Горалик Линор - Мартин не плачет 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Гаррисон Зоя

Большое кино


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Большое кино автора, которого зовут Гаррисон Зоя. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Большое кино в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Гаррисон Зоя - Большое кино без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Большое кино = 338.39 KB

Гаррисон Зоя - Большое кино => скачать бесплатно электронную книгу




«Большое кино»: АСТ; Москва; 1999
ISBN 5-237-04175-2
Аннотация
Это — Голливуд. Мир ослепительных королев экрана, миллионеров-продюсеров, гениальных режиссеров. Мир губительных тайн и грязных секретов. Мир роскоши и блеска, зависти и ненависти. Здесь влюбляются. Изменяют. Плетут интриги. Гоняются за сенсациями. Здесь все продается а покупается. Молодость и красота, секс и талант. Так делается большая слава. Так делаются большие деньги. Так делается большое кино.
Зоя Гаррисон
Большое кино

ЗВАР, 1938 ГОД
После новогодних тостов не прошло и часа, а она уже тащила его по залитой лунным светом дорожке. Потом она распахнула дверь и втянула его внутрь гостевого дома.
Сквозь тонкий шелк ее смуглое тело просвечивало так, что от неожиданности у него приоткрылся рот.
— Меня никто не видел. — Он не мог оторвать глаз от ее темных сосков.
— Хорошо. — Она улыбнулась и провела ладонями по его щекам. — Бедненький! Присядь.
Рядом со взбитыми подушками красовался большой бронзовый кальян, и это его немного отрезвило.
— Мать не разрешает мне курить гашиш, говорит, от него становятся бесплодными.
— Твоя мать слишком долго жила в пустыне. — Она усадила его на подушки. — Бери! — Как только у него во рту оказался кончик трубки, она поднесла к кальяну свечу, предварительно зажженную от огня маленькой чугунной печки. — Сначала вдох, потом выдох… Вот так. Это тебя успокоит. Ты слишком взволнован для урока.
Он принялся глубоко дышать. Что-то забулькало, во рту стало горько. Он посмотрел на нее и вопросительно пожал плечами.
— Подожди, скоро распробуешь.
Прошла вечность, прежде чем он почувствовал на своем плече ее прохладную руку. Она принесла кувшин с водой и губку.
Он не стал сопротивляться, когда она сняла с него ботинки, брюки, носки и стянула через голову рубашку.
— А ты сильная!..
Она принялась обтирать его какой-то густой жидкостью с запахом алоэ.
— Когда мне было столько, сколько тебе, я жила в Париже.
Твой отец определил меня учиться балету к одному из знаменитейших преподавателей Европы, который был со мной очень строг и часто бранил ни за что. Я молчала, потому что знала: когда закончится урок и разойдутся другие ученицы, он загладит свою вину передо мной.
Сначала он заставлял меня снимать сорочку и трико. Он твердил, что только голую балерину можно научить правильно вставать в позицию. Я делала приседания и все прочие упражнения у балетной перекладины, после чего закидывала на нее одну ногу. Он размещался у меня за спиной и, глядя в зеркале мне в глаза, учил задирать ногу как можно выше, чтобы все мое нутро представало в зеркале моим и его глазам. Тогда он овладевал мной сзади.
Пока он этим занимался, мне полагалось оставаться в неподвижной балетной позиции. Танцором становился он. Постепенно меня охватывало нестерпимое удовольствие. Он пускал в ход еще и руки и шепотом спрашивал, нравится ли мне все это. Глядя в глаза, он заставлял меня комментировать каждое его движение, каждый рывок. В конце концов я заливалась краской и кричала собственному отражению в зеркале, что мне очень, очень, очень хорошо!
Финалом ее рассказа стало то, что он кончил у нее на глазах и тут же попросил за это прощения.
— Глупости, — ответила она, вытирая губкой его живот. — Я сделала это намеренно.
Получив новую взбадривающую порцию гашиша, он благодарно откинулся на подушки. Она покинула его и вернулась через несколько минут с двумя половинками персика в руке.
— Спасибо, — удивленно проговорил он, — но я не слишком…
— Конечно. Дело не в этом. Ешь! — Она запихнула одну половинку персика ему в рот так, что он едва не подавился. — И не забывай дышать, не то задохнешься.
Внезапно что-то надвинулось на него, и ему показалось, что он стоит, задрав голову, под Эйфелевой башней. И тут он сообразил, куда она подевала вторую половинку персика.
— Доедай! — раздалось сверху.
Он вцепился ей в бедра и принялся за вторую половинку. По подбородку полился сок, и персик моментально исчез, но влага не иссякала. Он усердно трудился, чувствуя, как она напрягается, как бьется над ним в судорогах, подчиняясь могучей внутренней силе. Последняя, самая мучительная судорога — и она обмякла.
Он опустил ее на подушки.
Придя в себя, она снова заговорила:
— Это может происходить еще и еще. Работай язычком, мой златокудрый мальчик, и не останавливайся, только не останавливайся. Продолжай!
Он с готовностью подчинился. Когда язык одеревенел и едва не вываливался у него изо рта, он стал молотить ее подбородком, внимая доносящимся откуда-то издалека наставлениям:
— Поласковее, дружок, поласковее. Щетина не обязательно должна царапать, она тоже может дарить радость!
Наконец шея отказалась повиноваться и он пустил в ход нос, а к тому времени отдохнул главный инструмент — язык. Все это время его пальцы неустанно исследовали ее изнутри, словно пытались нащупать во влажной тьме загадочные письмена. Иногда тьма содрогалась, и она принималась биться над ним как одержимая, но он снова подчинял себе ее скользкое тело, получая в ответ хриплые похвалы.
Потом они, не сговариваясь, поменялись ролями: он превратился в наставника, она — в покорную ученицу. Он поднял ее, перенес на ложе и лег, насадив ее на свое копье, как на вертел.
Она обхватила его ногами и позволила ему опускать и приподнимать ее, словно куклу, предназначенную единственно для его услады. Когда скомканные шелка осветила заря, он встал, а она осталась лежать распластанной, как тряпичная кукла, брошенная кукловодом.
Следующие две недели он, как щенок, следовал за ней по пятам. Меньше всего ему хотелось возвращаться в Америку и браться за учебу.
— Скоро начнется война. Отец говорит, что я не вернусь сюда, пока она не кончится. Это может продлиться годы!
— Тем лучше.
— Ноя должен остаться здесь! Мое место — рядом с тобой. — Поддев носком ботинка песок, он обиженно покосился на море, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.
Негромко засмеявшись, она взъерошила ему волосы:
— Ты чудесный юноша, в Америке у тебя не будет отбоя от девчонок.
— Мне не нужны американские девчонки. Я хочу тебя!
— Это ты сейчас так говоришь. Придет время, и ты поймешь, что я была права.
В день отплытия он явился к ней:
— Ты будешь мне писать?
— Только если напишешь первым. И не забывай рассказывать про твоих американских подружек.
— Подожди, вот разбогатею, вернусь сюда и построю дворец для твоих скульптур.
— Зачем он, дворец! — ответила она со смехом. — Все, что мне требуется, — это покой, и я обрету его, когда ты от меня отвяжешься. Поторопись, не то опоздаешь на корабль.
Он был так жалок в школьном пиджаке, с теннисной ракеткой в руках… У нее словно что-то оттаяло в сердце. Она вынула из шкатулки с драгоценностями маленькую зеленую черепашку из французской эмали.
— У вас с ней глаза одного цвета. Храни ее в память обо мне.
Война все никак не начиналась, и ему разрешили приехать домой на летние каникулы. Увы, ковры, подушки, шелка оказались свернутыми. Она надела мужские брюки и рисовала обнаженного юношу-араба, сидящего на пыльном дощатом помосте. Мужские подтяжки подчеркивали округлость ее живота. Она беременна!
Он упал перед ней на колени, заглянул в ее суровое лицо, мысленно призывая вспомнить ту ночь.
— Я рассчитывала, что ты уже здесь не появишься. — Она не сводила глаз с араба. Кусок угля со скрипом перемещался по грубой серой бумаге.
— Как я мог не появиться рядом с тобой? Рядом с вами…
Она закрыла глаза, уголек замер на бумаге.
— Вынуждена тебя огорчить. Это не имеет к тебе отношения.
— Не понимаю.
— Что тут понимать? — Она сверкнула глазами. — Ребенок не твой. А теперь уходи, не мешай работать!
Он позорно бежал из гостевого дома.
Потом он подслушал разговор своих родителей:
— Говорят, ребенок от сына эмира, который ей сейчас позирует. Эмир в печали. — Судя по тону, отцу, похоже, тоже было невесело.
— Так отошли ее! Отправь обратно в Париж! — Голос матери звучал решительно.
— Ты требуешь невозможного! Она моя единственная кровная родня, не считая сына. Сестра есть сестра… — отец закашлялся, — даже если она шлюха.
Он не мог больше этого выносить. Вранье! Опять кинувшись к ней, он застал араба, который как раз заканчивал одеваться.
— Зловонное отродье! Куда это ты собрался? — заорал он.
Сын эмира попытался улизнуть, но не тут-то было.
— Боишься остаться? Боишься получить по морде?
Араб бросил на пол рубашку, выхватил кинжал, и соперники закружились по комнате.
— Сводите свои детские счеты подальше от моих рисунков! — крикнула она. — Вон отсюда! Оба!
Грозно поглядывая друг на друга, они вывалились во двор, и она, укрепив набросок на мольберте, последовала за ними.
Слуги встали вокруг дерущихся тесным кругом, поощряя их криками, в то время как те катались по песку, орошая его потом и кровью. Песок облепил обоих так плотно, что различить, кто есть кто, можно было только по цвету глаз. Кровь капала на песок. Драка прекратилась, лишь когда из дома выбежал отец белого юноши с плеткой и растащил драчунов.
Эмир прислал за раненым сыном своих людей. Укладывая его на носилки, они переговаривались по-арабски, но она не разобрала слов. Зато проклятие белого юноши прозвучало яснее некуда:
— Надеюсь, ты произведешь на свет двухголовое отродье, грязная шлюха!
Он убежал, швырнув эмалевую черепашку к ее ногам.
…Прошла неделя, прежде чем она смогла вернуться к работе.
В тот же день она узнала, что сын эмира умер от ран, полученных в драке.
Эмир призвал ее к себе.
— Мадам, — начал он, — когда вы появились у нас, я проявил к, вам интерес и, невзирая на ваше европейское происхождение, предложил за вас брату полсотни верблюдов. Он ответил, что лучше мне не иметь в числе жен такую дьяволицу Неужто теперь Аллах покарал меня за то, что я вас возжелал? — Он не сводил с нее жгучих черных глаз. — Отвечайте, где прячется белый чертенок?
Седобородые старцы, сидевшие вокруг эмира, закивали головами и затянулись из кальянов. Стражники, стоявшие у нее за спиной, грозно положили руки на эфесы кинжалов.
