаниях среди дилетантов? Да? Ты это хотел сказать?!
Больше я никогда не заговаривал с Майклом о пенсии. Но со временем его выступления становились все более вымученными, и уже не только я, а даже некоторые постоянные клиенты стали замечать: на их глазах не грандиозный великан ломает все представления о человеческих возможностях, а старик в потрепанном бархатном костюме ест мебель.
И однажды случилось неотвратимое. Впервые за всю карьеру на Майкла Маллигана легла беспощадная, постыдная тень «нормальности». Это произошло на одном мальчишнике, среди щенков со скверными манерами и непристойными шуточками. Майкл никогда бы не согласился есть для них стул, если бы не отец жениха, которого он глубоко уважал.
В самый разгар представления, когда две ножки и большая часть сиденья были съедены, он повернулся ко мне. Его лицо побледнело, струйки пота извивались на лбу. Сквозь сиплые крики (этим юношам было плевать на остроумие ирландца и то обстоятельство, что ради них он ест стул), Маллиган прошептал: «Я объелся».
Он спокойно взял обломок дерева, который минуту назад хотел сунуть в мясорубку, и бросил на пол. Раздался глухой стук, привлекший внимание парочки молодых кутил. Маллиган стоял без движения и молча глядел на публику, губы плотно сжаты. Он степенно переводил взгляд с одного молодого человека в превосходном смокинге и рубашке, забрызганной вином, на другого. Мало-помалу, столик за столиком, все разговоры сошли на нет.
Еще пару секунд он молчал, требуя внимания зала, – никакого пафоса, всего лишь способ по-отечески властно привлечь внимание зрителей. Потом заговорил:
– Сдается мне, джентльмены, поедание стула не представляет для вас никакого интереса… этот поступок, по-видимому, недостоин вашего внимания.
Кто-то хихикнул в подтверждение его слов.
– Что?! – как никогда громко заорал Маллиган, глядя прямо на нарушителя. Парень умолк и будто бы в шутку спрятался за спиной соседа. Шутки никто не оценил, потому что тот и вправду струсил: его плечи поникли, тело съежилось.
Майкл повернулся к «Машине» и принялся, вытаскивая из нее все обломки, бросать их через плечо в зрителей.
– Прочисти ее.
Я снова начал вертеть ручку. Тем временем Маллиган рылся в карманах.
– Не уходите, мальчики! – презрительно обратился он к публике и вынул отвертку. – Итак, горстка пьяных идиотов… – Тут из зала донеслись недовольные возгласы, да и я тоже стал беспокоиться за поведение Маллигана. – Раз уж толпе вялых избалованных детишек не по вкусу дерево… – к этому времени «Машина» была пуста, и я готовился к худшему, –… может, вы оцепите более пикантное угощение?
И он начал снимать медную табличку. Она уже болталась на последнем шурупе, когда раздался грубый хохот, но не успел Маллиган повернуться к зрителям, как множество «Ш-ш» и «Тихо!» усмирили виновного.
Ирландец поднял табличку, и все увидели надпись: «Маллиган и сыновья».
– Шесть дюймов чистейшей меди, друзья, – сказал он. – Я бы пригласил кого-нибудь из зала подтвердить этот факт, но сомневаюсь, что хоть один жалкий сосунок вроде вас бывал в литейной или вообще видел мастерскую!
По-видимому, он оказался прав, потому что в бормотании зрителей я уловил долю смущения. Но вот под громкие рукоплескания из-за дальнего стола поднялся черноволосый молодой человек. Удивленные возгласы захлестнули зал, и авторитет Маллигана, казалось, испарился. К сцене шел высокий плотный парень в черном костюме, который только что не лопался по швам. Здоровяк смотрел себе под ноги и по меньшей мере стеснялся внимания публики к своей персоне.
Маллиган бодро похлопал парня по плечу, как бы по достоинству оценивая его крепкое телосложение. Тот осмотрел табличку со всех сторон и даже заглянул в отверстия для шурупов, после чего робко кивнул и что-то пробормотал.
– Громче! – крикнули из зала.
– Это медь, – повторил здоровяк таким слабым голоском, что второе слово растворилось в воздухе, не достигнув даже первых рядов.