— Это произошло случайно! — крикнула она, — Мой сын мертв! — повысил голос эмир. — Убит! Как ты смеешь называть это случайностью, мерзкая блудница?
— Лучше убейте меня! — Мольба сорвалась с уст, прежде чем она успела ее остановить.
Эмир задумчиво улыбнулся:
— Убить тебя вместо него? Зачем? Возможно, ты носишь во чреве семя моего сына! — Он указал кивком на ее живот. — Как ты меня убедишь его пощадить ? Говорят, вся твоя жизнь — это твои руки. Согласна лишиться для его спасения одной руки?
Вместо ответа она плюнула эмиру в лицо.
— Что ж, как знаешь. — Эмир нахмурился. — Мои люди все равно его найдут, согласишься ты помочь или нет.
Повинуясь его кивку, стражники кинулись обыскивать ее жилище.
— Подождите! — крикнула она.
Эмир поднял руку, слуги замерли.
— Что, если вместо руки я отрежу себе одну грудь?
Сначала эмир сидел насупленный, потом заулыбался. По его знаку ее обступили слуги. Один завел ей руки за спину, второй обнажил ее до пояса, третий вынул кинжал. Глядя на блестящее лезвие, она проговорила:
— Вы обещаете сохранить ему жизнь?
— Обещаю.
— Тогда я сделаю это сама. Дай кинжал!
Все вытаращили глаза.
— Повинуйся! — крикнул эмир.
Изогнутый кинжал мерцал, слоем месяц в небе. Она сделала вдох, подперла острием правую грудь и резанула в направлении горла. Кинжал оказался острым как бритва. Благодаря холоду стали она целую секунду не чувствовала боли. Ребенок в ее чреве перестал шевелиться. Она упала в обморок.
Ев дернули за волосы, и она очнулась. Белая рубашка, завязанная на животе, стала алой от крови.
— Я дал слово, что кара его минует. Да будет так! Но этого, — эмир указал на окровавленную рубашку, — недостаточно для восстановления справедливости. Я буду мстить. Мои дети найдут его детей и убьют их одного за другим. Если ты откроешь мой план ему или кому-нибудь еще, я убью тебя и твое отродье. — Он встал и отвернулся. — А теперь прочь с глаз моих! Ползи в свое распутное гнездо, и да простит меня Аллах за мое великодушие.
Сама не помня как, она дотащилась до дому, где перебинтовала себе грудь и стала ждать выкидыша.
Однако спустя четыре месяца она произвела на свет красивую, здоровую девочку и назвала ее собственным именем, ибо ребенок был обречен никогда не знать отца.
Глава 1
НЬЮ-ЙОРК, ОКТЯБРЬ 1983 ГОДА
Ночной рейс доставил Кит Рейсом в аэропорт. Шагая к терминалу, она оглянулась в поисках шофера, и тут ее ослепила фотовспышка. Коренастый человечек с «Никоном» в руках, неопрятный, в слишком коротком галстуке, крикнул:
Улыбнись, Кошечка!
Арнольд Блатски, репортер желтой газетенки, постоянно старавшийся превратить жизнь Кит в кошмар, осклабившись в щербатой улыбке, в упор смотрел на нее.
— Добро пожаловать в «Большое яблоко», мисс Рейсом. Позвольте вам помочь…
Она отстранила его сумкой и заторопилась к выходу, а он все семенил следом.
— Говорят, вы и ваш приятель будете доделывать «Последний шанс» под золотым дождем. Это правда?
Кит кляла свои высокие каблуки и узкую юбку, мешавшие ей пуститься наутек. Назойливый подонок!
— Говорят, «Последний шанс» — самая слезливая картина после «Завтра я заплачу». Перед просмотром надо запастись коробкой бумажных платков…
Откуда-то появился носильщик в красной фуражке, и Кит, взмахнув сумкой, подозвала его. Блатски тут же сделал вид, что готов предложить услуги, но она отстояла свое имущество. Лишь когда носильщик, разворачивая тележку, случайно ударил Блатски в колено, тот отпрянул.
— Вам помочь, мэм? — спросил носильщик.
— Вы уже помогли. — Кит с улыбкой отдала ему багаж.
Оставив тележку на попечение скорчившегося Блатски, носильщик вывел ее через боковую дверь с надписью «Только для персонала аэропорта» и проводил вниз по длинному пандусу.
Увидев в отдалении белый лимузин, Кит обрадовалась.
— Моя машина! — воскликнула она.
Носильщик кивнул, поставил вещи и, сунув два пальца в рот, оглушительно свистнул.
«Мерседес» плавно подъехал, и Кит, с облегчением усевшись на белое кожаное сиденье, улыбнулась находившемуся в машине молодому человеку.
— Доброе утро, Девин. Спасибо, что приехал.
Девин Лоу, сотрудник нью-йоркского офиса, чмокнул ее в щеку.
— Бедняжка! Ни минуты покоя?
— Если не считать двух часов отдыха на взлетной полосе в Лос-Анджелесском аэропорту.
Девин тронул ее за плечо:
— Кажется, тебя преследует поклонник Кит обернулась и увидела носильщика, прижавшегося носом к стеклу машины.
— Хочешь от него избавиться?
— Нет, что ты! Он же спас меня от Блатски! — Она опустила стекло и полезла в сумочку за десятидолларовой купюрой.
Однако, к ее удивлению, носильщик не принял денег.
— Мне так приятно, мисс Рейсом! Позвольте вам сказать: вы всегда были моей любимой актрисой. Голливуд допустил огромный промах, когда остался без вас, а за «Зачарованный баркас» вам надо было дать «Оскара».
Кит представила его зрителем во второразрядном кинотеатрике, когда двадцать два года назад «Баркас» вышел на экран. В те времена он был еще совсем юным… Она улыбнулась:
— Ну, не знаю… По-моему, теперь там делают ошибки покруче.
— Вы не дадите мне автограф, мисс Рейсом?
Она видела, как дрожит его рука, принимая клочок бумаги с ее закорючкой.
— Не могу поверить, — признался Девин, — когда водитель тронулся с места.
Кит пристально посмотрела на молодого спутника. Разумеется, ему нелегко представить, что в свое время она была не главой киностудии, а актрисой, — когда Кит снималась в последней картине, ему было всего шесть лет.
— Говорят, твой любимый вице-президент повесил на стену у себя в кабинете плакатик с твоей фотографией из времен «Центурион пикчерс».
Кит улыбнулась:
— Ренди Шеридан? Боже, как бы мне хотелось посрывать все эти плакатики, собрать в кучу и сжечь! Давай-ка к делу, Дев.
Думаю, нам придется нелегко. Я тут кое-что набросала. Сперва прочти, а потом мы продумаем стратегию наступления.
Пока он просматривал желтые карточки, Кит потянулась к телефону и тут только заметила, что у нее вспотели ладони, — с приближением ответственного момента волнение росло.
В офисе трубку подняла Сьюзен, секретарь Арчера Ренсома.
— Привет! — сказала Кит.
— Добро пожаловать! — откликнулась Сьюзен. — А мы-то ломали головы: куда ты подевалась?
— Никуда. Просто самолет проторчал почти два часа на взлетной полосе.
— Так я и думала. В общем, не волнуйся, все пройдет хорошо. У Раша дела.
У Раша Александера, партнера и лучшего друга Арчера, дел всегда невпроворот. Только бы его совещания не повредили ее планам!
— Ладно, увидимся через час. — Кит положила трубку.
В багажнике лежал металлический чемодан с пленками: черно-белая съемка, почти без монтажа — плод двух месяцев работы. Сейчас все надежды возлагались именно на этот материал.
Кит со вздохом откинула голову, призывая себя к спокойствию.
Все в мире кино твердили, что для нее это тоже последний шанс.
Она вспомнила заголовок в пятничной «Вэрайети»: «Что ждет „Последний шанс“ — эвтаназия или золотой дождь?».
«Золотым дождем» назывались тройные сверхурочные, выплачиваемые при отставании фильма от графика. «Дождь» проливался в сюрреалистический период, когда вся группа — от парикмахеров до ведущих актеров — работала по две дневные смены и половину ночи, чтобы доделать фильм к сроку. Такая ситуация была для студии кошмаром, однако Кит шла на это. Она приехала в Нью-Йорк просить денег, конкретно — два с половиной миллиона долларов, на завершение «Последнего шанса». Единственная трудность заключалась в том, что она боялась обращаться к своему кузену. Полгода назад, когда она решила превратить бестселлер Германа Миллера в художественный фильм, Арчер Ренсом был далеко не в восторге. Теперь ей предстояло убедить его уступить ей деньги, которые можно было бы получить со страховых компаний после смерти на съемочной площадке Монетт Новак, инженю. «Последний шанс» необходимо доснять на «Горизонте», и пускай Арчер Рейсом не впутывает сюда свои проблемы с Комиссией по биржам и ценным бумагам!
Девин взял ее за руку.
— Очень сильный материал. Кит… Но разве я должен это озвучить?
— Ты представляешь «Горизонт», тебе и карты в руки. Главное, аккуратность и такт: мы со всем почтением предлагаем такие-то изменения, которые пойдут картине на пользу.
— А если он не согласится?
Кит отвернулась к окну.
— Тогда мы откажемся от проекта.
— «Юниверсал» только и ждет, чтобы его подхватить.
— И на здоровье! — Голос Кит звучал почти равнодушно. — Пусть берут его со всеми потрохами — в том виде, в каком он сейчас. Вот увидишь, как их бухгалтерам придется оплакивать убытки! А теперь к делу.
Молодой человек приготовился записывать, а Кит тем временем разглядывала себя в зеркальце пудреницы. О ней до сих пор говорят, что в свои сорок пять она выглядит как двадцатипятилетняя восходящая звезда, которую в свое время восхвалял «Голливуд рипортер»: «Кошачье изящество… Вздернутый носик, немигающие зеленые глаза, безупречные черты… Киска, угодившая в воду».
С тех пор киска вылезла из воды, отряхнулась и вскарабкалась довольно высоко — стала первым лицом на киностудии.
Однако ее по-прежнему преследовал все тот же кошачий образ.
Ее называли «женщина-кошка». Даже в деловых колонках за ней закрепилось прозвище Кошечка. «Вчерашней партнершей Пола Ньюмена в баре „Поло Лондж“ была сама Кошечка. Оба выглядели так, словно только что слопали на пару канарейку».
— Пункт пятый? — услышала она голос Девина. Проверив, не распустились ли собранные в пучок волосы, она захлопнула пудреницу.
— Итак, напряжение должно возникнуть раньше середины второго акта, иначе зритель начнет зевать от скуки.
— Ты настаиваешь, чтобы я это говорил?
Она снисходительно улыбнулась:
— Конечно, нет! Просто скажи, что напряжение лучше растянуть во времени.
Девин кивнул:
— Ты мастерица иносказания. Кит, мне до тебя далеко. Я всегда либо слишком напираю, либо занимаю оборонительную позицию. Мне страшно гладить Уоткинса против шерсти — все-таки он добился трех «Оскаров». Два из них он получил за фильмы, которые я обожал школьником.
— Эй, выше голову! — Кит похлопала его по руке. — Последние его четыре фильма не дали вообще сборов. Уоткинс к нам прислушается. Если и не согласится, то прислушается наверняка. Возьмет с собой наш списочек, подумает — и предложит свой.
— Прямо как переговоры между профсоюзом и работодателем! — вздохнул Девин.
— Совершенно верно, — серьезно сказала Кит. — Работодатели — мы, а они — работники, пусть высокооплачиваемые.
Никогда этого не забывай.
— И все же с твоей поддержкой мне было бы легче.
— Рада бы, да не могу. Мне надо поговорить с Арчером.
Первым делом я должна показать отснятый материал ему.
— Перспектива не блестящая, а?
— Энтузиазма не вызывает, это правда. Правильнее сказать, я не испытываю энтузиазма по поводу всей этой поездки.
Если только он вообще не прикроет лавочку, я тут же мчусь назад — надо срочно решать, кому предложить роль Лейси.
Эти слова прозвучали почти трагически.
— Будем надеяться, что Рейсом пойдет тебе навстречу, — подбодрил ее Девин. — Кузен все-таки.
— Арчер Рейсом никогда не придавал значения родству, — ответила Кит, задумчиво глядя на приближающиеся огни тоннеля.
После полутора недель ливней, вызвавших многочисленные оползни, Лос-Анджелес переживал не лучшие времена.
И именно тогда произошло слияние «Рейсом энтерпрайзиз» и «Горизонт пикчерс». Арчер Рейсом появился на студии без предупреждения. Он побывал повсюду — от актерских гардеробных до режиссерских бунгало — и обменялся рукопожатием буквально со всеми, вплоть до статистов и вспомогательного персонала. К моменту его появления в кабинете Кит на студии только и разговоров было, что об ожидающих ее счастливых временах, но Кит была готова и к другому повороту событий.
— Говорят, кузен, ты успел очаровать здесь всех до одного?
Он прикрыл за собой дверь.
— У меня всего два часа перед возвращением на Восточное побережье. Ты должна первой узнать о серьезных переменах, которые здесь произойдут.
— Серьезные перемены?
Он расхаживал по просторному кабинету, не обращая внимания на красочные картины студийной жизни, открывавшиеся из затемненных окон.
— Эта студия уже пять лет идет ко дну. Еще год — и ей конец.
— К твоему сведению, кузен, — тихо начала Кит, — когда я полгода назад перешла сюда с «Уорнер бразерс», моя цель как раз в том и состояла, чтобы изменить ход событий. По-моему, я не зря потратила время.
— Наши впечатления могут быть обманчивыми, девочка.
Все меняется. Если тебе хочется надежности, то ты занимаешься не своим делом.
— Именно своим! Все, что мне нужно, — это возможность осуществить мой план. Ведь ты с ним ознакомился? — Улыбка Кит была не слишком теплой. — На его претворение в жизнь потребуется два с половиной года.
Пока она говорила, Арчер придирчиво разглядывал афиши на стенах — рекламу ее старых фильмов. «Красные туфельки», «Двойное возмещение», «Жюль и Джим», «Письмо», — а затем продолжил, словно не слыша ее слов:
— Со следующего года мы начнем получать прибыль. Для этого я уволю сорок процентов руководящего состава и найму Кроуфорда со студии «БК игл». Он сколачивает немногочисленную, но крепкую команду…
— Зачем подключать Кроуфорда, раз уже есть я? Мы с ним не сработаемся.
— К этому я и клоню, Кит. Ты здесь не останешься.
Она ошеломленно взглянула на кузена:
— Но у меня контракт…
— Как ты понимаешь. Кит, я не допущу, чтобы какая-то бумажка помешала моим планам.
— Как ты понимаешь, Арчер, доверять попавшую в беду студию человеку, только что вложившему тридцать шесть миллионов В абсолютно проигрышный товар, — настоящее безумие!
Кит пригубила остывший кофе, наслаждаясь первой маленькой победой над кузеном.
— Завтра об этом узнают все, — продолжила она. — Но я рада предупредить тебя заранее. — Рейсом присел на край письменного стола. — Видимо, мистер Кроуфорд погорячился, заключив контракт с неким актером, недавно отхватившим «Оскара» за фильм на вьетнамскую тему. Позабыл, наверное, что контракт с этим солдатиком — автоматическое приглашение на роль продюсера его жены, которая не в состоянии продюсировать даже жалкий рекламный ролик, не говоря о полнометражном художественном фильме… Он не удосужился самостоятельно посетить съемочную площадку в Вайоминге: отправил туда зеленого новичка, за один день проглотившего сценарий. — Кит выдержала многозначительную паузу. — Знаешь, как это бывает? Наверное, нет. В общем, этот новичок, вместо того чтобы заняться делом, облюбовал задницу ГП. Это, к твоему сведению, главный оператор — начинай привыкать к нашей терминологии. На прошлой неделе сюда заглянул другой их главный — по сбыту. Сидя там, где сидишь сейчас ты, он признался мне, что теперь зрителя вряд ли загонишь на этот вестерн даже дубинками.
— Никто не застрахован от ошибок, — пробурчал Арчер, отводя глаза.
— Крупная и дорогостоящая ошибка…
— Ты не хуже меня знаешь. Кит, что этот бизнес — сплошная лотерея.
Теперь он был у нее в руках.
— Вот мы и сыграем. Арчи. Дай мне два года. Если «Горизонт» по-прежнему будет нести убытки, я уйду. Я согласна проработать это время бесплатно. Но уж если появится прибыль, я останусь и получу от нее долю.
В следующую пятницу семьдесят три работника «Горизонт пикчерс» получили вместе с приглашением на рождественский прием уведомления об увольнении, и «Голливуд рипортер» отметил это событие знаменательной фразой: «Пулеметчица Китти дала смертельную очередь по „Горизонту“.
Сьюзен Шалтебрандт, уверенно восседавшая за столом в своем кабинете, обитом черным деревом, встретила ее довольно радушно:
— Привет, Кит! Вижу, тебе не помешает чашечка кофе. Присядь, пока мистер Рейсом говорит по телефону.
Взяв протянутую ей чашку. Кит посмотрела на литографию у Сьюзен за спиной — изображение морской раковины на берегу — и вспомнила холодный песок пляжа у самых ступенек, звезды над головой, горячее дыхание Брендана у нее между ног, его шепот: «Ты красива, как внутренность раковины…»
В это время белая дверь кабинета отворилась и Кит оторвалась от воспоминаний. Она видела своего кузена не одну сотню раз, но сейчас снова была поражена его красотой.
— Кит!
— Арчер. «
Она крепко обняла его, он же ограничился тем, что, положив руку ей на плечо, чмокнул в обе щеки и, усадив на диван, уселся рядом, закурив свою неизменную черную сигарету.
— Отлично выглядишь, Кит, — заметил он. — По-прежнему плаваешь?
Она перевела взгляд на свою чашку и ответила:
— Раньше успевала утром, до работы, но в последнее время приходится отдавать этому вечера. Заплывы в океане помогают восстанавливать энергию. — Арчер молчал, и она продолжила:
— Когда я плаваю, меня посещают самые удачные мысли. Можно даже назвать это волшебными озарениями…
— Кстати, об озарениях. Надеюсь, «Последний шанс» уже близок к завершению?
Кит поджала губы:
— Будь уверен.
— Очень хорошо. А ты сама уверена? Как дела со слабой третьей частью?
Она прищурилась:
— Книга была отличная, картина будет не хуже.
— Это не ответ на мой вопрос.
— Третья часть не подведет, Арчер. Все будет в порядке.
Но Арчер не сдавался:
— В сценарии сцены насилия сведены к минимуму, и из-за этого действие лишается драматического напряжения. Получаются говорящие головы, Кит. Двадцать минут говорящих голов.
— На самом деле речь идет о десяти минутах, а не о двадцати, и крупные планы не обязательно вредят картине. Зритель уже пресытился насилием. Мы снимаем не «Крестного отца», Арчи, а Джей Скотт — не Френсис Форд Коппола.
— К сожалению.
Кит устремила на кузена разочарованный взгляд:
— Но это несправедливо…
— Эх, Кит… — Арчер печально покачал головой. — Ты все еще жаждешь справедливости? — Он глубоко затянулся. — Мое предложение таково: раз тебе пришлось приостановить съемку, чтобы заново подобрать исполнительницу на роль Лейси…
— Так вот зачем ты меня вызвал! — Кит вскочила с дивана. — Оказывается, на отснятый материал тебе наплевать. Тебе подавай жертвоприношение! Хочешь, чтобы я прогнала Скотти? Я этого не сделаю. Это блестящий режиссер. Его работа с актерами — вдохновляющее зрелище, и отснятый материал — яркое тому свидетельство. Нет! — Она ощетинилась, подтверждая данное ей прозвище, и ее глаза превратились в щелки. — Джей Скотт останется и будет работать дальше!
Арчер так долго в упор смотрел на Кит, что она покраснела.
— Сядь и успокойся. Никто не произнес ни слова про увольнение Скотта. Мне и в голову не могло прийти предлагать тебе уволить режиссера.
Кит села, по-прежнему не позволяя себе расслабиться.
— У тебя и без этого хватает проблем. Взять хотя бы подбор новой актрисы. Надо же выкинуть такое — смерть от передозировки наркотика прямо на съемочной площадке!
Она вздрогнула.
— Я знаком с прессой. Кит. Не припоминаю, читал ли я прежде столько ужасов про съемочный процесс.
Арчер молча достал из пачки новую сигарету, постучал по ней ногтем большого пальца, прикурил от зажигалки из слоновой кости и глубоко затянулся, что предвещало продолжение атаки.
— Я бы и бровью не повел, если бы речь шла о фильме с нищенским шестимиллионным бюджетом, но ведь мы с тобой знаем, во сколько обходится эта картина. Ты можешь честно сказать, что защищаешь наши капиталовложения?
— Я не отвечаю за газетные бредни.
— Отвечаешь! — повысил он голос. — Ты ответственна за все, что связано с производством картины — этой и всех других картин «Горизонта». Подумай о наших деньгах!
Она прищурилась:
— Кино — это тебе не зубная паста, что бы об этом ни говорили твои бухгалтеры.
Арчер только покачал головой:
— По-моему, ты совершила грубейшую ошибку — уж извини меня за такие слова. Пренебрегая мнением всех, включая своих ближайших сотрудников, ты взяла на главную роль актера, который уже отыграл свое.
— Погоди-ка… — Кит попыталась подняться, но Арчер положил ей руку на плечо.
— Мы обязаны смотреть правде в лицо. Всем известно, что Брендан Марш — погасшая звезда.