Маллиган бросил табличку в воронку. Я знал, что это произойдет, но когда она с грохотом свалилась в чрево мясорубки и все глаза устремились на «Машину», меня охватила неясная паника: нет, ничего не выйдет, она сломается. Однако выбора у меня не было. Я стоял, вцепившись в ручку, – единственный человек, отдающий себе отчет в том, что и у нашей машины есть предел возможностей. Случайная медная кнопка или шуруп – это одно, а металлическая пластина – совсем другое, не говоря уж о том, что эту медь предстоит глотать. У Маллигана осталось только три пинты жидкости, и нам придется покинуть вечеринку сразу после того, как последняя ложка будет съедена… Как бы там ни было, я схватил ручку и тут же стал центром всеобщего внимания.
Жадные лезвия вонзились в пластинy. Лязг металла о металл. И все. Больше я ничего сделать не мог. Как бы я ни старался, дергая ручку из стороны в сторону (насколько позволяла «Машина»), ничего не происходило. Я наваливался всем телом, по был не в силах одолеть проклятый металл. Рано или поздно что-то должно сломаться. Не ручка – она из чугуна, и уж точно не крепкие стальные зубы, таящиеся в железном чреве. Сломаюсь я. Все мои мышцы скручивались в череде судорог, пока я силился не обмануть ожиданий великого Маллигана и сделать так, чтобы ему не пришлось заканчивать выступление на столь унизительной ноте – не съев обещанного предмета.
Но ручка не поддавалась – у нее словно пропал аппетит. Однако я не винил «Машину». За свою жизнь она стерла в порошок множество стульев, растений, палок, пальто и шляп, туфель, ботинок, бумажников и даже парик одного пьяницы в Уолласи, десяток мячей для регби, хранящих воспоминания о нескольких дюжинах полукоматозных мальчишек… Всё это потом оседало в брюхе Маллигана. Я заморгал, когда его жизнь пронеслась у меня перед глазами, эти удивительные истории и предметы, которые я молол для него сам. И мне пришла в голову мысль, что «Машина» работает для Майкла в последний раз.
А потом я услышал приглушенные радостные возгласы. Маллиган и большой парень из зала навалились на ручку вместе со мной, да так решительно, что совсем вытеснили меня – два громадных танцовщика у перекладины, ожидающие наставлений хореографа.
Долго ждать не пришлось, потому что комната вдруг огласилась треском и лязгом искореженного металла. «Машина» еще сопротивлялась: края ящика несколько раз поднялись над полом и с грохотом упали обратно, раздался отчаянный скрип. Но Маллиган и его новый помощник не сдавались, хотя это стоило им нечеловеческих усилий.
Наконец золотистый порошок мельчайшего помола посыпался на блюдо, и публика возбужденно забормотала. Скоро я увидел, как растет знакомая мне пирамида пыли. Теперь Маллигану надо дождаться, пока она увеличится до определенного размера, а затем перекрыть доступ меди в мясорубку. Три ложки металла не причинят ему вреда, и едва ли публика знает, сколько опилок должно получиться из такой таблички. Давайте начистоту: а вы знаете сколько?
Очень много. Из таблички получилось очень много порошка, потому что Маллиган не выключил «Машину». Наоборот, он работал с таким увлечением, что вскоре здоровяк начал посматривать на него с заметной опаской. В конце концов из отверстия для опилок стал выходить только воздух, но Маллиган все крутил и крутил, и ручка летала в воздухе, точно педаль ускоряющегося велосипеда. На блюде высилась зловещая пирамида меди, и у меня создалось впечатление, что лишь великому обжоре нет до нее дела – даже большой парень с любопытством смотрел на плоды своих усилий.
Потом Майкл достал ложку. Остальное вам известно.
Выступление Железного Майкла Маллигана в тот вечер закончилось необычно. Когда последние крошки меди были у него в желудке, маэстро окружила толпа зачарованных пьяных юнцов. Зачарованных, да, но и спеси им было не занимать.
– Неужто это все, Малли?! – прокричал кто-то, и несколько человек его поддержали. Маллиган, потерявший дар речи, несколько секунд смотрел на обидчика, после чего взял египетский кувшин, в котором благодаря короткой программе оставалась еще пинта маслянистой жидкости, и с головы до ног облил ею наглеца.
Я толком не помню, что произошло дальше. В памяти сохранились лишь неясные, отрывистые образы. Двое или трое мальчишек висят на плечах Майкла… кулак летит в чей-то подбородок… в воздухе ноги, похожие на хоккейные клюшки… орущие, искаженные болью лица. Потом раскрасневшийся Маллиган стряхивал с себя дюжину неистовых бражников, а преуспев в этом, обрушил кулак на маленькую белокурую голову несчастного юнца, и тот шлепнулся на ковер. Ирландец хохотал всякий раз, когда обидчики падали на пол или пытались встать, тряся головами.