— Если человек не всегда способен правильно оценить сценарий, это еще не значит, что он разучился играть. Опомнись, Арчер! Если бы не Брандо, которому был предоставлен шанс доказать, что с ним еще не покончено, «Крестный отец» не стал бы тем, чем стал.
— У кинокритиков Брандо лишился всякого уважения, — продолжал гнуть свое Арчер.
— А что это ты вдруг стал прятаться за кинокритиков? Разве ты не знаешь, чего они стоят? Жалкая кучка людей, которые не отказываются от дармового угощения, а потом перемывают кости всем, кого только могут вспомнить!
От негодования Кит так и подскочила, Арчер же, напротив. оставался спокоен и, глядя на нее снизу вверх, терпеливо произнес:
— Знаешь, что меня тревожит, Кит? Ты тратишь на «Последний шанс» непозволительно много времени. Нельзя бросать студию на произвол судьбы.
Подойдя к вазе с тепличными пионами. Кит стала перебирать их нежные лепестки.
— Можно подумать, будто из-за «Последнего шанса» рушатся все остальные проекты… Разве «Чудесный вальс» в Сан-Диего не имел головокружительный успех? А «Прямой поток»?
У него отличная касса, поддержка критики. И потом, — она вернулась на диван, приберегая напоследок самое главное, — мне удалось возродить проект Редфорда, с которым на «Уорнер» без толку бились несколько месяцев.
— Ты спишь с Бренданом Маршем!
Кит уставилась на кузена, не зная, что сказать. Одно было ей ясно: нельзя обсуждать это здесь и сейчас.
— Ваша связь, — продолжал Арчер безжалостно, — привлекает больше внимания, чем все твои достижения, вместе взятые. Ты спуталась с человеком, имеющим репутацию безнадежного пьяницы и старого ловеласа.
— Брендан давно бросил пить и теперь безгрешен, как дитя, — возразила Кит дрожащим от обиды голосом.
— А говорят, он появляется пьяным на съемочной площадке.
— Вранье! — Она почти кричала, затем, помолчав, добавила уже спокойнее:
— Как ты можешь принимать на веру всякую чушь?
И вообще дело не в том, пьет Брендан или нет. Просто я — женщина, ты не хочешь простить мне то, что прощается в такой же ситуации мужчинам…
— Ты крутишь роман в открытую, а это непрофессионально, вот о чем разговор.
Значит, он еще не в курсе последних событий — видимо, газеты Восточного побережья не успели о них пронюхать. Зато писаки Лос-Анджелеса уже раструбили, что «Китти и ее мартовский кот разбежались после драки в подворотне».
На самом деле их связь закончилась почти два месяца назад, еще в августе, но журналисты были слишком увлечены их любовью, чтобы поверить, что все уже позади. Потом разразилась новая сенсация — гибель Монетт Новак и угроза краха «Последнего шанса». Теперь пресса пировала на остывающем пепелище. Забавно, но Кит сама не верила, что все кончено, пока не увидела подтверждение в газете.
— Ладно, придется тебя просветить, — проговорила она; голос ее слегка дрожал. — Сегодня вечером это обязательно попадет в газеты. Все кончено. Мы с Бренданом Маршем больше не встречаемся. Ты удовлетворен?
Выдавив эти слова. Кит подняла голову и взглянула на Ренсома, все это время не сводившего с нее глаз.
— Я привезла отснятый материал. Может, спустимся вниз и посмотрим?
Вся обстановка просмотрового зала Ренсома свидетельствовала о безошибочном вкусе хозяина. Перед экраном были расставлены полукруглые диванчики; задрапированные черным бархатом стены словно расступались в темноте. Кит нажала кнопку на подлокотнике кресла, давая сигнал киномеханику начинать.
На экране появилась небритая физиономия Брендана Марша. У Кит перехватило дыхание, и она перестала думать о мужчине с каменным лицом, сидевшем с ней рядом. Брендан плакал.
Как он ей дорог! А она?.. Достаточно ли она беспристрастна, чтобы вынести суждение о фильме, понять, какие эпизоды требуют переделки, какие — замены?
Рядом с Бренданом появился юноша лет семнадцати. Сцена была снята в необычном ракурсе. Смотреть было странно, но приятно: кино в чистом виде.
Дело происходило в пригородном доме. Алтея Талбот, художник-декоратор, у которой за спиной было без малого пятьдесят фильмов, на этот раз превзошла себя. Ей хватило нескольких скупых деталей, чтобы воссоздать типичную атмосферу американского дома, в котором семья прожила не одно десятилетие: афиши корриды, старые лыжи, банки из-под содовой, пожелтевшие обои, сдутые бейсбольные мячи. Юноша с мрачным видом закатал рукава клетчатой рубашки, затем пригладил волосы и заправил их за уши.
Откуда взялись эти волосы? Казалось бы, она знает каждый кадр… Вспомнила! Они действительно решили сохранить жест испуга, когда парень впервые посмел перечить отцу.
Кит сама не заметила, как из придирчивого специалиста, главы студии превратилась просто в женщину, пришедшую в кино, зрительницу, увидевшую на экране того, в кого отчаянно влюблена.
Никогда прежде она не работала с Бренданом Маршем и тем не менее, прочитав «Последний шанс», сразу поняла, что на роль Джадда Хайнса ей нужен именно он.
Ожидая, когда перед ней распахнется дверь длинного одноэтажного дома на окраине Беверли-Хиллз, Кит вспоминала телекс Арчера, пришедший из Рио: «Сомневаюсь, что Марш — тот, кто нам нужен. Настаивай на пробе».
Она улыбнулась. Кузен изволил шутить: всем известно, что оскорбительные кинопробы прекратились давным-давно, после того как на роль Скарлетт О'Хара перепробовались все звезды, от Ланы Тернер до Бетт-Дэвис. Либо Арчер не в курсе, либо ему на все наплевать.
Встречу организовал Джей Скотт, выпускник киношколы Калифорнийского университета, начинавший свой профессиональный путь с рекламы мятной жевательной резинки. Потом он шлифовал мастерство, приучаясь ограничиваться несколькими дублями и не превышать бюджет на съемках телефильмов, имевших, как ни странно, большой успех. Первая самостоятельная полнометражная картина Джея заняла шестое место среди наиболее удачных за всю историю киношколы. В результате двадцатишестилетний Джей Скотт был взят в осаду эмиссарами лучших киностудий, вообразивших, что все, к чему он ни прикоснется, превращается в золото и что лучше его поэксплуатировать, прежде чем в двадцать девять он догорит, как свечка.
Возможно, Кит была единственной, кому не пришлось обхаживать Скотта: он сам умолял ее доверить ему режиссуру «Последнего шанса».
— Скотти в кабинете с мистером Маршем, — шепотом сообщила молоденькая секретарша, после того как соизволила откликнуться на восьмой по счету звонок в дверь.
В кабинете было сумрачно — горела только лампа у кресла, стоявшего в углу напротив двери во внутренний двор. Не успела Кит привыкнуть к темноте, как к ней, словно чертик из табакерки, проворно подскочил Джей Скотт.
— Вот и наша гостья! — крикнул он, хлопнув в ладоши. — Вид, как всегда, великолепный — наверняка только что из воды. Я тебе говорил, Брендан, что она заядлая пловчиха? Не знаю никого, кроме нее, кто бы купался в океане в мае.
Кит чмокнула его в щеку, и он потянул ее к Маршу, который что-то читал, сидя в кресле. При появлении гостьи он снял очки и встал.
— Оказывается, вы еще красивее, чем в «Баркасе». Сколько прошло лет после выхода той картины? Двадцать?
Зардевшись, Кит пожала ему руку.
— Я плохо знаю арифметику.
— Напрасно, вам есть чем гордиться. Вы красивая женщина и с тех пор стали еще красивее.
Он продолжал с улыбкой разглядывать ее, и у Кит перехватило дыхание. На Марше была белая рубашка, легкая белая куртка, глаженые джинсы; а еще она заметила на его загорелой груди седые волосы. Узкие джинсы подчеркивали юношескую стройность фигуры, голубые глаза излучали тепло.
— Я всегда восхищалась вашим мастерством! — Произнеся эти слова. Кит вдруг почувствовала себя совсем молодой. Впервые за добрый десяток лет она с удовольствием представила себя в объятиях мужчины.
— Приятно слышать. Вы совсем не обязаны это говорить, и все же, какие из моих фильмов вам нравятся больше?
— «Спарринг-партнер», — ответила Кит не задумываясь. — Я выросла на островке в Персидском заливе, где не было кинотеатров, одни буровые вышки. Иногда буровикам привозили кино. Копии были отвратительные, все время рвались, но я была молода и, впервые увидев вас на экране, сразу влюбилась. Тогда я мечтала, чтобы вы были моим отцом… Кстати, об отцах! — Она заторопилась. — Как вам Джадд, отец из «Последнего шанса»?
— Представь себе, — вмешался Скотт, — как раз перед твоим приходом Брендан сказал мне, что Джадд, по его мнению, — самый выразительный мужской персонаж после Вилли Ломана из «Смерти коммивояжера»…
Кит не сводила глаз с Брендана.
— Значит, вы согласны на роль? Скотти, наверное, говорил, что я собираюсь пригласить его режиссером. Не всякая столь яркая звезда согласится сниматься у мальчишки.
— Мальчишка! — фыркнул Скотт. — Это мне нравится! Я приглашаю вас к себе, а вы…
— Давайте не будем торопиться, — тихо сказал Брендан. — Ни один из нас не относится к выродкам из Нового Голливуда, которые начинают с чего угодно, только не с обсуждения сюжета. Почему вы считаете, что мы с вами одинаково представляем себе Джадда? Вы же отдаете себе отчет, как зависит восприятие фильма от актерской интерпретации роли.
— Это о мексиканском наемнике из «Песни прерий», которого вы превратили в середине действия в транссексуала?
— Возмутительно, не правда ли?
— Да нет, — спокойно ответила Кит. — Гомосексуальность героя — единственное, что есть интересного во всей картине. И сценарий, и режиссура никуда не годятся. Насколько я понимаю, вы просто развлекались: ведь ваши контрактные обязательства с «МГМ» все равно подошли к концу.
— Какая проницательность, а. Скотта?
— Брендан, это еще не все. Она исключительно хитра. Знаете, детки, я, пожалуй, оставлю вас на пару минут наедине и пойду приласкаю свою приятельницу. Уверен, вы неплохо поладите.
— Эй, Скотти, — окликнула его Кит, — может, включишь перед уходом свет, а то темнотища — хоть глаз выколи.
Включив верхний свет. Скотт послал обоим воздушный поцелуй и закрыл за собой дверь.
— По-моему, вас вряд ли можно назвать хитрой. — Брендан усмехнулся и указал на видавший виды столик, уставленный напитками:
— Выпьете?
— Пожалуй, немного.