– «Машина»! – прокричал он через плечо. – Собирай «Машину»!
Я быстро все упаковал. Те несколько человек, у которых еще была в запасе воинственность, оглянулись по сторонам в поисках поддержки, но увидели только боль и страх, а потому пожали плечами и направились к бару.
Здоровяк, помогавший молоть табличку, помог нам и загрузиться в машину. Перед отъездом Маллиган открыл один ящик и достал золотое блюдо, завернутое в промасленную тряпку. Он протянул его парню.
– Держи, мой мальчик. Мне оно больше не понадобится. Большое тебе спасибо от Майкла Маллигана.
Юнец принял подарок, но когда увидел, из чего сделано блюдо и сколько оно весит, на его большом детском лице отразилось сначала изумление, а потом недоверие. Он замахал руками и попытался вернуть бесценный дар.
– Чепуха! – воскликнул Майкл. – Оно мне больше не нужно, понимаешь? Совсем ни к чему. Я, – тут он не без пафоса кашлянул, – ухожу на пенсию.
Мы пожелали юноше спокойной ночи и отбыли. За весь вечер тот произнес лишь два слова: «Это медь».
По дороге домой в машине царила напряженная атмосфера. Мы не разговаривали и ехали без остановок.
На следующее утро Маллиган подарил мне «Машину» и заявил, что возвращается в Ирландию.
Несколько лет спустя Капитан Смак прибыл в Польшу. Маленький городок стоял прямо на границе страны, в нескольких милях от того места, где встречались Чехословакия, Польша и Восточная Германия. Денег на переезды мне хватало с натяжкой, хотя толпа на выступлениях собиралась порядочная.
Я приехал на ярмарку дождливым днем и устроился в грязном углу. Сценой служила откидная дверь грузовичка, в котором я ездил. Прямо на ней располагалась «Машина». Не успел я начать, как у меня сразу же возникло ощущение, что эта ярмарка стоит здесь с незапамятных времен и жители давно потеряли к ней всякий интерес. Лица торговцев и актеров были серые, как небо, их мрачные лбы словно бы обещали вялую, до одурения вялую торговлю. Иногда к нам забредал одинокий прохожий, но из кармана он доставал лишь засморканный носовой платок. Управляющий от руки написал для меня вывеску и заверил, что скоро все наладится. Я заплатил аренду и понадеялся на его честность, потому что за душой у меня не осталось ни злотого.
К вечеру ярмарка немного оживилась. Группки из двух-трех человек бесцельно бродили туда-сюда, снова одни платки, снова нет злотых. Что-то случилось с городком и его прежней серьезностью, которая превратилась в самое настоящее уныние. Молодой человек, желая поупражняться в английском, завел со мной беседу и объяснил, что несколько местных фабрик закрыли из-за разногласий между администрацией и правительством. Настали тяжелые времена и «никто не желать отдавать тебе свой сосиска».
Я поразмыслил над сложившимся положением. А как бы сейчас поступил Маллиган? Нет сосисок – нет злотых. Нет злотых – нет денег, чтобы уехать. Раньше мне всегда хватало на бак бензина, и я украдкой продолжал свое недолгое путешествие по странам железного занавеса. Аренда здесь была дешевле, и ярмарки каким-то образом всегда сюда просачивались. Поэтому я и покинул немецкую землю, проехав через северную Чехословакию на остатках топлива. Его точно не хватит, чтобы вернуться на безопасный Запад. Я всерьез опасался за «Машину» – что с ней будет, если мне не удастся быстро пересечь границу? Поляки всегда внушали мне недоверие – за их грудным смехом словно бы крылась неясная тень жестокости. И если б я знал, какая это жестокость, то без всяких промедлений удрал бы подальше из того городка.
Итак, ужаснувшись при мысли о том, что для моего желудка сегодня не найдется работы, я храбро бросился в бой. Последняя надежда была на саморекламу. Не имея возможности делать это при помощи языка, я задумал изобразить свое ремесло жестами, чем изрядно удивил местных ротозеев. Не зная, что написано на моей вывеске, я все же с увлечением показывал, как якобы ем свои ботинки или кепки прохожих. Смущенные, но заинтригованные, они читали вывеску и о чем-то раздраженно переговаривались, а потом уходили, видимо, так ничего и не поняв. Тот молодой человек был прав, никто не хотел отдавать мне сосиски.