Он налил две рюмки. Со спины Брендан выглядел несколько неуклюже. Поставив второе кресло напротив нее, он сел, касаясь коленями ее колен.
— Вы сказали Скотту, что вам понравился Джадд, — начала Кит. — А у меня с Джаддом проблема. Я даже подумывала, не пригласить ли самого Германа — пусть выскажется насчет наших поправок. По-моему, из Джадда не получится герой.
В его взгляде появилось сомнение.
— Вы хотите сказать, что зритель станет относиться к нему плохо, когда выяснится, что он положил глаз на подружку сына?
— Отчасти. В книге Джадд не антигерой, а жертва насилия.
Но вот в фильме… При таком сценарии ни один актер не сможет сыграть его симпатичным. — Ожидая ответа. Кит пригубила бренди.
— Не знаю, правильно ли я вас понял, — задумчиво произнес Брендан. — По-вашему, фильм «Последний шанс» выиграет, а Джадд получится симпатичнее, если в конце не произойдет сыноубийства?
— Я не говорю, что мы должны переделывать конец. — Кит вздохнула. — Просто любопытно, как вы собираетесь вызвать у зрителя симпатию к себе, убийце, а не к Лейси или ее убитому возлюбленному. Как заставите их поверить в такую реплику:
«Мой бедный, жалкий сын, моя кровь! Разве ты не знаешь, что время не властно над…»
Брендан вскочил и навис над ней, так что ее взгляд уперся в пуговицу его рубашки.
— Но там же по-другому: «Мой сын, моя чертова кровь!
Неужто ты считаешь, что время способно меня принизить?» — Он выразительно положил ладонь себе на ширинку.
Кит усмехнулась:
— Я вижу, вы успели выучить роль наизусть, но это еще не решает проблемы.
— Ладно, милая. Существует единственный способ вам доказать… — Он рывком поставил Кит на ноги. — Стойте здесь.
Вы — мой сын. Не двигайтесь!
Кит безмолвно повиновалась его приказу, а он быстро вышел во двор, откуда до нее донеслись шаги, бормотание, вздохи.
Через несколько секунд в кабинет вернулся совсем другой Брендан. Прежняя атлетическая подтянутость исчезла, рубаха вылезала из мешковатых штанов, лицо покрылось потом, а волосы торчали во все стороны. Теперь этот человек выглядел так, будто только что выл на луну.
Спустя два часа Кит покинула дом Скотта, унося с собой видеозапись неожиданного экспромта. Скотт бросил своих гостей вовсе не для того, чтобы развлечь подружку: заняв позицию позади двухстороннего зеркала, висевшего над камином, он засиял происходившее в кабинете на пленку.
В тот же вечер Арчер получил от Кит ответный телекс:
«Высылаю кассету с кинопробой. Марш и Джадд Хайнс — одно лицо».
Когда погас экран и зажегся свет, Кит с удивлением увидела на винтовой лестнице спину Арчера. Черт бы его побрал!
Сьюзен Шалтебрандт присела перед ней на корточки и потрогала холодной ладонью ее лоб.
— Не принимайте это на свой счет, дорогая. У него очень важное совещание. Он просил меня поблагодарить вас от его имени за просмотр и передать, что он в кратчайший срок уведомит вас о своем решении по поводу «Последнего шанса». Кит, милочка, возьмите платок. Это разница во, времени, со мной тоже всегда так. Просто вы плохо ее переносите.
Кит высморкалась.
— Дело не в разнице, Сьюзи, а в «Последнем шансе». Вы даже не представляете, до чего это слезливая вещь — тут не обойдешься и коробкой платков…
Глава 2
Мадлон Уикс, редактор текстовой части журнала «Флэш», сидела за столиком ресторана со своей лучшей журналисткой Либерти Адамс. Мадлон было под шестьдесят, она вдовствовала, пользовалась самыми дорогими духами, жила в «Плаза» и неизменно завтракала в Зале короля Эдуарда, поэтому Либерти не удивлялась, что она воспринимает всех официантов как слуг, приставленных к ней лично. Поманив одного унизанным кольцами пальцем, Мадлон попросила:
— Будьте добры кофе, Томас. Для старушки и ее маленькой гостьи.
— Маленькая гостья обойдется без кофе, Мад.
По ее милости Либерти уже и так полночи пила кофе. Еще одна чашка — и она не выдержит.
— Что ж, тогда кофе и чай. — Мадлон повернула к Либерти свое широкое лицо, покрытое густым слоем пудры:
— Как поживаешь, ангел мой? Прекрасно выглядишь! Я всегда говорила, что тебе к лицу скромные наряды. Очень мило с твоей стороны, что ты нанесла старушке столь ранний визит. Ну, где подноготная Нормана Мейлера?
Либерти с замиранием сердца подала ей все тридцать две страницы просроченного задания, которые Мадлон положила текстом вниз не читая.
— Ты это отдаешь или предлагаешь?
Либерти зарделась и потупила взор.
— Постараюсь предложить что-нибудь пооригинальнее.
Мадлон нахмурилась и поддела край листа кроваво-красным ногтем.
— Я плачу тебе не за оригинальность, ангел мой, а за то, что у тебя лучше всего получается: за подноготную красавчиков, вытянутую элегантно и бескровно. — Она взяла принесенный ей кофе и изящно поднесла чашку к губам.
«Кровь!» — подумала Либерти и тяжело вздохнула. Ей не в чем было винить Мадлон: в конце концов, та привила ей вкус к жареным фактам, когда она была сначала студенткой, а потом секретарем во «Флэш». Семь лет назад она превратила пуританскую рубрику «Новости о знаменитостях» в самый разнузданный отдел сплетен. Эмблемой рубрики стал позорный столб; ответы красавчиков на вопросы, которые больше никто не посмел бы им задать, взахлеб читала вся страна.
Однако девять месяцев назад Либерти внезапно почувствовала непреодолимое отвращение ко всему этому и перешла на свободные хлеба. Она питала надежду начать карьеру заново, но оказалось, что не так-то легко разделаться со сложившейся репутацией — равно как и с привычками, приобретенными в журнале.
Имея дело с Мадлон, надо было запасаться терпением.
, . — Норману достается ото всех. Читатель ждет разоблачений. Наверное, то, что сделала я, окажется для вас неожиданным. А неожиданность так же щекочет нервы, как и жестокость.
— Как жаль, милочка, что ты меня бросила! Зачем ломиться в открытые двери? Заруби себе на носу: репортеру ничего не стоит растерять популярность. — Она постучала ногтем по пачке листов. — Меня ждет разочарование?
— Не из каждой метафоры в статье торчит уязвленное мужское достоинство Нормана, но чтение все равно весьма и весьма сексуальное. Так что заказывайте свою яичницу по-флорентийски и не волнуйтесь.
Мясистые плечи Мадлон слегка поникли.
— Кстати, о сексе. По твоему виду не скажешь, что ты отвыкла им заниматься. — Она щелкнула пальцами и заказала подбежавшему официанту яичницу по-флорентийски на двоих. — А теперь… — она наклонилась вперед и закурила, — я хочу мяса.
— Мяса, Мэдди? Чего нет, того нет. Теперь люди не откровенничают со мной, как бывало прежде.
— С тобой они всегда откровенны — ты ведь вылитый ангелочек с виду. Это — твое главное достоинство. Порадуй меня последними сплетнями о Кит Рейсом и этом здоровяке Брендане Марше!
Либерти пожала плечами:
— Я знаю не больше, чем пишут в газетах.
— Но ведь это ты пишешь о Кит Рейсом для «Метрополитен»?
— До нее не так легко достучаться. Я названиваю ей уже три недели, и все без толку.
— Позор, ангел мой! — Мадлон хлопнула ладонью по столу так, что зазвенела посуда. — Когда ты получила заказ? Кажется, ты должна сдавать материал уже на следующей неделе. Что-то ты не слишком расторопна.
— Дело не в этом. Вы ведь знаете, что Кит Рейсом не дает интервью.
— «Позорному столбу» — нет. Но почему бы не поговорить по душам с «Метрополитен»? Раз Френни Коппола может общаться с «Нью-Йоркером», значит. Кит Ренсом не должна отказывать «Метрополитен», поверь старушке на слово.
Либерти нахохлилась.
— Кстати, ты добралась до ее мамаши? — Мадлон налегла мощной грудью на стол. — Как мне стало известно, ты шлялась невесть где, потому и запоздала с Норманом.
— Я три недели назад вернулась с Ближнего Востока.
— Тогда нечего таращить на меня свои фиалковые глазки.
Какая она? Разве это не живая легенда? Правда, что у нее одна грудь? Говорят, вторую она сама себе оттяпала, как амазонка.
Если хочешь знать мое мнение — это уж слишком.
— Она рассказала мне изумительную историю — это все, чем я могу пока с вами поделиться. Ничего лучше я в жизни не слышала!
Мадлон округлила глаза:
— Разве ты не собираешься посвятить меня в подробности?
— Поймите, Мад, дело не в недоверии. Просто материал еще сырой…
— Но блюдо уже выпекается?
— Доходит в духовке, — уточнила Либерти с улыбкой.
— Как это вкусно — Китсия Рейсом на блюдечке!
Либерти возмущенно замахала руками:
— Она тут ни при чем!
— Дорогая, готовить надо разнообразно.
— Она серьезная художница. Ей уже семьдесят два года, и ей наплевать, что о ней подумают. Кстати, она произносит свое имя как «Киси».
— Киси-сиси… Лучше не испытывай мое терпение!
Спустя два часа, с непереваренной яичницей по-флорентийски в желудке. Либерти неслась по Пятой авеню на следующую встречу, приближаясь к бронзовому прямоугольнику «Рейсом энтерпрайзиз», восемьдесят три этажа которого, ввинчиваясь в небо, поражали даже бывалых Нью-Йоркцев. Теперь ей предстояло взять интервью у человека, создавшего все это, — Арчера Джеймса Ренсома. В полированном фасаде отражалась малютка с копной темно-рыжих волос, в красных туфельках на высоких каблуках, бледно-лиловых замшевых джинсах и такой же куртке. Стыдиться было как будто нечего.
У входа она столкнулась с двумя мужчинами в дорогих костюмах, ожесточенно спорившими о чем-то. Одного можно было с некоторой натяжкой назвать красавчиком, другой был низкорослый, тяжеловесный, с большой головой и челюстями бультерьера. Пока она проскальзывала во вращающуюся дверь, они молча, оценивающе смотрели на нее. Либерти сделала вид, что их внимание ничего для нее не значит, и они возобновили перепалку. В вестибюле она купила последний номер «Флэш» со своей статьей о новом кинофильме «Домино» и заодно спросила у киоскера, есть ли у него «Кэмел».
— Прости, рыженькая, кончились. — Он смерил ее взглядом. — С такими грудками неплохо бы позаботиться о своем здоровье.
Либерти очаровательно улыбнулась:
— Попридержи язык, а то лишишься его навсегда!
Попросив вдобавок к журналу леденцы. Либерти двинулась к лифту и тут услышала за спиной чьи-то шаги. Обернувшись, она увидела недавних спорщиков. Теперь они учтиво улыбались. Как только двери лифта открылись, Без Пяти Минут Красавчик щелкнул длинными белыми пальцами.
— Черт, забыл! Езжай один, Тони. Увидимся.
Низкорослый вошел в лифт вместе с Либерти. Она нетерпеливо покосилась на часы. Три минуты одиннадцатого. Встреча в пентхаузе была назначена ровно на десять.
Низкорослый откровенно пялился на нее, и Либерти всем своим видом изобразила безразличие. Отчего это все мужчины считают, что малышки — их достояние? Она уставилась на горящий значок «X», обозначавший экспресс между первым и пятидесятым этажами.
Где-то между пятьдесят восьмым и пятьдесят девятым этажами в кабине погас свет. Либерти услышала громкий деревянный стук. Вместо того чтобы продолжать взлет, кабина начала бесшумно падать. Это длилось недолго, скольжение вниз сменилось неподвижностью.
— Черт! — Либерти ударила ладонью по пульту, метя в красную кнопку «Вызов», и тут же из белого динамика раздался неподобающе безмятежный голос:
— В чем дело?
— В чем дело? — крикнула Либерти. — Мы падаем, вот в чем! Что-то сломалось.
— Лифты в здании находятся в образцовом техническом состоянии, — зачастил голос. — Они оборудованы многократно продублированной системой торможения. При выходе из строя первой системы…
Либерти напряглась: ее спутник схватился за грудь и часто задышал.
— ..включается вторая.
— Ничего, — сказала Либерти соседу, — не волнуйтесь. Вы же слышали: если первая… — Она не договорила.
У мужчины, казалось, глаза вот-вот вылезут из орбит Лицо его приобрело фиолетовый оттенок, шея перестала помешаться в вороте голубой оксфордской рубашки, подобно пасте, выдавленной из тюбика. Не в силах помочь себе, он судорожно пытался ослабить галстук.
— Черт! — Кабина снова стала проваливаться.
Либерти кинулась к мужчине, разорвала ворот его рубашки и шлепнулась вместе с ним на пол. Он придавил ее, но в то же мгновение на обоих стала действовать еще более могучая сила, не дававшая шелохнуться. У Либерти заложило уши. Внезапно кабина опять остановилась. Двери приоткрылись, и Либерти, увидев путь к спасению, вскочила, протягивая руку вперед. Двери опять задвинулись, придавив ей руку, потом открылись. Она отдернула руку, и двери снова захлопнулись.
— Ради Бога, помогите! — крикнула она в микрофон. — У человека сердечный приступ!
Невидимый диспетчер не отозвался. Она услышала далекий звон, деревянный стук, скрип кабины.
— Умоляю! — надрывалась Либерти. — Помогите!
Скольжение вниз только ускорилось. Диспетчер безмолвствовал. Либерти представила, как отвечавшая им дама, стремительно покинув свой пост, подобно бейсболисту, покидающему базу, мчится вниз по лестнице, чтобы поймать их перед самым концом падения…
Мужчина, дернувшись и закрыв глаза, обмяк, и Либерти ничего больше не оставалось, как только повторять шепотом обрывки всех известных ей молитв.
Наконец кабина зависла на тросах. Двери открылись, но вместо выхода Либерти увидела кирпичную стену. Из ее глаз потекли слезы. Это было даже хуже, чем смертельное падение; настоящая пытка! Кабина нырнула с открытыми дверями еще футов на шесть и снова повисла. Либерти вскрикнула: вместо кирпичной стены перед ней зиял провал.
Он угрожающе расширялся, пока она не увидела благословенный мрамор вестибюля.
— Слава Богу!
Голова мужчины неподвижно лежала на коленях у Либерти.
Она опасалась, что он умер, и боялась до него дотронуться.
— «Скорую»! — крикнула она людям внизу. — Вызовите «скорую»! — Головы задвигались и исчезли.
— Главное, не прыгайте! — крикнул кто-то.
Лифт завибрировал, словно опять собрался упасть. Либерти осторожно переместила голову мужчины на пол и, словно не слыша предостережения, прыгнула.
Отдышавшись, она произнесла:
— Он там. По-моему, у него сердечный приступ. Быстрее! — Тут Либерти услышала приближающееся завывание «скорой». — Надеюсь, он не умер…
— Нет, не умер, просто ему не очень весело.
Она подняла глаза и увидела симпатичного чернокожего с прической «афро», в белом комбинезоне с буквами «RE» на одном кармане и именем «Мелвин» на другом. Он улыбался, откровенно ею восхищаясь.
— Привет, малютка! — Улыбка стала еще шире, — Со счастливым избавлением!
Либерти встала и протолкалась к санитарам:
— Как он?
Санитар, измерявший пульс, лишь замотал головой, а двое других тут же заспешили с носилками к боковому выходу. Либерти последовала за ними на улицу. Пока они засовывали носилки в машину, она успела взглянуть в лицо своему товарищу по несчастью. Бедняга не слишком отличался от трупа.
— Я даже не знаю, как его зовут! — громко посетовала она, провожая взглядом «скорую», уже мчавшуюся против движения По Пятой авеню.
— Его зовут Тони Алварро, — подсказал кто-то. — Это один из боссов.
— Какой пост он занимает? — Репортерское нутро Либерти требовало подробностей. — Ладно, не важно. Я опаздываю. — Она метнулась обратно через вращающуюся дверь.
В этот раз лифт сработал безупречно и с шипением выпустил ее на восемьдесят третьем этаже. Либерти глубоко вздохнула и, закрыв глаза, сделала шаг наружу. В ушах все еще гудело, воспоминание о падении не отпускало ее: она казалась самой себе крохотной и бессильной.
На этот раз вместо мрамора ее встретили мини-джунгли.
Под ногами лежал толстый и мягкий, как мох, ковер, вокруг зеленела пышная растительность; к голубому октябрьскому небу за стеклянным потолком тянулись стволы толщиной в телеграфный столб. Либерти с наслаждением вдыхала целебный кедровый аромат. Услышав журчание воды, она оглянулась и увидела между огромными валунами маленький искусственный водопад. «Пожалуй, при необходимости здесь можно спрятаться и несколько дней подряд оставаться незамеченной», — пришла ей в голову неожиданная мысль.
Во влажном воздухе разнеслось ее имя:
— Мисс Адамс, мисс Адамс!
Она перевела дух, расправила плечи и отважно улыбнулась.
Из зеленой чащи выбежала блондинка среднего роста, в желтом платье, и остановилась перед ней, тяжело дыша. У блондинки был высокий лоб, напоминавший яйцо Фаберже, и серьезные глаза за очками в солидной роговой оправе.
— Мисс Адамс? Здравствуйте, меня зовут Саша. Вас к телефону. Сюда, пожалуйста.
Либерти углубилась в лес, но как только оказалась за стеклянной перегородкой, иллюзия растаяла. Теперь со всех сторон до нее доносились щелканье компьютерных клавиш и телефонные звонки. Саша провела ее мимо столов, заваленных распечатками, и показала на поблескивающий секретарский пульт.
Прежде чем взять трубку. Либерти попросила «Кэмел», чай с лимоном и валиум. Звонила Пег, ее ассистентка.
— Наконец-то! — Пег затараторила, проглатывая слова:
— Здесь настоящий сумасшедший дом! Морти Рич звонил тебе раз пять на протяжении часа. Пять раз! Угрожает судом в случае, если ты не опровергнешь то, что написала в своей статье о «Домино».
«Если бы не сработали эти дурацкие тормоза в лифте, ему пришлось бы судиться с трупом!» — подумала Либерти, но вслух лишь сказала:
— Видно, у него была тяжелая ночка.
— Ничего смешного, Либби: он настроен очень решительно, просто псих какой-то! Ты не поверишь, как он меня обзывал, — о тебе я уж не говорю… Я обещала, что ты перезвонишь ему еще до обеда.
— Все равно смешно. Пег. Ладно, проехали. — Она взяла чай и сигареты у рыжей секретарши, лицо которой напоминало вареного рака. Трубка молчала — наверняка Пег надулась. — Ладно, раз уж ты звонишь, окажи услугу. Во-первых, перенеси мой заказ на столик в чайной комнате с двенадцати дня на двенадцать тридцать, а во-вторых, позвони Виктории в «Метрополитен» и спроси, не согласится ли она встретиться со мной на полчасика позже, иначе я не успею. Еще собери мне информацию про Тони Алварро, сотрудника Арчера Ренсома.
— Какого рода информацию?
— Сама не знаю. Как насчет Кит Рейсом?
— Пока никак.
— Ты сказала, что это вопрос жизни и смерти, как я велела?
— Пыталась, но ее секретарша просто какая-то непробиваемая. «Забавно» — вот все, что я от нее услышала. Я звоню ей по пятнадцать раз на дню уже три недели. Сейчас прикину… Я позвонила ей уже раз триста! И все без толку.
Либерти вздохнула:
— Займись Алварро. Считай это главным заданием. Я хочу, чтобы вечером у меня было о нем все. Но и про Кит Рейсом тоже не забывай — мы с нее не слезем, заруби себе на носу. Эти люди никакие не шишки, что бы они о себе ни воображали. Так что можешь расслабиться. Кстати, что там о нас наговорил Морти?
Либерти не успела услышать ответ, рыжая секретарша позвала ее к Ренсому.
— Еще минуту! — Либерти нажала на рычаг и тут же набрала номер Морти Рича. Все эти неприятные переговоры были частью ее ремесла.
— Позволь, я тебе прочту… — едва услышав ее голос, без всякого вступления начал Морти.
— Я и так знаю, что написала…
— А знаешь ли ты, какой это нанесло ущерб фильму? Между прочим, до премьеры еще целых два месяца!
Либерти убрала трубку подальше от уха, после чего заговорила с Ричем, как с пациентом психиатрической лечебницы, а не с вице-президентом по рекламе в крупной кинокомпании.
И тут, подняв глаза, она увидела высокую чернокожую женщину в дымчатом костюме от Диора и с тугим узлом волос на затылке. Либерти поняла, что перед ней знаменитая тигрица. охраняющая врата Ренсома, — Сьюзен Шалтебрандт.
— Мистер Рейсом вас ждет, мисс Адамс! — произнесла Сьюзен высокомерно.
Либерти показала ей два пальца и продолжила препирательства с Морти. Она представляла его в костюме с искрой, сидящим в своем роскошном кабинете, набитом дорогими канцелярскими принадлежностями, с видом на Центральный парк. Часто лицом человека являются его персональные бланки. На розовых бланках Рича вверху было выведено большими алыми буквами «МОРТИ», а внизу добавлено сиреневым шрифтом «Рич». Дальнейших разъяснений не требовалось.