Смеркалось, и зевак становилось все больше. Я выпросил у какой-то парочки пакет с фантиками от ириса и съел их прямо так, не перемалывая. Они посмотрели на меня в глубочайшем изумлении, как будто говоря: «Зачем ты это сделал?!», и ушли. Я постеснялся догнать их и показать вывеску. На моем месте Маллиган подошел бы к молодому человеку и сломал бы знак ему об голову, но у Капитана Смака кишка была тонка, и поэтому теперь я выглядел смешно.
Мимо прошла пьяная толпа, затем группка подростков, которые на минуту остановились около меня и похихикали. Я принял пару жалких заказов. Спустя несколько часов у меня было столько мелочи, что можно было неторопливо перебирать ее в карманах, стоя у «Машины» в ожидании новых клиентов.
А потом ко мне подошла ватага мужичков, как один в грубых деревенских пиджаках и с сигаретами, прилипшими к нижней губе. Они с издевкой прочитали мою вывеску, и по их тычкам и возгласам я понял, что ребята не прочь поразвлечься.
«Наконец-то!» – прошептал я, облегченно вздохнув и приготовившись к ритуалу, который Маллиган однажды насмешливо обозвал «Торг животом». Я напустил на себя важный вид и прошел мимо «Машины», с гордостью поглаживая брюхо. Глотнул оранжевой жидкости (я всегда возил ее с собой). Надменно подошел к толпе и сунул вывеску им под нос. Передо мной стояла компания грязных заводчан, источающих запах, который я помню и по сей день: прелая смесь выпечки и табака. Но я умел обращаться с такими. Выбрав мужичка с самым коротким окурком во рту, я выхватил у него сигарету и, незаметно затушив пальцами, съел. Как водится, этот жест вызвал в толпе удивление и привел к тому, что они перечитали мою вывеску и принялись что-то обсуждать. Заранее зная, что произойдет дальше, я отошел на пару ярдов и снова гордо зашагал у «Машины».
Наконец толпа вытолкала вперед делегата. Его уродливое лицо выражало смущение, в одной руке он сжимал карандаш, а в другой – монету. Я сделал вид, что для меня это сущий пустяк, и за полминуты смолол и проглотил карандаш, запив его двумя глотками сладкого масла.
К тому времени на шум моих захмелевших зрителей начали сходиться прочие охотники до забав. Я стал разгуливать с еще более важным видом, изо всех сил изображая презрительную усмешку (что, признаться, никогда не давалось мне легко, но неизменно выручало). Публика вновь посовещалась и предложила мне на съедение кепку. Кепка была немаленькая, и я уже мечтал о большом гонораре и спокойном сне. Однако за нее дали какую-то жалкую пригоршню монет, а этого было мало даже по моим меркам. Зато таким зрелищем можно привлечь больше зевак, решил я, и потряс кепкой перед носом мужичка, выражая ему свое недовольство. В толпе раздался смех, хотя мои потенциальные клиенты, видимо, нашли этот поступок не таким забавным. Вместо того чтобы дать еще денег, они потеряли ко мне интерес.
Но только они собрались уходить, как я схватил кепку, измерил ее, точно пойманную рыбу, и показал, что такой пустяк не способен утолить мой зверский аппетит. Кажется, толпа поняла, что я имел в виду, потому как со всех сторон на меня посыпались шутливые вопросы и предложения (которых я, впрочем, не понимал).
Мои прежние клиенты тоже оживились. Пока двое жестами просили меня никуда не уходить (да я и не собирался), остальные куда-то побежали.
«О, кабачки! С овощами я управлюсь!» – ликовал я про себя, предвкушая легкую поживу и скорое возвращение домой. А может, репа! Я бы с радостью съел полдюжины репок. Гнилая овощная мякоть вовсе не так ужасна, как можно вообразить.
К тому времени у моего грузовичка собралась добрая сотня зевак, и каждый пытался угадать, что принесут клиенты.

Барлоу Джон Перри - Животная пища => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Животная пища автора Барлоу Джон Перри дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Животная пища своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Барлоу Джон Перри - Животная пища.
Ключевые слова страницы: Животная пища; Барлоу Джон Перри, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Пирамида из двух миллионов черепов