— Ты меня удивляешь. Либерти: ведь ты обедала с его женой и ребенком! — стыдил ее Морти.
— Более того, нюхала кокаин с макушки его слуги! Слуга у него — лысый карлик; неудивительно, что у него не получаются фильмы. Да у него задница вместо мозгов! — Людям нравилось, когда она давала волю языку, монастырская послушница, бранящаяся, как портовая шлюха, — что может быть пикантнее?
— Признайся, Либерти, твоя мать гордится тем, чем занимается ее дочь?
— Не знаю, Морти. Я сирота.
Короткие гудки. Информация о сиротстве всегда действовала как гром среди ясного неба. После этого дальнейшие препирательства становились невозможными.
Либерти вздохнула и послушно поплелась за дамой в костюме от Диора. Они миновали коралловый вестибюль, прошли сквозь мрачный, в бурых тонах кабинет и оказались в просторном помещении, устланном белым ковром. Две его стены были стеклянные, другие две — беломраморные. Дама оставила Либерти в центре помещения и испарилась.
Либерти заморгала, не в силах сразу привыкнуть к окружающей белизне. Ощущение было такое, будто ее без предупреждения перенесли в снежную зиму, не снабдив солнцезащитными очками.
Арчер Рейсом, восседая, как монумент, за музейным столом с мраморной крышкой, беседовал по телефону и, казалось, не обращал ни малейшего внимания на гостью. Видимо, это было наказанием за то, что она заставила его ждать. Подойдя к окну. Либерти спокойно ждала, любуясь серовато-зеленым простором среднего Манхэттена. Чтобы полюбоваться таким видом, следовало бы штурмовать крутую гору, а не ехать на лифте.
Она отвернулась от окна и поискала глазами, где бы присесть.
Опустившись на белый диванчик, Либерти вынула блокнот и записала: «Сплошная белизна. Белые вазы с белыми цветами на столах, покрытых белой эмалью, белые мраморные пьедесталы. Совершенно неделовая атмосфера: пионы, нарциссы, жасмин. Не иначе, цветы ему привозят самолетом оттуда, где сейчас весна».
Оторвав глаза от блокнота, она обнаружила, что Рейсом, продолжая разговаривать по телефону, в упор смотрит на нее. В жизни он выглядел гораздо интереснее, чем на фотографиях: волосы цвета начищенного олова, несмываемый загар богача, глаза средиземноморской синевы с длинными черными ресницами. Уголки его губ, приподнимаясь, придавали лицу учтиво-добродушное выражение. Либерти даже подумала, что не возражала бы оказаться с ним в одной постели, — это было бы отнюдь не худшим завершением журналистского задания.
Положив трубку. Рейсом встал.
— Наконец-то!
Выйдя из-за стола и приблизившись почти вплотную, он наклонился к ее руке, а затем придвинул кресло, принявшее его с солидным шипением.
— А ваши волосы не менее пышут огнем, чем ваше перо, мисс Адамс. — Он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. Один из его передних зубов был с небольшим изъяном, что делало его улыбку весьма сексуальной. Ничего удивительного — иногда магнаты небрежно относятся к своей внешности, как и ко многому другому. Рейсом насмешливо продолжал; — Я рад, что вы до меня добрались.
— Вопреки сопротивлению вашего лифта. — Она очаровательно улыбнулась.
— Мой лифт?
— Он самый. — Либерти развела руками. — Я, конечно, небольшого роста, но если бы не сработала вторая тормозная система, то стала бы еще короче.
Рейсом недоуменно приподнял брови:
— Странно!.. У меня было впечатление, что лифты в этом здании всегда работают безупречно.
— Попробуйте убедить в этом человека, который падал вместе со мной: для него дело кончилось сердечным приступом.
— Сердечный приступ? — Рейсом нахмурился.
— Совершенно верно.
Хозяин офиса заметно посуровел:
— У вас слишком беззаботный вид для женщины, только что выбравшейся из подобного переплета.
Напрасно она завела об этом речь!
— Что вы, просто я все еще в шоке.
— Полагаю, будет нелишне вам напомнить, мисс Адамс, что я не любитель давать интервью. Более того, я не отношусь к поклонникам вашего жанра.
Эта вспышка враждебности застала ее врасплох.
— Я и не причисляла вас к своим поклонникам, — пролепетала она.
— Говоря конкретнее, мне не по душе торговля сплетнями, которой вы занимаетесь. С другой стороны, я рад встрече с вами.
Вид у вас совсем не…
— Не страшный?
Он холодно усмехнулся:
— Во всяком случае, вашу дерзость можно считать данью моде и… объяснить вашей молодостью. Интересно, как относятся к вашей работе мои глубокоуважаемые родственницы? Честно говоря, я удивлюсь, если хотя бы одна из них согласится дать интервью журналу «Флэш».
Либерти зажмурилась. «Ты должна оставаться учтивой, — напомнила она себе, — даже если собеседник переходит к откровенной грубости».
— Я полагала, сэр, что секретарь поставила вас в известность: данный материал я готовлю не для «Флэш», а для «Метрополитен». Это будет психологический портрет.
Он, конечно, отлично знал, что она выполняет задание «Метрополитен», иначе ее не подпустили бы к нему и на пушечный выстрел.
— Все равно их согласие ставит меня в тупик. Кит не переносит журналистов.
— Идея принадлежит вашей тетке Китсии. У меня впечатление, что сама Кит от нее не в восторге.
Рейсом вздрогнул:
— Идея Китсии? — Голубые глаза потемнели. — Мне трудно в это поверить. — Он долго размышлял, потом вскинул голову. — Что ж, это далеко не первая ее странная выходка. — Он вдруг преисполнился желания общаться. — Может быть, перейдем к делу?
— Я благодарна вам за согласие меня принять — последнее время у вас слишком много забот…
Репсом пожал плечами. Вряд ли для него было секретом, что она намекает на статью, появившуюся двумя неделями раньше в «Уолл-стрит джорнел». Некто Гринхауз, крупный чин из Комиссии по биржам и ценным бумагам, сознался, что на протяжении многих лет получал взятки от крупных компаний, и острие его обвинений было направлено именно против «Ренсом энтерпрайзиз».
— Мисс Адамс! — Либерти оторвалась от блокнота. — Вы пришли делать намеки или задавать вопросы? — Он улыбнулся и опустил ресницы, как бы давая понять, что сейчас начнет зевать от скуки.
— Ах да, вопросы! У меня заготовлен целый список, мистер Рейсом. — Она включила диктофон.
— Полагаю, мне нет нужды напоминать вам об условиях, на которых я дал согласие на интервью, — самые общие сведения, никаких цитат.
— Можете мне доверять. — Либерти понимающе улыбнулась. — Ни слова о Комиссии по биржам и ценным бумагам.
Рейсом взял с подлокотника кресла портсигар из слоновой кости и предложил ей сигарету — без фильтра, видимо, египетскую.
— Нет, благодарю. — Она вытащила собственную. Он забрал у нее сигарету и по старомодному обычаю прикурил обе.
Журналистка и магнат дружно сделали затяжку.
— Вот, например, хороший вопрос. Охарактеризуйте вашу тетку одним словом.
Он помолчал, прежде чем ответить:
— Китсия — из тех немногих истинных оригиналок, которых осталось так мало. Вот вам и слово: «оригиналка».
— Вы хорошо ладите?
— Перестаньте, мисс Адамс. Вы же с ней встречались, так что прекрасно знаете — поладить с ней невозможно, приходится терпеть. Кстати, как вы ее нашли? Она здорова?
— Для женщины семидесяти двух лет просто отменно здорова. Потрясающее здравомыслие, капризность, уклончивость и…
Либерти отметила, с какой легкостью он перехватывает роль интервьюера.
— Да, могучий характер! Мне трудно себе представить, как моя тетка принимает на Зваре журналистку. Наверное, она заранее решила, что вы у нее в руках. Но как она будет контролировать вас теперь — на расстоянии?
— Полагаю, у нее не возникает сомнений на этот счет либо ей все равно. «Эксцентричность» — вполне подходящее определение. Еще я назвала бы ее искренней. — Говоря это, Либерти внимательно наблюдала за Ренсомом.
— Вот как? Надеюсь, вы не собираетесь публиковать ее интервью в неотредактированном виде?
Либерти постучала себя ручкой по зубам. Неужели он умеет краснеть? Поразительно!
— Я еще не решила. — Пожав плечами, она продолжила:
— Из ваших слов, мистер Рейсом, я делаю заключение, что вы с тетей теперь разговариваете?
— Мы с ней никогда и не ссорились.
— Правда? У меня другие сведения.
— Очень любопытно!..
— Не бойтесь, все хранится вот здесь. — Либерти энергично дотронулась до виска и тут же пожалела об этом, ручка осталась торчать у нее в волосах. Несмотря на старания Либерти ее вытащить, ручка застревала все больше.
Рейсом наклонился и стал ей помогать.
— Если память у вас такая же цепкая, как волосы, то мне действительно нечего опасаться. — Он наконец вытащил ручку и вернул ее гостье.
— Надо же! — Либерти тряхнула головой. — А у вас легкая рука, мистер Рейсом.
— Вам не кажется, что для такого заявления лучше подойдет «Арчер»?
— Подойдет?
— С вами надо держать ухо востро, мисс Адамс.
— Ну что ж, тогда называйте меня Либерти, Арчер. Скажите, что за человек ваша кузина Кит? Все, что я о ней знаю, почерпнуто в старых киношных журналах.
— У нее была нелегкая жизнь.
— Хотела бы я так трудно жить, чтобы в сорок пять лет выглядеть лучше, чем в двадцать пять, стать главой кинокомпании, входящей в первую семерку, и зарабатывать суммы, записываемые семизначными цифрами, да еще покорить одного из самых неотразимых исполнителей главных ролей! Вряд ли ее можно отнести к страдалицам. Хотя, конечно, быть дочерью Китсии Ренсом — тоже непростое дело.
Арчер усмехнулся:
— Да уж, Китсия — скульптор в полном смысле этого слова и крошит людей, как заготовки. Она не заставляла вас позировать?
Либерти вспомнила знакомый голос, и кожа ее покрылась мурашками.
«Стойте спокойно, не дергайтесь. Вы просто тело».
Она встрепенулась:
— Заставляла. Там так жарко, что любая одежда — сущее проклятие. Не знаю, как ей до сих пор удается выжить.
— У нее изменился обмен веществ — организм приспособился к климату. Там нельзя торопиться, иначе перегрева не избежать.
— Судя по всему, вы руководствуетесь собственным опытом. — Либерти терпеливо наблюдала, как он трогает кончиком языка выемку в переднем зубе. — Какой она была раньше, Арчер? Вы один из немногих, кто знает ее достаточно давно.
Он вскинул голову, потом ненадолго задумался и наконец заговорил:
— Мой отец и Китсия были сиротами. Сначала они жили в Париже. Отец больше увлекался приращением своего богатства, чем воспитанием десятилетней сестры. Он передавал ее на попечение знакомым, а сам ездил по Ближнему Востоку. В конце концов он переселился на Звар, оставив Китсию в Париже. Каждую весну отец привозил меня туда. Я до сих пор не могу понять, как он умудрился променять Париж на эту пыльную скалу в Персидском заливе.
Либерти пожала плечами:
— Там есть что-то… какая-то средневековая загадочность.
Я присутствовала на похоронах эмира и убедилась, что в тамошних обитателях причудливым образом сочетаются вялость и хитрость. — Она продолжала наблюдать за собеседником.
— Именно поэтому Раш, мой партнер, так умело с ними обращается. По-моему, он перенял их стиль. Мой отец тоже неплохо находил с ними общий язык. Вряд ли он возражал бы, если бы эмир со своими людьми занял его участок у него на глазах. Мне, во всяком случае, земля была ни к чему.
— А я слышала, что «Рейсом энтерпрайзиз» продала участок эмиру за кругленькую сумму. Но вернемся в Париж, к Китсии…
— Согласен. Моя тетушка когда-то была воплощенной мечтой любого парня.
— О чем же мечтает любой парень, Арчер?
— О том, что кажется кошмаром любой матери.
Либерти приподняла бровь:
— Ого, кажется, мы набрели на горячий источник…
— Вы становитесь подозрительно похожи на репортера «Флэш», Либерти Адамс.
— Бывшая разгребательница грязи никогда не сможет расстаться с вульгарными привычками. Итак, я жду продолжения.
Рейсом улыбнулся и вновь принялся за воспоминания:
— Первые семь весен своей жизни я провел в Париже у Китсии, но поскольку о моей тетке болтали невесть что, мать запретила мне с ней видеться.
— Лишить вас ежегодного баловства вашу мать побудило какое-то конкретное событие? Как ни хорош Звар, ребенку надо иногда от него отдыхать…
Покрутив головой, словно освобождаясь от слишком тугого воротника. Рейсом откинулся в кресле и не спеша заговорил:
— Когда мне было лет семь, моя мать узнала, что Китсия путешествует по Европе в качестве платной компаньонки одного восточноевропейского принца, слепого от рождения. Она водила его в казино и делала за него ставки, пока он сидел, положив руку на серебряный набалдашник своей палки. Рассказывали, что она выиграла для него немало денег. Впоследствии выяснилось, что ее спутник — вовсе не слепой и не принц, а просто ярмарочный гипнотизер. Разразился скандал.
— Представляю, как шокирована была ваша мать потом, когда Китсия родила в предоставленном ей гостевом домике ребенка от неизвестного отца. У вас есть догадки, кто отец Кит?
Либерти надеялась застать его врасплох, но надежда не оправдалась.
— Я бы предпочел не пользоваться вашим термином, хотя, конечно, мать не была в восторге. Что касается догадок насчет того, кто был отцом Кит, то я вряд ли могу это знать — с пятнадцати лет я вообще перестал бывать дома.
— Вот как? — Либерти вскинула голову. — И по какой же причине?
— Война, — лаконично ответил Ренсом.
— Понятно. — Она кивнула. — Война… Но после сорок пятого года вы вернулись на Звар?
— Нет, не вернулся. Вскоре после войны мать и отец погибли в автокатастрофе. Я виделся с Кит, когда Китсия привозила ее в Штаты.
— Предположим. Правда, мне кажется странным, что вы больше никогда не возвращались на Звар и тем не менее превратили нефтедобывающий бизнес, унаследованный от отца, в многомиллионное предприятие. Одно из ваших лучших казино расположено не где-нибудь, а именно на этом острове. Как вам все это удалось?
Он снисходительно улыбнулся:
— Мой партнер, Раш Александер, великолепно со всем этим справляется. Ближний Восток — его вотчина, и мне нет нужды принимать в этом личное участие.
— Очень удобно! Приобретя «Горизонт пикчерс», вы сблизились с двоюродной сестрой. Вы сделали это намеренно?
— Нет. Один из моих партнеров давно исследовал возможность крупного вложения в шоу-бизнес. Он уверяет, что нацелился на «Горизонт» еще до того, как Кит стала там главной.
— Раз в ее положении после этого приобретения ничего не изменилось, позволю себе предположить, что вы с ней отлично поладили…
— Да, мы оба довольны.
— И даже тем, как костерит ее пресса? Ее последние фильмы не приносят ожидаемых сборов, а о ней самой пишут больше, чем о ее фильмах. На мой взгляд, будучи ее родственником, вы должны находить это особенно оскорбительным — ведь она вам не только родня, но и глава одной из ваших дочерних фирм.
— Каковы источники ваших сведений, мисс Адамс? — В голосе Ренсома зазвучало недовольство.
— «Лос-Анджелес тайме», журнал «Тайм», «Вашингтон пост».
Чем не солидные источники?
Он сверкнул глазами.
— В любом бизнесе, а в этом тем более, бывают взлеты и падения.
— Зовите меня Либерти, Арчер. Конечно, падения бывают, но все же не такие глубокие. История с Комиссией по биржам и ценным бумагам нанесла вам большой вред. Если бы вы попробовали компенсировать убытки действиями на других фронтах, это положительно сказалось бы на курсе ваших акций.
Он не успел ответить, так как их разговор прервал телефонный звонок. Сначала Рейсом взял ближнюю трубку, потом, извинившись, перешел за стол, оставив Либерти расхаживать по кабинету, нюхать цветы и искать в этой стерильной обстановке приметы характера хозяина. Поиски оказались тщетными, если не считать кроваво-красной скульптурной композиции, прятавшейся в нише, справа от стола. Почему он убрал это красочное изделие с глаз долой? Отступив назад, она уперлась спиной в перила и, оглянувшись, увидела за собой темный провал глубиной минимум в пятьдесят футов. Вниз вела винтовая лестница. Пройдя по ней. Либерти оказалась одна среди черных стен, над которыми нависал черный потолок. Черная мебель терялась на черном полу. Единственным белым пятном (зато каким!) был здесь пятидесятифутовый киноэкран. Она поняла, что это частный просмотровый зал Арчера.
Поднявшись, Либерти убедилась, что Рейсом еще не закончил разговор. Вид у него был озабоченный, и она уже предвкушала, как станет выведывать причину перемены в его настроении, но тут взгляд ее упал на розовый мрамор, поблескивающий в противоположном углу. Казалось, композиция подсвечена изнутри. Либерти подошла ближе. Естественные прожилки на камне складывались в звезду, и она с замиранием сердца протянула руку…
— Узнаете?
Либерти вздрогнула и густо покраснела. На мгновение ей показалось, что она не сможет заговорить, поэтому звук собственного голоса явился для нее сюрпризом.
— Вещь знакомая. Оригинал Китсии Ренсом, часть ее коллекции «Драгоценности». — Либерти хихикнула, хотя ей было не до смеха. — Простите, но я вспомнила, какое название она хотела дать этой коллекции. В шестидесятые годы Музей Гуггенхайма категорически отказался от него. «Вульвы».
— Значит, тетушка не всегда добивается своего.
— Мне она сказала, что ей все равно, как это будет называться, главное, чтобы работа была представлена публике.
— Такая покорность не в ее стиле. — Ренсом помолчал. — Между прочим, Либерти, я только что узнал, что человек в лифте, у которого произошел сердечный приступ, — наш главный финансист Энтони Алварро. Сейчас он в клинике «Маунт-Синай», и врачи не уверены, что смогут его спасти.
— Какой ужас! — Она вспомнила тяжесть большой седой головы на своих коленях и мысленно упрекнула себя за бездушие.
— Не переживайте так — в этом нет вашей вины. Итак, продолжим? — Он повел ее назад к дивану.
— Я спрашивала о том, кто заправляет в «Горизонт пикчерс»…
— Правда? Отвечаю: конечно. Кит, кто же еще?
— Сомневаюсь, что это так. Например, у «Парамаунт» есть гора, у «Метро-Голдвин-Майер» — лев, у «БК» — орел, а у «Горизонта»… — Она выдержала паузу. — У «Горизонта» есть Киска Кит. Говорят, она всего лишь подставное лицо. Все основные решения принимаете вы.
— Вы, Либерти, кажется, забыли, что находитесь здесь не по заданию «Флэш». Что вы вообще знаете о Кит Ренсом?
— Что знаю? Сейчас посмотрим. — Она принялась загибать пальцы. — Ее хобби — плавание и коллекционирование старых киноафиш. У нее длинные худые ноги. Она носит сшитую на заказ модельную обувь. У нее дом на скале в Пасифик-Палисэйдс, который она называет «Клара». Она хорошо готовит. Ничего не упустила? — Либерти сжала пальцы в кулак, так что большой палец оказался между средним и указательным. — Конечно, если не считать самого основного. А все потому, что она не подпускает меня к себе и на милю.
— Разве вы вправе ее за это осуждать? Ведь вы… — Он поискал слово помягче. — В общем, ей с вашей братией не везет.
— При чем тут везение! Пресса — всего лишь люди, делящиеся своими впечатлениями с другими. Женщина вроде Кит Рейсом, медленно и упорно поднимающаяся в гору, начинавшая со статистки и превратившаяся в главу киностудии, производит на всех странное впечатление. Она загадка. Какая она — цепкая или робкая? Мне бы хотелось разобраться в этом самой, но если двигаться такими черепашьими темпами…
— Я верю в ваши способности. Либерти.
— Ох, не напрасно бы… Если бы вы знали, как упорно я ее выслеживала, — и все зря…
— Что ж, значит, надо запастись терпением.
— Но у меня руки чешутся!
— Интересно, с чего бы это?
— Так и хочется надавать кому-нибудь тумаков. Терпение?
Я лично названиваю ей ежедневно уже три недели, моя ассистентка набирает ее номер по пятнадцать раз в день.
Мы все испробовали. Может, замолвите за меня словечко? — Либерти бросила на хозяина офиса умильный взгляд, который не слишком-то подходил к ее задиристому виду.
— Такая очаровательная малютка, как вы, не должна шествовать по жизни раздавая оплеухи направо и налево! — Рейсом заговорщицки подмигнул.
— Смеетесь? Но именно этим я и занимаюсь. Кто решится дать сдачи рыжей крошке росточком в пять футов и весом в жалкие девяносто пять фунтов?
— Да еще с глазами цвета ирисов и губами, напрашивающимися на поцелуй. — Либерти покраснела до ушей. — Неужели я вас смутил?
Она тут же взяла себя в руки.
— Лучше ответьте, у вас в «Рейсом энтерпрайзиз» умещается всего один магнат?

Гаррисон Зоя - Большое кино => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Большое кино автора Гаррисон Зоя дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Большое кино своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Гаррисон Зоя - Большое кино.
Ключевые слова страницы: Большое кино; Гаррисон Зоя, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Женька